Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 3.
...н приятеля супруга моего,
- он очень хорошо видит, что надобно делать у нас...
- Дальнозорок, - сказал Самгин.
Подвинув ему стакан чаю, Марина вкусно засмеялась:
- Лидия - смешная! Проклинала Столыпина, а теперь -
благословляет. Говорит: "Перестроимся по-английски; в
центре - культурное хозяйство крупного помещика, а кругом -
кольцо фермеров". Замечательно! В Англии - не была,
рассуждает по романам, по картинкам.
Самгин уже привык верить ее чутью действительности, всегда
внимательно прислушивался к ее суждениям о политике, но в
этот час политика мешала ему.
- Прости, я перебиваю тебя, - сказал он.
- Что за церемонии?
- Что такое эта старушка Обоимова? Марина подняла брови,
глаза ее смеялись.
- Чем это она заинтересовала тебя?
- Нет, - серьезно! - сказал Самгин. - Она и этот ее...
- Ястребов?
- Показались мне слабоумными...
- Ну, это - слишком! - возразила Марина, прикрыв глаза. - Она
- сентиментальная старая дева, очень несчастная, влюблена в
меня, а он - ничтожество, лентяй. И враль - выдумал, что он
художник, учитель и богат, а был таксатором, уволен за
взятки, судился. Картинки он малюет, это верно.
Она вдруг замолчала и, вскинув голову, глядя в упор в лицо
Самгина, сказала, блеснув глазами:
- Впрочем, я чувствую, что ты смущен, и, кажется, понимаю,
чем смущен.
Ресницы ее дрожали, и казалось, что зрачки искрятся, голос ее
стал ниже, внушительней; помешивая ложкой чай, она
усмехнулась небрежно и неприятно, говоря:
- Ну, что ж? Очевидно - пришел час разоблачить тайны и
загадки.
Помолчав, глядя через голову Самгина, она спросила:
- Ты "Размышления Якова Тобольского", иначе - Уральца, не
читал? Помнишь, - рукопись, которую в Самаре купил. Не
читал? Ну - конечно. Возьми, прочитан! Сам-то Уралец
размышляет плохо, но он изложил учение Татариновой, - была
такая монтанка, основательница секты купидонов...
- Не понимаю, какое отношение к моему вопросу, - сердито
начал Самгин, но Марина сказала:
- Вот и поймешь.
- Что?
- Что я - тоже монтанка.
Самгин долго, тщательно выбирал папироску и, раскуривая ее,
определял, - как назвать чувство, которое он испытывает? А
Марина продолжала все так же небрежно и неохотно:
- Монтане - это не совсем правильно, Монтан тут ни при чем;
люди моих воззрений называют себя - духовными...
"Сектантка? - соображал Самгин. - Это похоже на правду.
Чего-то в этом роде я и должен был ждать от нее". Но он
понял, что испытывает чувство досады, разочарования и что
ждал от Марины вовсе не этого. Ему понадобилось некоторое
усилие для того, чтоб спросить:
- Значит, ты... член сектантской организации?
- Я - кормщица корабля.
Она сказала это очень просто и как будто не гордясь своим
чином, затем - продолжала с обидным равнодушием:
- Попы, но невежеству своему, зовут кормщиков - христами,
кормщиц - богородицами. А организация, - как ты сказал, -
есть церковь, и немалая, живет почти в четырех десятках
губерний, в рассеянии, - покамест, до времени...
Пододвигая Самгину вазу с вареньем, а другою рукой
придерживая ворот капота, она широко улыбнулась:
- Ой, как ты смешно мигаешь! И лицо вытянулось. Удивлен?
Но - что же ты, милый друг, думал обо мне?
Правая рука ее была обнажена по локоть, левая - почти до
плеча. Капот как будто сползал с нее. Самгин, глядя на дымок
папиросы, сказал, не скрывая сожаления:
- Согласись, что это - неожиданно для меня. И вообще -
крайне странно!
- Ну, разумеется! - откликнулась она. - Проще было бы, если б
оказалось, что я содержу тайный дом свиданий...
- Понятней для меня ты не стала, - пробормотал Самгин с
досадой, но и с печалью. - Такая умная, красивая. Подавляюще
красивая...
Говоря, он не смотрел на нее, но знал, что ее глаза блестят
иронически.
- Даже - подавляю? - спросила она. - Вот как?.. - И
внушительно произнесла:
- "Сократы, Зеноны и Диогены могут быть уродами, а
служителям культа подобает красота и величие", - знаешь, кто
сказал это?
- Нет, - ответил Самгин, оглядываясь, - все вокруг как будто
изменилось, потемнело, сдвинулось теснее, а Марина -
выросла. Она спрашивала его, точно ученика, что он читал по
истории мистических сект, по истории церкви? Его
отрицательные ответы смешили ее.
- Может быть, читал хоть роман Мельникова "На горах"?
- "В лесах" - читал.
- Ну, это - хорошо, что "На горах" не читают; там автор писал
о том, чего не видел, и наплел чепухи. Все-таки - прочитай.
- Чепуху? - спросил Самгин.
- Знать надобно все, тогда, может быть, что-нибудь узнаешь, -
сказала она, смеясь.
Этот смех, вообще - неуместный, задевал в Самгине его
чувство собственного достоинства, возбуждал желание
спорить с нею, даже резко спорить, но воле к сопротивлению
мешали грустные мысли:
"Она очень свободно открывает себя предо мною. Я - ничего
не мог сказать ей о себе, потому что ничего не утверждаю.
Она - что-то утверждает. Утверждает - нелепость. Возможно,
что она обманывает себя сознательно, для того чтоб не видеть
бессмыслицы. Ради самозащиты против мелкого беса..."
У нее распустилась прическа, прядь волос упала на плечо и
грудь, - Марина говорила вполголоса:
- Тогда Саваоф, в скорби и отчаянии, восстал против Духа и,
обратив взор свой на тину материи, направил в нее злую
похоть свою, отчего и родился сын в образе змея. Это есть -
Ум, он же - Ложь и Христос, от него - все зло мира и смерть.
Так учили они...
"Это, конечно, мистическая чепуха, - думал Самгин,
разглядывая Марину исподлобья, сквозь стекла очков. - Не
может быть, чтоб она верила в это".
- И радость - радения о Духе - была убита умом...
- Радение? - спросил Самгин. - Это - кажется, нечто вроде
афинских ночей или черной мессы?
- Грязная выдумка попов, - спокойно ответила Марина, но
тотчас же заговорила полупрезрительно, резко:
- До чего вы, интеллигенты, невежественны и легковерны во
всем, что касается духа народа! И сколько впитано вами
церковного яда... и - ты, Клим Иванович! Сам жаловался, что
живешь в чужих мыслях, угнетен ими...
Нахмурясь, Самгин сказал:
- Не помню... сомневаюсь, чтоб я жаловался! Но если и так, то
ведь и ты не можешь сказать, что живешь своими мыслями...
- Почему - не могу? - спросила она, усмехаясь. - Какие у тебя
основания утверждать, что - не могу? Разве ты знаешь, что
прочитано, что выдумано мною? А кроме того: прочитать -
еще не значит поверить и принять...
Она как-то воинственно встряхнулась, забросила волосы за
плечо и сказала весьма решительно:
- Ну - довольно! Я тебе покаялась, исповедовалась, теперь ты
знаешь, кто я. Уж разреши просить, чтобы все это - между
нами. В скромность, осторожность твою я, разумеется, верю,
знаю, что ты - конспиратор, умеешь молчать и о себе и о
других. Но - не проговорись как-нибудь случайно Валентину,
Лидии.
Несколько секунд она молчала, закрыв глаза, - Самгин успел
пробормотать:
- Предупреждение совершенно излишне...
- Годится, на всякий случай, - сухо откликнулась она. - Теперь
- о делах Коптева, Обоимовой. Предупреждаю: дела такие
будут повторяться. Каждый член нашей общины должен,
посмертно или при жизни, - это в его воле, - сдавать свое
имущество общине. Брат Обоимовой был член нашей общины,
она - из другой, но недавно ее корабль соединился с моим.
Вот и всё... Самгин, подумав, сказал:
- Мне остается поблагодарить тебя за доверие. - И
неожиданно для себя прибавил: - У меня действительно были
какие-то... мутные мысли!
- Если они исчезли, это - хорошо, - заметила Марина.
- Да, исчезли, - подтвердил он и, так как она молчала,
прихлебывая чай, сказал недоуменно: - Ты не обидишься, если
я скажу... повторю, что все-таки трудно понять, как ты,
умница такая...
Марина не дала ему договорить, - поставив чашку на блюдце,
она сжала пальцы рук в кулак, лицо ее густо покраснело, и,
потрясая кулаком, она проговорила глуховатым голосом:
- Я ненавижу поповское православие, мой ум направлен на
слияние всех наших общин - и сродных им - в одну. Я -
христианство не люблю, - вот что! Если б люди твоей... касты,
что ли, могли понять, что такое христианство, понять его
воздействие на силу воли...
Самгин, не вслушиваясь в ее слова, смотрел на ее лицо, - оно
не стало менее красивым, но явилось в нем нечто незнакомое
и почти жуткое: ослепительно сверкали глаза, дрожали губы,
выбрасывая приглушенные слова, и тряслись, побелев, кисти
рук. Это продолжалось несколько секунд. Марина, разняв
руки, уже улыбалась, хотя губы еще дрожали.
- Вот как рассердил ты меня! - сказала она, оправляя кружева
на груди.
Самгин сочувственно улыбнулся, не находя, что сказать, и
через несколько минут, прощаясь с нею, ощутил желание
поцеловать ей руку, чего никогда не делал. Он не мог себе
представить, что эта женщина, равнодушная' к
действительности, способна ненавидеть что-то.
"Вот как? - оглушенно думал он, идя домой, осторожно
спускаясь по темной, скупо освещенной улице от фонаря к
фонарю. - Но если она ненавидит, значит - верит, а не
забавляется словами, не обманывает себя надуманно. Замечал
я в ней что-нибудь искусственное?" - спросил он себя и
ответил отрицательно.
Все, что он слышал, было совершенно незначительно в
сравнении с тем, что он видел. Цену слов он знал и не мог
ценить ее слова выше других, но в памяти его глубоко
отчеканилось ее жутковатое лицо и горячий, страстный блеск
золотистых глаз.
"Да, она объяснила себя, но - не стала понятней, нет! Она
объяснила свое поведение, но не противоречие между ее умом
и... верованиями".
Недели две он жил под впечатлением этого неожиданного
открытия. Казалось, что Марина относится к нему суше,
сдержаннее, но как будто еще заботливей, чем раньше. Не
назойливо, мимоходом, она справлялась, доволен ли он
работой Миши, подарила ему отличный книжный шкаф, снова
спросила: не мешает ли ему Безбедов?
Нет, Безбедов не мешал, он почему-то приуныл, стад
молчаливее, реже попадал на глаза и не так часто гонял
голубей. Блинов снова загнал две пары его птиц, а недавно,
темной ночью, кто-то забрался из сада на крышу с целью
выкрасть голубей и сломал замок голубятни. Это привело
Безбедова в состояние мрачной ярости; утром он бегал по
двору в ночном белье, несмотря на холод, неистово ругал
дворника, прогнал горничную, а затем пришел к Самгину пить
кофе и, желтый от злобы, заявил:
- Подожгу флигель, - к чорту все!
- Предупредите меня об этом за день, чтоб я успел выехать из
квартиры, - серьезно и не глядя на него сказал Самгин, -
голубятник помолчал и так же серьезно. прохрипел:
- Ладно.
Вслед за тем его взорвало:
- Р-россия, чорт ее возьми! - хрипел он, задыхаясь. - Везде -
воры и чиновники! Служащие. Кому служат? Сатане, что ли?
Сатана - тоже чиновник.
Самгин пил кофе, читая газету, не следил за глупостями
неприятного гостя, но тот вдруг заговорил тише ч как будто
разумнее:
- Этот парижский пижон, Турчанинов, правильно сказал: "Для
человека необходима отвлекающая точка". Бог, что ли,
музыка, игра в карты...
Посмотрев на него через газету, Самгин сказал:
- А - голуби?
- А голубям - башки свернуть. Зажарить. Нет, - в самом деле, -
угрюмо продолжал Безбедов. - До самоубийства дойти можно.
Вы идете лесом или - все равно - полем, ночь, темнота, на
земле, под ногами, какие-то шишки. Кругом - чертовщина:
революции, экспроприации, виселицы, и... вообще - деваться
некуда! Нужно, чтоб пред вами что-то светилось. Пусть даже и
не светится, а просто: существует. Да - чорт с ней - пусть и не
существует, а выдумано, вот - чертей выдумали, а верят, что
они есть.
Он шумно встал и ушел. Болтовня его не оставила следа в
памяти Самгина.
А Миша постепенно вызывал чувство неприязни к нему.
Молчаливый, скромный юноша не давал явных поводов для
неприязни, он быстро и аккуратно убирал комнаты, стирал
пыль не хуже опытной и чистоплотной горничной,
переписывал бумаги почти без ошибок, бегал в суд, в
магазины, на почту, на вопросы отвечал с предельной
точностью. В свободные минуты сидел в прихожей на стуле у
окна, сгибаясь над книгой.
- Что читаешь? - спрашивал Самгин.
- Журнал "Современный мир", книгу третью, роман
Арцыбашева "Санин". Самгин внушал ему:
- Отвечая, не следует вставать предо мною: ты - не солдат, я -
не офицер.
- Хорошо, - сказал Миша и больше не вставал, лишив этим
Самгина единственной возможности делать ему выговоры, а
выговоры делать хотелось, и - нередко. Неосновательность
своего желания Самгин понимал, но это не уменьшало
настойчивости желания. Он спрашивал себя:
"Что неприятно мне в этом мальчишке?" И нашел, что
неприятен прямой, пристальный взгляд красивых, но
пустовато светлых глаз Миши, взгляд - как бы спрашивающий
о чем-то, хотя и почтительно, однако - требовательно. Все
чаще бывало так, что, когда Миша, сидя в углу приемной,
переписывал бумаги, Самгину казалось, что светлые
прозрачные глаза следят за ним.
- Затвори дверь ко мне в кабинет, - приказывал он.
Еще более неприятно было установить, что его отношение к
Мише совпадает с отношением Безбедова, который смотрел на
юношу, дико выкатывая глаза, с неприкрытой злостью и
говорил с ним презрительно, рычащими словами.
"Не стоит обращать на это внимания", - уговаривал он себя. От
этих и вообще от всех мелких мыслей его успешно отвлекали
размышления о Марине. Он пытался определить: проще или
сложнее стало его отношение к этой женщине? То, что ему
казалось в ней здравым смыслом, - ее деловитость,
независимая и даже влиятельная позиция в городе, ее
начитанность, - все это заставляло его забывать, что Марина -
сектантка, какая-то "кормщица", "богородица". Он решил, что
это, вероятно, игра воли к власти, выражение желания кем-то
командовать, может быть, какое-то извращение
сладострастия, - игра красивого тела.
"Идол", - напоминал он себе.
Но этому противоречил взрыв гнева, которым она так
поразила его.
"Она тверда и неподвижна, точно камень среди ручья; тревоги
жизни обтекают ее, не колебля, но - что же она ненавидит?
Христианство, сказала она".
Все чаще ему казалось, что знакомство с Мариной имеет для
него очень глубокое, решающее значение, но он не мог или не
решался определить: какое именно?
"Я слишком много думаю о ней и, кажется, преувеличиваю,
раздуваю ее", - останавливал он себя, но уже безуспешно.
На-днях она сказала ему:
- Утихомирится житьишко, - поеду за границу, посмотрю - что
такое? В Англию поеду.
Было очень трудно представить, что ее нет в городе. В час
предвечерний он сидел за столом, собираясь писать
апелляционную жалобу по делу очень сложному, и, рисуя
пером на листе бумаги мощные контуры женского тела,
подумал:
"Будь я романистом..."
Начал он рисовать фигуру Марины маленькой, но постепенно,
незаметно все увеличивал, расширял ее и, когда испортил весь
лист, - увидал пред собой ряд женских тел, как бы
вставленных одно в другое и заключенных в чудовищную
фигуру с уродливыми формами.
"Да, будь я писателем, я изобразил бы ее как тип женщины из
новой буржуазии".
Перевернув испорченный лист, он снова нарисовал Марину,
какой воображал ее, дал в руку кадуцей Меркурия, приписал
крылышки на ногах и вдруг вспомнил слова Безбедова об
"отвлекающей точке". Бросив перо, он снял очки, прошелся по
комнате, закурил папироску, лег на диван. Да, Марина
отвлекает на себя его тревожные мысли, она - самое
существенное в жизни его, и если раньше он куда-то шел, то
теперь остановился пред нею или рядом с ней. Он предпочел
бы не делать этого открытия, но, сделав, признал, что - верно:
он стал относиться спокойнее к жизни и проще, более
терпимо к себе. Несомненно - это ее влияние. Самгин
вздохнул, поправил подушку под головой. У стены, на стуле,
стояло небольшое, овальное зеркало в потускневшей золотой
раме - подарок Марины, очень простая и красивая вещь;
Миша еще не успел повесить зеркало в спальной. Сквозь
предвечерний сумрак Самгин видел в зеркале крышу флигеля
с полками, у трубы, для голубей, за крышей - голые ветви
деревьев.
Отражалось в зеркале и удлиненное, остробородое лицо в
очках, а над ним - синенькие струйки дыма папиросы; они
очень забавно ползают по крыше, путаются в черных ветвях
дерева.
"Чем ей мешает христианство? - продолжал Самгин
обдумывать Марину. - Нтет, это она сказала не от ума, - а
разгневалась, должно быть, на меня... В будущем году я тоже
съезжу за границу..."
Дым в зеркале стал гуще, перекрасился в сероватый, и было
непонятно - почему? Папироса едва курилась. Дым краснел, а
затем под одной из полок вспыхнул острый, красный огонь, -
это могло быть отражением лучей солнца.
Но Самгин уже знал: начинается пожар, - ленты огней с
фокусной быстротою охватили полку и побежали по коньку
крыши, увеличиваясь числом, вырастая; желтые, алые,
остроголовые, они, пронзая крышу, убегали всё дальше по
хребту ее я весело кланялись в обе стороны. Самгин видел, что
лицо в зеркале нахмурилось, рука поднялась к телефону над
головой, но, не поймав трубку, опустилась на грудь.
"Пожар, - строго внушил он себе. - Этот негодяй - поджег".
Не отрывая глаз от игры огня, Самгин не чувствовал
естественной в этом случае тревоги; это удивило его и
потребовало объяснения.
"Первый раз вижу, как возникает пожар, - объяснил он. -
Нужно позвонить".
Но - не пошевелился. Приятно было сознавать, что он должен
позвонить пожарной команде, выбежать на двор, на улицу,
закричать, - должен, но может и не делать этого.
"Могу, - сказал он себе и улыбнулся отражению в зеркале. -
Дела и книги успею выбросить в окно".
Но все-таки он позвонил; из пожарной части ему сказали
кратко и сердито:
- Знаем.
Зеркало, густо покраснев, точно таяло, - почти половина
хребта крыши украсилась огнями, красные клочья отрывались
от них, исчезая в воздухе.
Когда Самгин выбежал на двор, там уже суетились люди, -
дворник Панфил и полицейский тащили тяжелую лестницу,
верхом на крыше сидел, около трубы. Безбедов и рубил тес. Он
был в одних носках, в черных брюках, в рубашке с
накрахмаленной грудью и с незастегнутыми обшлагами;
обшлага мешали ему, ерзая по рукам от кистя к локтям; он
вонзил топор в крышу и, обрывая обшлага, заревел:
- Воды-ы!
"Испугался, идиот, - подумал Самгин. - Или жалко стало?"
К Безбедову влез длинный, тощий человек в рыжей фуфайке,
как-то неестественно укрепился на крыше и, отдирая доски
руками, стал метать их вниз, пронзительно вскрикивая:
- Бер-регись, бер-регася-а!
А рядом с Климом стоял кудрявый парень, держа в руках
железный лом, я - чихал; чихнет, улыбнется Самгину и, мигая,
пристукивая ломом о булыжник, ждет следующего чиха. Во
двор, в голубоватую кисею дыма, вбегали пожарные, влача за
собою длинную змею с медным жалом. Стучали топоры,
трещали доски, падали на землю, дымясь и сея золотые искры;
полицейские пристав Эгге уговаривал зрителей:
- Разойдитесь, господа!
Серебряная струя воды выгоняла из-под крыши густейшие
облака бархатного дыма, все было необыкновенно оживлено,
весело, и Самгин почувствовал себя отлично. Когда подошел к
нему Безбедов, облитый водою с головы до ног, голый по пояс,
он спросил его:
- Голуби - погибли? Безбедов махнул рукой.
- К чорту! А я собрался в гости, на именины, одеваюсь и -
вот... Все задохнулись, ни один не. вылетел.
Лицо у него было мокрое, вся кожа как будто сочилась
грязными слезами, дышал он тяжело, широко открывая рот,
обнажая зубы в золотых коронках.
- Как это случилось? - спросил Самгин, неожиданно для себя
строгим тоном.
Безбедов, поднимаясь на крышу, проворчал:
- Не знаю. Огонь - вор. И, плюнув, повторил:
- Вор.
Чувствовалось, что Безбедов искренно огорчен, а не
притворяется. Через полчаса огонь погасили, двор опустел,
дворник закрыл ворота; в память о неудачном пожаре остался
горький запах дыма, лужи воды, обгоревшие доски и, в углу
двора, белый обшлаг рубахи Безбедова. А еще через полчаса
Безбедов, вымытый, с мокрой головою и надутым, унылым
лицом, сидел у Самгина, жадно пил пиво и, поглядывая в окно
на первые звезды в черном небе, бормотал:
- Вот увидите, завтра Блинов с утра начнет гонять, чтобы
подразнить меня...
Самгин давно не беседовал с ним, и антипатия к этому
человеку несколько растворилась в равнодушии к нему. В этот
вечер Безбедов казался смешным и жалким, было в нем даже
что-то детское. Толстый, в синей блузе с незастегнутым
воротом, с обнаженной белой пухлой шеей, с безбородым
лицом, он очень напоминал "Недоросля" в изображении
бесталанного актера. В его унылой воркотне слышалось нечто
капризное.
"Нет" он не поджигал, неспособен", - решил Самгин, слушая.
- Завидую вам, - все у вас продумано, решено, и живете вы у
Христа за пазухой, спокойно. А вот у меня - бури в душе...
Самгин улыбался, заботясь вежливо, чтоб улыбки казались не
очень обидными. Безбедов вздохнул.
- К этому пиву - раков бы... Да, бури! Дым и пыль. Вот - вы
людей защищаете, в газете речь вашу хвалили. А я людей - не
люблю. Все они - дрянь, и защищать некого.
- Ну, полноте! - сказал Самгин, - вовсе вы не такой свирепый...
- Такой! - возразил Безбедов, хлопнув ладонью о подоконник,
сморщился и замотал ладонью в воздухе, чтоб охладить ее. -
Мне, знаете, следовало бы террористом быть, анархистом, да
ленив я, вот что! И дисциплина там у них, казарма...
В его стакан бросилась опоздавшая умереть муха, - вылавливая
ее из пены мизинцем, он продолжал, возбуждаясь:
- Хороших людей я не видал. И не ожидаю, не хочу видеть. Не
верю, что существуют. Хороших людей - после смерти делают.
Для обмана.
- Расстроила вас потеря голубей, вот вы и ворчите, - заметил
Самгин, чувствуя, что этот дикарь начинает надоедать, а
Безбедов, выпив пиво, упрямо говорил, глядя в пустой стакан:
- Маркович, ювелир, ростовщик - насыпал за витриной мелких
дешевеньких камешков, разного цвета, а среди них бросил
пяток крупных. Крупные-то - фальшивые, я - знаю, мне это
Левка, сын его, сказал. Вот вам и хорошие люди! Их
выдумывают для поучения, для меня:
"Стыдись, Валентин Безбедов!" А мне - нисколько не стыдно.
Встряхнув головою и глядя в упор на Самгина, он вызывающе
просипел:
- Не стыдно.
- Ну, если б не стыдно было, так вы - не говорили бы на эту
тему, - сказал Самгин. И прибавил поучительно: - Человек
беспокоится потому, что ищет себя. Хочет быть самим собой,
быть в любой момент верным самому себе. Стремится к
внутренней гармонии.
- Гармония - гармонией, а - кто на ней играет? - спросил
Безбедов, широко и уродливо усмехаясь. Самгин нахмурился,
говоря:
- Плохой каламбур.
- А если я не хочу быть самим собой? - спросил Безбедов и
получил в ответ два сухих слова:
- Ваша воля.
Несколько секунд Безбедов молчал, разглядывая собеседника,
его голубые стеклянные зрачки стали как будто меньше,
острей; медленно раздвинув толстые губы в улыбку, он сказал:
- Ну - вас не обманешь! Верно, мне - стыдно, живу я, как скот.
Думаете, - не знаю, что голуби - ерунда? И девки - тоже
ерунда. Кроме одной, но она уж наверное - для обмана!
Потому что - хороша! И может меня в руки взять. Жена была
тоже хороша и - умная, но - тетка умных не любит...
Он прервал свою речь, так хлопнув губами, точно откупорил
бутылку, быстро взглянул на Клима и, наливая пиво в стакан,
пробормотал:
- Они ссорились. Тетка и жена...
"Пьянеет", - отметил Самгин и насторожился, ожидая, что
Безбедов начнет говорить о Марине. Но он, сразу выпив пиво,
заговорил, брызгая пеной с губ:
- А может быть, о стыде я зря говорю, для приличия.
Арцыбашева - читаете? Вот это честный писатель, небывало
честный! Он, по-моему, человека из подполья, - Достоевскогото
человека, - вывел на свободу окончательно. Он прямо
говорит: человек имеет право быть мерзавцем, это - его
естественное назначение. Цель жизни - удовлетворение всех
желаний, пусть они - злые, вредные для других, наплевать на
других! Драка будет? Все равно - деремся! А искренний
человек, сильный человек - всегда мерзавец, с общепринятой
кочки зрения. Кочку эту выдумали слабенькие дураки для
самозащиты. Вот как он говорит!
Все это он сказал не свойственно ему быстро, и Самгин
догадался, что Безбедов, видимо, испуган словами о Марине.
- Я не читал "Санина", - заговорил он, строго взглянув на
Безбедова. - В изложении вашем - роман его - грубая ирония,
сатира на индивидуализм Ницше...
- Ну, - чорт его знает, может быть, и сатира! - согласился
Безбедов, но тотчас же сказал: - У Потапенко есть роман
"Любовь", там женщина тоже предпочитает мерзавца этим...
честным деятелям. Женщина, по-моему, - знает лучше
мужчины вкус жизни. Правду жизни, что ли...
"Сейчас - о Марине", - предупредил себя Самгин, чувствуя,
что хмельная болтовня Безбедова возрождает в нем антипатию
к этому человеку. Но выжить его было трудно, и соблазняла
надежда услышать что-нибудь о Марине.
Он встал, прошелся по комнате и, остановясь перед книжным
шкафом, закурил папиросу. Безбедов, качаясь на стуле,
бормотал:
- Сатира, карикатура... Хм? Ну - и ладно, дело не в этом, а в
том, что вот я не могу понять себя. Понять - значит поймать. -
Он хрипло засмеялся. - Я привык выдумывать себя то - таким,
то - эдаким, а - в самом-то деле: каков я? Вероятно -
ничтожество, но - в этом надобно убедиться. Пусть обидно
будет, но надобно твердо сказать себе: ты - ничтожество и -
сиди смирно!
Самгин невольно и крепко прикусил мундштук папиросы,
искоса взглянул на карикатурную фигуру Безбедова и,
постукивая пальцами по стеклу шкафа, мысленно выругался:
"Скотина".
- Даже хочется преступление совершить, только бы
остановиться на чем-нибудь, - честное слово!
- Вот как, - неопределенно и негромко сказал Самгин,
чувствуя, что больше не может терпеть присутствие этого
человека.
- Уверяю вас, - откликнулся Безбедов. - Мне очень трудно,
особенно теперь...
- Почему - теперь?
- Есть причина. Живу я где-то на задворках, в тупике. Людей -
боюсь, вытянут и заставят делать что-нибудь... ответственное.
А я не верю, не хочу. Вот - делают, тысячи лет делали. Ну, и -
что же? Вешают за это. Остается возня с самим собой.
Самгин кашлянул и сказал, не отходя от шкафа:
- У меня голова разболелась...
- От дыма, - пояснил Безбедов, качнув головой.
- Пойду, пройдусь.
- Валяйте, - разрешил Безбедов и, вставая со стула,
покачнулся. - Ну - и я пойду. Там у меня вода протекла...
Ночую у девок, ничего...
Он пошел к двери, но круто повернулся, направляясь к
Самгину и говоря голо
...Закладка в соц.сетях
