Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...ее... И возьми-ко себя в
руки... Хорошо, что болвана Мишки нет, побежал туда, а то
бы... Он с фантазией. Ну, довольно, Клим, сядь!
Самгин послушно сел, закрыл глаза, отдышался и начал
рассказывать, судорожно прихлебывая чай, стуча стаканом по
зубам. Рассказывал он торопливо, бессвязно, чувствовал, что
говорит лишнее, и останавливал себя, опаздывая делать это.
"Не следовало называть Судакова".
Марина слушала, приподняв брови, уставясь на него
янтарными зрачками расширенных глаз, облизывая губы
кончиком языка, - на румяное лицо ее, как будто изнутри,
выступила холодная тень.
- Когда парнишка придет - ты перестань об этом, -
предупредила она.
И, не отводя глаз от его лица, поправляя обеими руками
тяжелую массу каштановых волос, она продолжала
вполголоса:
- Но - до чего ты раздерган! Вот - не ожидала! Такой ты был...
уравновешенный. Что же с тобой будет, эдак-то?
Самгин пожал плечами, - тон ее был неприятен ему, а она
строговато, как старшая, начала допрашивать его:
- С женой - совсем порвал? С Дуняшей-то серьезно, что ли?
Как же и где думаешь жить? - Он отвечал ей кратко,
откровенно и, сам несколько удивляясь этой откровенности,
постепенно успокаивался.
- В своей ли ты реке плаваешь? - задумчиво спросила она и
тотчас же усмехнулась, говоря: - Так - осталась от него кучка
тряпок? А был большой... пакостник. Они трое: он, уездный
предводитель дворянства да управляющий уделами -
девчонок-подростков портить любили. Архиерей донос
посылал на них в Петербург, - у него епархиалочку отбили, а
он для себя берег ее. Теперь она - самая дорогая распутница
здесь. Вот, пришел, негодяя!
Она встала, вышла в магазин, и там тяжело зазвучали строгие
ее вопросы:
- Ты - что же - болван, забыл, что магазин запирать надобно?
А тебе какое дело? Ну - не поймали, а - тебе что?
Возвратясь, она сказала вполголоса:
- Никого не поймали. Ты, Клим Иванович, поди-ко к себе в
гостиницу, покажись там...
Самгин поднялся на ноги, изумленно спросил:
- Неужели ты думаешь..?
- Ничего я не думаю, а - не хочу, чтоб другие подумали! Ну-ко,
погоди, я тебе язвинку припудрю...
И, накладывая горячим пальцем пудру на его щеку, она
сказала:
- Если скушно будет, приезжай домой ко мне часам к шести.
Ладно? И - вздохнула.
- Разваливается бытишко наш с верха до низа. Помолчала,
точно прислушиваясь к чему-то, перебирая лальцами цепочку
часов на груди, потом твердо выговорила:
- Ну - ничего! Надоест жить худо - заживем хорошо! Пускай
бунтуют, пускай все страсти обнажаются! Знаешь, как старики
говаривали? "Не согрешишь - не покаешься, не покаешься - не
спасешься". В этом, друг мой, большая мудрость скрыта. И -
такая человечность, что другой такой, пожалуй, и не
найдешь... Значит - до вечера?
Самгин пошел домой не спеша, походкой гуляющего человека,
обдумывая эту женщину.
"Не может быть, чтоб она считала меня причастным к
террору. Это - или проявление заботы обо мне, или - опасение
скомпрометировать себя, - опасение, вызванное тем, что я
сказал о Судакове. Но как спокойно приняла она убийство!" -
с удивлением подумал он, чувствуя, что спокойствие Марины
передалось и ему.
В городе было не по-праздничному тихо, музыка на катке не
играла, пешеходы встречались редко, гораздо больше -
извозчиков и "собственных упряжек"; они развозили: во все
стороны солидных и озабоченных люде", и Самгин отметил,
что почти все седоки едут съежившись, прикрыв лица
воротниками шуб и пальто, хотя было не холодно. В доме,
против места, где взорвали губернатора, окно было заткнуто
синей подушкой, отбит кусок наличника, неприятно
обнажилось красное мясо кирпича, а среди улицы никаких
признаков взрыва уже не было заметно, только слой снега
стал свежее, белее и возвышался бугорком. Самгин покосился
на этот бугорок и пошел быстрее.
В вестибюле гостиницы его встретил очень домашний,
успокаивающий запах яблоков и сушеных грибов, а хозяйка,
радушная, приятная старушка, жалобно и виновато сказала:
- Слыхали, какое ужасное событие? Что же это делается на
земле? Город у нас был такой тихий, жили мы, никого не
обижая...
- Да, тяжелое время, - согласился Самгин. В номере у себя он
прилег на диван, закурил и снова начал обдумывать Марину.
Чувствовал off себя очень странно; казалось, что голова
наполнена теплым туманом и туман отравляет тело
слабостью, точно после горячей ванны. Марину он видел пред
собой так четко, как будто она сидела в кресле у стола.
"Почему у нее нет детей? Она вовсе не похожа на женщину,
чувство которой подавлено разумом, да и - существуют ли
такие? Не желает портить фигуру, пасует перед страхом боли?
Говорит она своеобразно, но это еще не значит, что она так же
и думает. Можно сказать, что она не похожа ни на одну из
женщин, знакомых мне".
От всего, что он думал, Марина не стала понятнее, а наиболее
непонятным оставалось ее спокойное отношение к
террористическому акту.
Ярким лунным вечером он поднимался по крутой улице
между двумя рядами одноэтажных домиков, разъединенных
длинными заборами; тесные группы деревьев, отягченные
снегов, еще более разъединяли эти домики, как бы спрятанные
в холмах снега. Дом Зотовой - тоже одноэтажный, его пять
окон закрыты ставнями, в щели двух просачивались полоски
света, ложась лентами на густую тень дома. Крыльца не было.
Самгин дернул ручку звонка у ворот и - вздрогнул: колокол -
велик и чуток, он дал четыре удара, слишком сильных для
этой замороженной тишины. Калитку открыл широкоплечий
мужик в жилетке, в черной шапке волос на голове; лицо его
густо окутано широкой бородой, и от него пахло дымом.
Молча посторонясь, он пропустил гостя на деревянные мостки
к двум ступеням крыльца, похожего на шкаф, приставленный
к стене дома. Гремя цепью, залаяла черная собака -
величиною с крупного барана. В прихожей, загроможденной
сундуками, Самгину помогла раздеться большеглазая, высокая
и тощая женщина.
- Аккуратен, - сказала Марина, выглядывая из освещенного
квадрата дверей, точно из рамы. - Самовар подашь,
Глафирушка.
В большой комнате на крашеном полу крестообразно лежали
темные ковровые дорожки, стояли кривоногие старинные
стулья, два таких же стола; на одном из них бронзовый
медведь держал в лапах стержень лампы; на другом
возвышался черный музыкальный ящик; около стены, у двери,
прижалась фисгармония, в углу - пестрая печь кузнецовских
изразцов, рядом с печью - белые двери;
Самгин подумал, что они должны вести в холод, на террасу,
заваленную снегом. Комната, оклеенная темнокрасными с
золотом обоями, казалась торжественной, но пустой, стены -
голые, только в переднем углу поблескивал серебром ризы
маленький образок да из простенков между окнами неприятно
торчали трехпалые лапы бронзовых консолей.
- Что - скушная комната? - спросила Марина, выплывая из
прихожей и остановясь на скрещении дорожек;
в капоте из кашемирских шалей она стала еще больше, выше и
шире, на груди ее лежали две толстые косы. - Вкус моего
супруга, он простор любил, а не вещи, - говорила она,
оглядывая стены. - Музыку любил, - у него таких вот
музыкальных ящиков семь было, даже ночами иногда вставал
и заводил. На фисгармонии играл. А граммофонов и гармоник
не мог выносить. "Хованщиной" очень восхищался, нарочно
ездил в столицу, послушать.
Самгин отметил, что она говорит о муже тоном девицы из
зажиточной мещанской семьи, как будто она до замужества
жила в глухом уезде, по счастливому случаю вышла замуж за
богатого интересного купца в губернию и вот благодарно, с
гордостью вспоминает о своей удаче. Он внимательно
вслушивался: не звучит ли в словах ее скрытая ирония?
Белые двери привели в небольшую комнату с окнами на улицу
и в сад. Здесь жила женщина. В углу, в цветах, помещалось на
мольберте большое зеркало без рамы, - его сверху обнимал
коричневыми лапами деревянный дракон. У стола - три
глубоких кресла, за дверью - широкая тахта со множеством
разноцветных подушек, над нею, на стене, - дорогой шелковый
ковер, дальше - шкаф, тесно набитый книгами, рядом с ним -
хорошая копия с картины Нестерова "У колдуна".
На небольшом овальном столе бойко кипел никелированный
самовар; под широким красным абажуром лампы - фарфор
посуды, стекло ваз и графинов.
- Это - дневная моя нора, а там - спальня, - указала Марина
рукой на незаметную, узенькую дверь рядом со шкафом. -
Купеческие мои дела веду в магазине, а здесь живу барыней.
Интеллигентно. - Она лениво усмехнулась и продолжала
ровным голосом: - И общественную службу там же, в городе,
выполняю, а здесь у меня люди бывают только в Новый год, да
на пасху, ну и на именины мои, конечно.
Самгин осведомился: что называет она общественной
службой?
- А я, видишь ли, вице-председательница "Общества помощи
девицам-сиротам", - школа у нас, ничего, удачная школа,
обучаем изящным рукоделиям, замуж выдаем девиц,
оберегаем от соблазнов. В тюремном комитете членствую,
женский корпус весь в моих руках. - Приподняв густые брови,
она снова и уже острее усмехнулась.
- Вот эдакие, как ты, да Кутузов, да Алеша Гогин, разрушать
государство стараетесь, а я - замазываю трещины в нем, -
выходит, что мы с тобой антагонисты и на разных путях.
Чтобы сказать что-нибудь, Самгин напомнил:
- Все дороги в Рим ведут. Курить можно?
- Кури. Я тоже курю, когда читаю.
Помолчав, разливая чай, она внезапно спросила:
- В какой Рим-то?
- В будущее, - ответил Самгин, пожав плечами.
- Ну, это не очень определенно! Я думала, скажешь: на
кладбище. По глазам ты пессимист.
Самгин ждал, когда она начнет выспрашивать его, а он тоже
спросит ее: чем она живет?
"Мне тридцать пять, ока - моложе меня года на три, четыре", -
подсчитал он, а Марина с явным удовольствием пила очень
душистый чай, грызла домашнее печенье, часто вытирала
яркие губы салфеткой, губы становились как будто еще ярче, и
сильнее блестели глаза.
- Не боишься жить на окраине одна?
- Какая же здесь окраина? Рядом - институт благородных
девиц, дальше - на горе - военные склады, там часовые стоят.
Да и я - не одна, - дворник, горничная, кухарка. Во флигеле -
серебряники, двое братьев, один - женатый, жена и служит
горничной мне. А вот в женском смысле - одна, - неожиданно
и очень просто добавила Марина.
- Скучно? - спросил Самгин, не взглянув на нее.
- Нет еще. Многие - сватаются, так как мы - дама с капиталом
и де без прочих достоинств. Вот что сватаются - скушно! А
вообще - живу ничего! Читаю. Английский язык учу, хочется в
Англии побывать...
- Почему именно в Англии?
Она усмехнулась, блеснули крупные, плотно составленные
зубы, и в глазах появилась юмористические искорки.
- А видишь ли, супруг мой дважды был там, пять лет с лишком
прожил и очень интересно рассказывал про англичан. У меня
так сложилось, что это - самый смешной, наивный и
доверчивый народ. Блаватской поверили и Анне Безант, а вот
князь Петр Кропоткин, Рюрикович, и Ницше, Фридрих - не
удивили британцев, хотя у нас Фридриха Даже после
Достоевского пророком сочли. И ученые их, Крукс, примерно,
Оливер Лодж - да разве только эти двое? - проживут
атеистами лет шестьдесят и - в бога поверуют. Хотя тут,
наверное, привычка к порядку действует, а уж где - больше
порядка, чем у бога в церкви? Верно?
- Странно ты шутишь, - сказал Самгин, раздосадованный, но и
любуясь невольно ее кокетством, начитанностью.
- Почему - странно? - тотчас откликнулась она, подняв брови.
- Да я и не шучу, это у меня стиль такой, приучилась говорить
о премудростях просто, как о домашних делах. Меня очень
серьезно занимают люди, которые искали-искали свободы
духа и вот будто - нашли, а свободой-то оказалась
бесцельность, надмирная пустота какая-то. Пустота, и - нет в
ней никакой иной точки опоры для человека, кроме его
вымысла.
- Разве ты... я думал, что ты - верующая, - сказал Самгин,
недоверчиво взглянув на лицо ее, в потемневшие глаза, - она
продолжала, легко соединяя слова:
- Печально, когда человек сосредоточивается на плотском
своем существе и на разуме, отметая или угнетая дух свой,
начало вселенское. Аристотель в "Политике" сказал, что
человек вне общества - или бог или зверь. Богоподобных
людей - не встречала, а зверье среди них - мелкие грызуны
или же барсуки, которые защищают вонью жизнь свою и нору.
По легкости, с которой ода говорила, Самгин догадывался, что
она часто говорит такие речи, и почувствовал в ее словах
нечто, заставившее его подозрительно насторожиться.
- Ты много читаешь? - спросил он.
- Я много читаю, - ответила она и широко улыбнулась,
янтарные зрачки разгорелись ярче - Но я с Аристотелем, так
же как и с Марксом, - не согласна: давления общества на
разум и бытия на сознание - не отрицаю, но дух мой - не
ограничен, дух - сила не земная, а - космическая, скажем.
Говорила она спокойно и не как проповедница, а дружеским
тоном человека, который считает себя опытнее слушателя, но
не заинтересован, чтоб слушатель соглашался с ним. Черты ее
красивого, но несколько тяжелого лица стали тоньше,
отчетливее.
- Наши Аристотели из газет и журналов, маленькие деспоты и
насильники, почти обоготворяют общество, требуя, чтоб я
безоговорочно признала его право власти надо мной, - слышал
Самгин.
Это было давно знакомо ему и могло бы многое напомнить,
но он отмахнулся от воспоминаний и молчал, ожидая, когда
Марина обнаружит конечный смысл своих речей. Ровный,
сочный ее голос вызывал у него состояние, подобное легкой
дремоте, которая предвещает крепкий сон, приятное
сновидение, но изредка он все-таки ощущал толчки недоверия.
И странно было, что она как будто спешит рассказать себя.
"Говорить она любит и умеет", - подумал он, когда она
замолчала и, вытянув ноги, сложила руки на высокой груди.
Он тоже помолчал, соображая:
"Что же она сказала? В сущности - ничего оригинального".
И спросил:
- Что ты понимаешь под словом "дух"?
- Этого не объяснить тому, в ком он еще не ожил, - сказала
она, опустив веки. - А - оживет, так уж не потребуется
объяснений.
Он не успел спросить ее еще о чем-то, - Марина снова
заговорила:
- Ты знаешь, что Лидия Варавка здесь живет? Нет? Она ведь -
помнишь? - в Петербурге, у тетки моей жила, мы с нею на
доклады философского общества хаживали, там архиереи и
попы литераторов цезарепапизму обучали, - было такое
религиозно-юмористическое общество. Там я с моим
супругом, Михаилом Степановичем, познакомилась...
Впервые она назвала имя своего мужа и снова стала
провинциальной купчихой.
- Ну - и что же Лидия? - спросил Самгин.
- Приехала сегодня из Петербурга и едва не попала на бомбу;
говорит, что видела террориста, ехал на серой лошади, в шубе,
в папахе. Ну, это, наверное, воображение, а не террорист. Да и
по времени не выходит, чтоб она могла наскочить на взрыв.
Губернатор-то - дядя мужа ее. Заезжала я к ней, - лежит,
нездорова, устала.
Марина взяла рюмку портвейна, отхлебнула и, позванивая по
стеклу ногтями, продолжала:
- Неплохой человек она, но - разбита и дребезжит вся.
Тоскливо живет и, от тоски, занимается религиознонравственным
воспитанием народа, - кружок организовала.
Надувают ее. Ей бы замуж надо. Рассказала мне, в печальный
час, о романе с тобой.
- Представляю, как она рассказала, - пробормотал Самгин.
- Очень хорошо, - ты ошибаешься, - строговато возразила
Марина. - Трогательный роман, и без виноватых. Никто не
виноват, кроме вашей молодости, - это она хорошо понимает.
- Странно, что ни у нее, ни у тебя детей нет, - неожиданно для
себя и вызывающе проговорил Самгин. Марина тотчас же
добавила:
- И у тебя нет.
Помолчали. Затем она спросила:
- А не кажется тебе, Клим Иванович, что дети - наибольше
чужие люди родителям своим?
О Лидии она говорила без признаков сочувствия к ней, так же
безучастно произнесла и фразу о детях, а эта фраза требовала
какого-то чувства: удивления, печали, иронии.
- Вот - соседи мои и знакомые не говорят мне, что я не так
живу, а дети, наверное, сказали бы. Ты слышишь, как в наши
дни дети-то кричат отцам - не так, всё - не так! А как
марксисты народников зачеркивали? Ну - это политика! А
декаденты? Это уж - быт, декаденты-то! Они уж отцам кричат:
не в таких домах живете, не на тех стульях сидите, книги
читаете не те! И заметно, что у родителей-атеистов дети -
церковники...
Самгин подумал, что все это следовало бы сказать с
некоторым задором или обидой, тревогой, а она сказала так,
как будто нехотя дразнила кого-то, а сказав - зевнула:
- Ой, извини!
Самгин встал, нервно потирая руки, похрустывая пальцами.
- Интересный ты человек...
- Спасибо, - сказала она, улыбаясь.
- Но - я тебя не понимаю...
- Потолкуем побольше - поймешь!.. К Лидии-то зайди, я
сказала, что ты здесь. Будь здоров...
В пронзительно холодном сиянии луны, в хрустящей тишине
потрескивало дерево заборов и стен, точно маленькие, тихие
домики крепче устанавливались на земле, плотнее
прижимались к ней. Мороз щипал лицо, затруднял дыхание,
заставлял тело съеживаться, сокращаться. Шагая быстро,
Самгин подсчитывал:
"Торгует церковной утварью и вольнодумничает. Хвастает
начитанностью. Ест и пьет сластолюбиво. Грубовата. Врет,
что "в женском смысле - одна", вероятно - есть любовник..."
Кроме этого, он ничего не нашел, может быть - потому, что
торопливо искал. Но это не умаляло ни женщину, ни его
чувство досады; оно росло и подсказывало: он продумал за
двадцать лет огромную полосу жизни, пережил множество
разнообразных впечатлений, видел людей и прочитал книг,
конечно, больше, чем она; но он не достиг той уверенности
суждений, того внутреннего равновесия, которыми, очевидно,
обладает эта большая, сытая баба.
"Если она читала не те книги, какие читал я, - этим еще
ничего не объясняется. Ее слова о духе - какая-то наивная
чепуха..."
В конце концов он должен был признать, что Марина
вызывает в нем интерес, какого не вызывала еще ни одна
женщина, и это - интерес, неприятно раздражающий.
На другой день он пошел к Лидии.
Она жила на углу двух улиц в двухэтажном доме, угол его был
срезан старенькой, облезло" часовней; в ней, перед аналоем,
качалась монашенка, - над черной ее фигуркой, точно
вырезанной из дерева, дрожал рыжеватый огонек, спрятанный
в серебряную лампаду. Часовня примыкала к стене дома
Лидии, в нижнем его этаже помещался "Магазин
писчебумажных принадлежностей и кустарных изделий";
рядом с дверью в магазин: выступали на панель три каменные
ступени, над ними - дверь мореного дуба, без ручки, без
скобы, посредине двери- - медная дощечка с черными
буквами: "Л. Т. Муромская".
Самгин позвонил, спрашивая себя:
"Зачем это я засоряю голову мелочами?"
Дверь открыла пожилая горничная в белой наколке на голове,
в накрахмаленном переднике; ладо у нее было желтое,
длинное, а губы такие тонкие, как будто рот зашит, но когда
она спросила: "Кого вам?" - оказалось, что рот у нее огромный
и полон крупными зубами.
На лестнице было темновато, горничная с каждым шагом
вверх становилась длиннее, и Самгину показалось, что он идет
не вверх, а вниз.
"Как в Дарьяльском ущелье..."
Сумрак в прихожей был еще более густ; горничная, сняв с него
пальто, строго сказала:
- Пройдите направо.
Самгин шагнул в маленькую комнату с одним окном; в драпри
окна увязло, расплылось густомалиновое солнце, в углу два
золотых амура держали круглое зеркало, в зеркале смутно
отразилось лицо Самгина.
"А пожалуй, верно: похож я на Глеба Успенского", - подумал
он, снял очки и провел ладонью по лицу. Сходство с
Успенским вызвало угрюмую мысль:
"Среди таких людей легко сойти с ума".
Слева распахнулась не замеченная им драпировка, и бесшумно
вышла женщина в черном платье, похожем на рясу монахини,
в белом кружевном воротнике, в дымча-1ых очках; курчавая
шапка волос на ее голове была прикрыта жемчужной сеткой,
но все-таки голова была несоразмерно велика сравнительно с
плечами. Самгин только по голосу узнал, что это - Лидия.
- Боже мой, - вот неожиданно! Хотя Марина сказала мне, что
ты здесь...
Бросив перчатки на стул, она крепко сжала руку Самгина
тонкими, горячими пальцами.
- А я собралась на панихиду по губернаторе. Но время еще
есть. Сядем. Послушай, Клим: я - ничего не понимаю! Ведь
дана конституция, что же еще надо? Ты постарел немножко:
белые виски и очень страдальческое лицо. Это понятно -
какие дни! Конечно, он жестоко наказал рабочих, но - что ж
делать, что?
Она говорила непрерывно, вполголоса и в нос, а отдельные
слова вырывались из-за ее трех золотых зубов крикливо и
несколько гнусаво. Самгин подумал, что говорит она, как
провинциальная актриса в роли светской дамы.
За стеклами ее очков он "е видел глаз, но нашел, что лицо ее
стало более резко .цыганским, кожа - цвета бумаги,
выгоревшей на солнце; тонкие, точно рисунок пером,
морщинки около глаз придавали ее лицу выражение
улыбчивое и хитроватое; это не совпадало с ее жалобными
словами.
- Он был либерал, даже - больше, но за мученическую смерть
бог простит ему измену идее монархизма.
Самгин, доставая папиросы, наклонился и скрыл невольную
усмешку. На полу - толстый ковер малинового цвета, вокруг -
много мебели карельской березы, тускло блестит бронза; на
стенах - старинные литографии, комнату наполняет
сладковатый, неприятный запах. Лидия - такая тонкая, как
будто все вокруг сжимало ее, заставляя вытягиваться к
потолку.
- Ты, конечно, тоже за конституцию? Самгин утвердительно
кивнул головой, ожидая, скоро ли иссякнет поток ее слов.
- Я - понимаю, ты - атеист! Монархистом может быть только
верующий. Нравственное руководство народом -
священнодействие...
Нет, она не собиралась замолчать. Тогда Самгин, закурив,
посмотрел вокруг, - где пепельница? И положил спичку на
ладонь себе так, чтоб Лидия видела это. Но и на это она не
обратила внимания, продолжая рассказывать о монархизме.
Самгин демонстративно стряхнул пепел папиросы на ковер и
почти сердито спросил:
- Почему ты так торопишься изложить мне твои политические
взгляды?
- Нужна ясность, Клим! - тотчас ответила она и, достав с
полочки перламутровую раковину в серебре, поставила ее на
стол: - Вот пепельница.
- Я тебя задерживаю?
- Нет, нет! Я потому о панихиде, что это волнует. Там будет
много людей, которые ненавидели его. А он - такой веселый,
остроумный был и такой...
Не найдя слова, она щелкнула пальцами, затем сняла очки,
чтоб поправить сетку на голове; темные зрачки ее глаз были
расширены, взгляд беспокоен, но это очень молодило ее.
Пользуясь паузой, Самгин спросил:
- Ты очень близка с Зотовой?
- Ради ее именно я решила жить здесь, - этим все сказано! -
торжественно ответила Лидия. - Она и нашла мне этот дом, -
уютный, не правда ли? И всю обстановку, все такое солидное,
спокойное. Я не выношу новых вещей, - они, по ночам,
трещат. Я люблю тишину. Помнишь Диомидова? "Человек
приближается к себе самому только в совершенной тишине".
Ты ничего не знаешь о Диомидове?
- Нет, - сухо ответил Самгин и, желая услышать еще чтонибудь
о Марине, снова заговорил о ней.
- Но ведь ты знал ее почти в одно время со мной, - как будто с
удивлением сказала Лидия, надевая очки. - На мой взгляд -
она не очень изменилась с той поры.
Тон ее слов показался Климу фальшивым, и сидела она так
напряженно прямо, точно готовилась спорить, отрицать чтото.
"Глупо выдумала себя и натянута на чужие мысли", - решил
Самгин, а она, вздохнув, сказала:
- Да, она такая же, какой была в девицах, - умная, искренняя,
вся - для себя. Я говорю о внутренней ее свободе, - добавила
она очень поспешно, видимо, заметив его скептическую
усмешку; затем спросила: - Не хочешь ли взять у меня книги
отца? Я не знаю, что с ними делать. Они в прекрасных
переплетах, отдать в городскую библиотеку - жалко и -
невозможно! У него была привычка делать заметки на полях, а
он так безжалостно думал о России, о религии... и вообще.
Многие надписи мое чувство дочери заставило стереть
резинкой...
- Вот как даже? - иронически воскликнул Самгин.
- Ты - тоже скептик, - тебя это не может смущать, - сказала
она, а ему захотелось ответить ей чем-нибудь резким, но, пока
он искал - чем? - она снова заговорила:
- В Крыму встретила Любовь Сомову, у дантистки, - еврейки,
конечно. Она такая жалкая, полубольная, должно быть, делала
себе аборты.
- Ее в Москве избили хулиганы, - сердито сказал Самгин.
- Да? Вот почему она такая озлобленная на все. Она была у
меня на даче, но мы с ней едва не поссорились.
Самгин тоже почувствовал, что если не уйдет, то - поссорится
с хозяйкой. Он встал.
- Ну, тебе пора на панихиду.
- Да, к сожалению. Но - ты еще зайдешь?
- Бели не уеду.
- Заходи, захода, - сказала она, сильно встряхивая руку его.
Он вынес на улицу чувство острого раздражения, которое
даже удивило его.
"Что это я, почему? Ну - противна, глупа, фальшива, а мне-то
что?"
Отыскивая причину раздражения, он шел не спеша и заставлял
себя смотреть прямо в глаза веем встречным, мысленно
ссорясь с каждым. Людей на улицах было много, большинство
быстро шло и ехало в сторону площади, где был дворец
губернатора.
"Оживлены убийством", - вспомнил он слова Митрофанова -
человека "здравого смысла", - слова, сказанные сыщиком по
поводу радости, с которой Москва встретила смерть министра
Плеве. И снова задумался о Лидии.
"Она не хотела говорить о Зотовой, - ясно! Почему?"
Дома, едва он успел раздеться, вбежала Дуняша и, обняв за
шею, молча ткнулась лицом в грудь его, - он пошатнулся,
положил руку на голову, на плечо ей, пытаясь осторожно
оттолкнуть, и, усмехаясь, подумал:
"Какие бабьи дни!."
Но видеть Дуняшу приятно было, - он спросил почти ласково:
- Ну, как ты - успешно укрощала строптивых? Отскочив от
него, она бросилась на диван, ее пестренькое лицо сразу
взмокло слезами; задыхаясь, всхлипывая, она взмахивала
платком в одной руке, другою колотила себя по груди и
мычала, кусая губы.
"Пьяная?" - подумал Самгин, повернулся спиною к ней и стал
наливать воду из графина в стакан, а Дуняша заговорила
приглушенным голосом, торопливо и бессвязно:
- Ты не имеешь права издеваться, - тебе стыдно, умник! Я ведь
- не знала...
Он посмотрел на нее через плечо, - нет, она трезва, омытые
слезами глаза ее сверкают ясно, а слова звучат уже твердо.
- Но если б и знала, все равно, что я могла сделать?
- Не понимаю, - сказал Самгин, подавая ей воду. - Что
слу
...Закладка в соц.сетях
