Жанр: Боевик
Дрон 1-3.
...сохранение деньги
куда проще, чем получить их обратно. Особенно по кредитке, пока еще редкой в
родном Отечестве, как Птица-Говорун. Или - уже редкой: ведь, как писал
классик, всех Говорунов истребили.
Процедура изъема денег, вложенных лично Димой Крузенштерном на мою
кредитку в крупнейшем банке Москвы, заняла почти четыре часа. Я выписал
довольно крупную сумму и всерьез опасался, что таковой в банке не окажется:
наличные рубли были в дефиците, о чем я узнал по надписи на окошечке обмена
валюты.
Хорошо еще, что я загодя, в троллейбусе, догадался достать паспорт из
джинсового кармана и кое-как расправить, дабы придать индивиду на фото хотя
бы кое-какое сходство с оригиналом. Кроме того, я, наверное, разучился
расписываться. В банке я оставил не менее тридцати своих автографов, пока
вышло нечто, похожее на подпись. Но и это не помогло: хорошо одетый
сорокалетний клерк уныло появлялся в окошечке, уходил что-то запрашивать,
появлялся снова, исписывал кучу бумаг, исчезал, появлялся... У меня даже
возникло подозрение, что дядька просто-напросто валяет ваньку: никуда он не
ходит и никого ни о чем не запрашивает, а просто курит втихаря на черной
лестнице, тянет время, ожидая конца рабочего дня, чтобы объявиться снова в
окошечке за пять минут до "звонка" и, радостно потирая руки и гримасничая,
произнести детскую дразнилку: "Обманули дурака на четыре кулака!"
Охранники в цивильном поглядывали на меня уже с явным неодобрением и
излишней строгостью; да я и сам уже начал сомневаться: уж не подделал ли
вице-президент "Континенталя" эту кредитку из той же детской шалости?
Мысли о гибели Димы Крузенштерна настигали меня смертной тоской, но я
гасил, блокировал их на подлете: мучить себя ими, когда дело еще предстоит
значит свалиться в идиотскую истерику и завалить задание Димино задание. Оно
было для него важным, и я его выполню. Второе я поставил себе сам: найти
убийц Круза. И исполнителей, и заказчиков. Причины "приказа на ликвидацию"
меня интересовали лишь в той степени в какой это помогло бы мне вычислить
этих людей.
Казалось бы, какое мне дело до всех этих дрязг? Свою бы шкуру спасти или
хотя бы отмыть. Восседая в мягком кресле в презентабельном зале банка я не
забывал о том, что меня разыскивают по обвинению по меньшей мере в трех
убийствах, и виной тому - непонятные и ненужные мне разборки банкиров
которые и банкуют: тасуют неизвестную мне колоду Дела до их денег мне точно
никакого, так с чего бы упираться? Куда как проще сдаться под могучую
"крышу" генерала Крутова и опосля всех прояснений, пусть не сразу, пусть
через год или два, зажить мирной сапой переводчиком с иностранного или, на
худой конец консультантом аналитического еженедельника "Копай глубже".
Но я так не поступлю. Да, мне плевать на банкирские разборки, мне плевать
на многое теперь, но... Дима был моим другом, и я найду его убийц. Когда-то
один поэт сказал о другом: "невольник чести". Нет ничего праведней такой
неволи, ибо только она есть и истинная воля, и истинная ценность, и высшая
целесообразность. В Евангелии сказано просто: "Кто душу свою положит за
други своя, тот спасет ее".
Деньги мне выдали-таки до закрытия. Чему я был несказанно рад. Кое-как
распихал пачки крупных купюр по карманам куртки. В глазах клерка прочел
тихую собачью тоску: то ли он, как шестеренка банковского механизма,
искренне переживал, что, невзирая на все проволочки, с деньгами
пришлось-таки расстаться... То ли оттого, что сидеть ему на этом стуле еще
лет пятнадцать - двадцать до пенсии и упорного геморроя, считая чужие
деньги, делая богаче то клиентов, то банкиров, и тихо так окочуриться потом,
став никому не нужной отработанной деталькой, которую заменить окажется
легче легкого. А кто говорил, что мир проклятого капитализма - это варенье с
сахаром и без хлеба? Волчьи законы? Скорее - человечьи. Как у Омара Хайяма?
Я мир сравнил бы с шахматной доской:
То день, то ночь. А пешки - мы с тобой.
Подвигают, притиснут - и побили,
И в темный ящик сунут на покой.
Ну а мне в ящик пока рановато, и я решил легализоваться в славном
Покровске по всем правилам. Вышел на главную улицу города - проспект
Калинина - и начал последовательно обходить магазин за магазином, скупая
все, что нужно лицу свободной профессии для творческой командировки в не
самой дальней российской глубинке. Я решил стать модным московским
художником-неформалом, достаточно покупаемым, чтобы сорить деньгами и вести
свободный образ жизни, и достаточно неформальным, чтобы местные трудяги
кисти и холста не заподозрили неладное, ибо если во мне и умер художник, то
абсурдист, и девушку с веслом я могу изобразить только пунктирно: весло
отдельно, мухи отдельно, а что до девушки... Да и девушка ли она?
А неформал-нонконформист тем и отличается от маститого раба сурика и
ерика, что может рисовать чем придется, на чем придется либо создавать в
глубине творческой личности озарение под названием "Композиция номер пять".
Или даже "пять с половиной". В том и пуля. И в славный городок Покровск я
прибыл напитаться глубокими культурными традициями. Чем не легенда? Красиво,
добротно, хорошо. Понятно, до первого шухера.
Тем самым за пару часов я обзавелся не только парой размашистых
творческих пиджаков, широкими штанами, из каждой штанины которых собирался
доставать что-нибудь молоткастое и серпастое, типа штопора и абсента,
набором карандашей, мелков и темперы, вместительным иноземным саквояжем,
куда и забросил все барахло, и наплечной сумкой. Затем завернул в блестящее
красивыми фигурными фонарями и пахнущее свежим ремонтом агентство
недвижимости и за пару минут довольно дорого сторговал квартирку со всеми
удобствами и мебелью и чудным видом на макаронный цех. Уже кое-как
устроившись, зашел в рекомендованный мне самый фешенебельный салон
Покровска, где превратил бородку в продуманную творческую небритость, ибо в
запущенном виде она сильно диссонировала с остриженной под "бокс" головой.
Для завершенности художественного образа хотел было приобрести парусиновые
туфли и трубку, но во-первых, я не знаю, что такое парусина, а в-седьмых, и
без трубки будет перебор. Как гласит народная мудрость: ты, чудак,
выпендривайся, да знай меру. Не то могут и накостылять.
Нет, была и чисто киношная мысль: покрутиться по рынкам, потереть с
братанками и выцыганить себе какой-никакой шпалер для уверенности в
завтрашнем дне, но мысль эту отбросил как вздорную. Во-первых, терпеть не
могу любой секонд-хэнд, а поношенное оружие в особенности: и не только
потому, что ствол может оказаться грязнее грязи; "ТТ" б/у напоминает мне
порой собаку бультерьера, взятого трехлеткой непонятно из какого питомника и
потому непонятно в какой момент этот друг неизвестного человека запросто
вцепится в твою глотку. Во-вторых, оружие есть продолжение тебя самого, и
подбирать его нужно тщательно и здраво, если, конечно, позволяют условия. Ну
и в-третьих, если ты на "холоде" и тебе понадобилась пушка, значит, ты или
псих и тебя пора эвакуировать, или твои дела плохи настолько, что
использовать эту пушку ты можешь только с единственной разумной целью:
застрелиться.
Привязавшись к местности, я начал интуичить. День, два, три, неделю...
Штудировал местную прессу и балдел от передовиц типа "Пора зеленой жатвы":
"С энтузиазмом приступили работники агрофирмы "Заветы Ильича" к зеленой
жатве. Накосить по двести кило-" граммов сена на неудобьях - такие
обязательства взял на себя каждый труженик. Мы разговорились с бригадиром
полеводов, Настасьей Степановной Печкиной..."
Вот тогда и посетила меня впервые мысль: "Иде я нахожуся?!" В славном
городе Покровске за последнее время сборная по волейболу вышла в отборочных
соревнованиях третьей лиги группы "В" во второй круг; народный ансамбль
ложкарей в зональном смотре занял почетное четвертое место; выставка
пожарной техники прошла в минувший выходной на центральной площади города;
турпутевки на Кипр подешевели; новая партия тряпья секонд-хэнд из Германии
успешно продается во дворце имени 50-летия Великого Октября по самым
бросовым ценам: в продаже все, даже трусы.
А новостные программы ЦТ обещают то потоп, то пожар, то конец света.
Причем на фоне сотрясающей страну инфляции и долларового кризиса. Да и чего
стоит загадочная улыбка Джоконды рядом с ухмылкой толстощекого Франклина на
зеленой купюре?.. Поменяв лысого Вовочку на вальяжного Бенджамина, страна
таращит гляделки на его скрытный лик - все же самый непостижимый политик
Америки времен войны за независимость, добывавший деньги и оружие в Европах
в обмен на большое личное обаяние и объегоривший вчистую британскую
Интеллидженс сервис! Потому что играл на деньги. А уж чем кропил колоду -
Бог весть...
Что еще? Ну да... Прокладки становятся все шире, бабам нашим живется все
суше, мужикам - слаще от "сникерсов", а что до братьев меньших, то кот Борис
все никак не обожрется сухого корма, в коем, помимо витаминов, столько
стимулирующих добавок, что он временами даже шалит!
Вот провинция и защищается от этого бреда лениво и привычно: ансамблем
ложкарей, шахматным турниром памяти дважды героя соцтруда Кукуева и прочим
жизненным кипятком. Ну а особо зажиточные завсегда смогут махануть на тот же
Кипр по сниженным ценам.
Все это мило и славно. Вот только к моим баранам никак не относится. Все
предприятия покровской оборонки или стоят мертво, или работают вполнакала,
без огонька, аки лампочка Ильича имени Ленина в период разрухи. Что здесь
делить, кому и с кем? Что хотел сообщить мне Дима?
Все заводы при ближайшем рассмотрении оказались чистой фикцией: завести
их не смог бы и сам Генри Форд!
Правда проста как Божий день и горька.
За дюжину лет произошло разрушение того главного, что и составляет
национальное или, как говорили раньше, общенародное богатство, что отстроила
когда-то страна "всем миром" ценой немыслимых, невосполнимых потерь, -
индустрии. Как известно, промышленный капитал, по Марксу, состоит из
постоянного и переменного. Постоянный - это собственно средства
производства: станки, оборудование, помещения, склады. А переменный - это
особый товар: "рабочая сила". Вот эта вот составная часть промышленного
капитала за десять лет перестройки, ускорения и демократизации утрачена
почти безвозвратно. Квалифицированные рабочие, обреченные "политикой реформ"
на голод, обнищание, алкоголизацию и вымирание, ушли; молодых на завод
палкой не загонишь хотя бы потому, что за труд не платят ничего.
Вывод: произошло и происходит предательское разорение и разрушение
великой индустриальной страны, последовательное и целенаправленное, и ни
спецслужбы, ни армия остановить этот процесс не в силах. Остановить его
может только финансовый капитал. Пока же против российского капитала
ополчились все капиталы мира; ну а те олигархические кланы, что действуют в
стране, вольно или вынужденно действуют по сценарию, жесткому, как указка
диктатора, и губительному, как бездна: на разрушение России.
Мысли бежали внутри моего стриженого черепа по кругу, как дрессированные
лошадки; раздражение копилось подспудно - ответов я не находил. Нет, умом я
понимал, что, как только события покатятся явью, их нельзя будет не
заметить. И только тогда я смогу увидеть хоть какие-то реальные концы. А
пока шатался по шалманам и престижным кабакам, общаясь с пьющим населением
разного толка и ранга, но и это не прибавляло работы извилинам: тихий омут -
он тихий омут и есть. Городок поделен, расписан, добропорядочен и умеренно
склочен. Живи - не хочу. Вот многие и не хотят. Так, поживают. И не в стране
даже - на некоей территории, поименованной когда-то Россией. Где все стало
ненадежным, необязательным, призрачным, где понятие чести оказалось
похороненным вместе с Пушкиным в школьных хрестоматиях и относится к веку
давнему, минувшему, но уж никак не к нам. А жаль. Ведь земная жизнь коротка
и конечна.
Глава 23
...Оглядываюсь по сторонам. Все тот же унылый полутемный подвальчик, в
который я забрался по дурости и недомыслию да прихоти неведомого мне
уличного лешего. Людей прибавилось, динамик продолжает хрипеть нечто
невнятное, но невеселое:
Когда город становится тесным,
Словно душит,
Мы меняем время и место,
Раня души.
Горло сушит отчаянным криком,
Берег жуток
На исходе малиново-липком
Прежних суток!
Не до сутолок больше ваших,
Не до склочек.
Вы же снова считайте падших
Ангелочков
Влет расстрелянных собирайте
Той же ночью
И на промысел выпускайте
Лучших гончих!
Ну а я же отсюда скоро
Улетаю.
За моря, за леса, за горы
С птичьей стаей
Рассмешить никого не чаял
Шут печальный,
И ушел, как корвет случайный,
В берег дальний.
Вместе с тайной надежда тает,
Будто льдинка,
И октябрь по стеклу витает
Паутинкой
Снег ложится по крышам пресно
И послушно
И смыкается город тесно
Новой стужей8.
- Я вижу, и вам здесь смутно...
Поднимаю голову. У моего столика - пожилой мужчина. Стильный некогда
пиджак болтается на широченных плечах, скрывая тощий торс. Запястья худые,
загорелые, кисти рук - массивные и сильные. Редкие волосы гладко зачесаны
назад, открывая череп, такой же костистый и угловатый, как и весь этот
странный человек. Глаза скрыты за бликующими линзами окуляров. Ему явно за
шестьдесят, но вот сколько в действительности - шестьдесят один или
семьдесят семь?
- Я похож в этом городишке на Диогена с лампой: ищу человека.
Хм... Если он на кого и похож, так это на старика разбойника на пенсионе.
В этих нехилых ручонках легко можно представить себе и фомку, и кистенек, но
уж никак не греческую лампу.
- Успешно? - спрашиваю.
- Что? - переспросил он, занятый своими мыслями.
- Поиски.
- Тщетны. Может быть, это вообще занятие глупое? Но я надеюсь. Пока
надеюсь. К сожалению, мир этот полон полуфабрикатов, которые так и не
потрудились стать людьми! А в вас... - Он прищурился, стараясь сфокусировать
взгляд. - По-моему, вас тоже воротит от окружающего.
- Отнюдь.
- Я, по-видимому, не вполне точно выразился... Просто вы не приемлете
цинизм происходящего. Что-то выдает в вас романтика.
- Наверное, стрижка.
Он обозрел мою светлую голову, произнес: "О!" - и забулькал смехом. Снял
очки, и стало очевидно: ему далеко за семьдесят. Отер слезы:
- Вот видите. Вы даже не представляете себе, как давно я не слышал
хорошей шутки. Все или мусолят вычитанные в "СПИД-Инфо" анекдоты, или ржут
над тем, над чем мне даже улыбнуться совестно. Помните, у Довлатова...
- "Человек, меняя язык и родину, теряет способность шутить"?
- Вот именно! Вы понимаете? Похоже, мы все уже потеряли эту способность и
смотрим на окружающее или со страхом, или с осуждением. А в анекдотах о
новых русских куда больше зависти, чем хохмы.
- Разве?
А вот интересно, как этот старичок с внешностью медвежатника и речью
отставного гимназического учителя русской словесности вообще забрел в сей
премилый кабачок? Я-то, понятно, по глупости. А вот сего патриарха в
приступах немотивированной дурости заподозрить сложно.
Но дедушка помутнел взглядом, уставившись на мою бутылку. Его стаканчик
был пуст.
- Угощайтесь, - произнес я.
- Почему нет? - воздел вверх брови профессор, ловко плеснул себе джина,
отхлебнул, почмокал с видом знатока. - Неплохо. Раньше здесь водилось
недурное шотландское виски, но потом - перевелось. Здешним завсегдатаям, по
правде, все равно, что пить. Лишь бы этикетка поавторитетнее да бутылка
подороже. - Старик задумался, закончил: - Как часто люди похожи на такие вот
"паленые" бутылки. Этикетки сияют, все в медалях, а внутри - перебродившая
сивуха, не способная вызвать ничего, кроме головной боли.
Старик замолчал, уставившись в ведомую ему точку на столе, произнес, чуть
опустив голову, что, по-видимому, должно было означать поклон:
- Юрий Владиславович Гриневский. Профессор филологии. - Губы его чуть
скривились в иронической усмешке. - В этом городке меня еще называют Бедный
Юрик. Похож?
Я пожал плечами.
Он снова налил джину, выпил, опустил очки на стол. Глаза у него оказались
темными, почти черными, и совсем не старческими. Профессор уставил взгляд в
дальнюю стену заведения, произнес, следуя куда-то за лишь ему ведомыми
мыслями:
- А другие похожи на бабочек...
- Что?
- Люди. На бабочек. Но не живых, а коллекционных. Красивы, элегантны и
мертвы. И знаете, что еще пришло в голову? Что можно сказать о людях,
коллекционирующих высохшие трупики несчастных насекомых? Это что,
властолюбие в сочетании с трусостью, доведенные до абсолюта? Не знаете? Вот
и я не ведаю.
Профессор почмокал влажными губами.
- Вам плеснуть еще? - вежливо осведомился я.
- Спасибо, нет. Может быть, лучше я угощу вас, э...?
- Олег, - поспешил я поправить собственную неловкость.
- Олег. Славное имя. По некоторым исследованиям, от скандинавского Халег,
"святой". И хотя Рюриковичи ввели в свою родословную легендарного Олега
Вещего, никакими источниками его существование не подтверждено.
Глаза филологического старца уставились на меня серьезно и требовательно,
словно я теперь же должен был развеять его сомнения: а не мираж ли я? По
правде сказать, и сам не знаю. Если жизнь в этом сонном городишке так похожа
на знойное колеблющееся марево, которое может разнести первый же порыв
ветра, то моя собственная... Стоп. Похоже, я успел выпить лишнего.
- Я не столь легендарен.
- Но вы нездешний?
- Это как сказать... - философически замечаю я.
- Так как насчет коньяку? Я намерен вас угостить. За знакомство.
Почему не унимается изрядно набравшийся рефлексирующий старец, мне
неведомо. Но лучше держать с ним ухо востро: никогда нельзя ручаться за
девственное прошлое и безмятежное настоящее вот таких вот тихих профессоров
на пенсионе: шмальнет - не промахнется.
- По-моему, как раз коньяк здесь не лучшего качества, - осторожно замечаю
я.
- Пустое. Мне принесут славный.
- Вы завсегдатай?
- Я - патриарх. И все бывающие здесь стриженые недоумки - мои ученики.
Вернее, подсобнички моих учеников.
- Филологов?
- Понимаю ваше недоумение. Я очень похож на ученого?
- Частично.
- Я занимался китайской филологией. Сравнительным анализом поэтических
текстов Танской и Сунской эпох. Вам это о чем-нибудь говорит?
- Эпоха Тан - золотой век китайской поэзии, Сун - всего лишь серебряный.
- Немного по-варварски, но неплохо. Так вот, интересуясь поэзией,
живописью и каллиграфией, естественно, большое внимание я уделял в свое
время и китайским боевым искусствам, не вполне обоснованно называемым и у
нас, и на Западе кун-фу. А родился я на самом краю империи, в Хабаровском
крае, и китайцев в детстве видел куда больше, чем славян. - Старик
задумался, произнес: - Все это длинно и неинтересно. Просто... Такая вот
странная закономерность: из всей высокой науки, что пытался я вложить в умы
и сердца лучших моих учеников, они пренебрегли всем, кроме грубого
унифицированного рукопашного боя. Того, что я знал еще будучи
шестнадцатилетним подростком. Но я знал и другое: разрешение на применение
смертоносного искусства можно почувствовать в себе только после овладения
всей суммой духовной культуры... Кому нужна культура духа?.. А сегодня я
хочу напиться.
- Почему?
- Слишком много трупов. Слишком много. "Боевые гремят колесницы, кони
ржут и ступают несмело, людям трудно за ними тащиться и нести свои луки и
стрелы9..." Слишком много трупов. А будет - больше.
Мне показалось, что старик профессор бредит. Понятно: то, что твои
подопечные вместо филологов стали бандитами, - сюрприз неприятный, но вполне
прогнозируемый. Каждый в этой жизни выбирает свою дорогу. И как говаривал
мудрый О. Генри, дело не в дорогах, которые мы выбираем, а в том, что внутри
нас заставляет выбирать дорогу. Я и рад был бы сказать эти слова профессору,
да видно, он знал их и без меня и они его не утешали. Или уже не утешали:
семидесятилетний может взглянуть на прожитую жизнь без розовой дымки; плохо
ли, хорошо ли это, но времени на исправление любой из ошибок уже не дано;
может быть, именно это и делает взгляд некоторых стариков таким беспомощным,
а суждения - столь беспощадными?.. Или - наоборот? Бог знает.
Профессор поднял на меня глаза:
- Вы знаете, молодой человек, в чем состоит искусство жить?
- Угу, - криво усмехнулся я.
- Ну и?..
- Важно оказаться в то самое время в том самом месте, где только тебя и
не хватает.
- Разумно. Но куда важнее другое: никогда не сравнивать желаемое и
действительное. Трагедия - в сравнении. Нужно или жить действительным, или
наслаждаться желаемым. Человек - несчастное существо. Всю жизнь он проводит
в трудах, стремясь достигнуть того, чего хочет, а когда оглянется, то видит,
что не только не пришел к цели, но растерял и то, что имел.
- "...Мы, оглядываясь, видим лишь руины..." - процитировал я Бродского.
- "Взгляд, конечно, очень варварский. Но верный", - закончил фразу
профессор. - Итак, коньяку?
- Пожалуй, - согласился я.
Он неопределенно махнул кистью в пространстве, и бармен мигом метнулся к
нам, выудив откуда-то из-под прилавка пузатенькую невзрачную бутылку. Принес
он и безукоризненно чистые коньячные "капли". Старик открыл бутылку, чуть
подержал в руках:
- Урожай тридцать четвертого года. Пожалуй, букет коньяков тридцать
второго и сорок девятого изысканней, но столь терпкий солнечный аромат -
только у этого. Оцените...
Опытной рукой профессор разлил по "каплям" ров-г но столько, сколько
нужно.
Оценим. Хотя бы то, что, во-первых, в паршивой забегаловке имеются такие
напитки, во-вторых, Бедный Юрик достаточно обеспеченный человек, потому как
для местных работяг стоимость этакого роскошества - целое состояние, и
в-третьих, что китайская филология в целом и поэзия эпох Тан и Сун в
частности пользуется в этом сомнительном шалмане для стриженой
бандитствующей молодежи непререкаемым авторитетом. Настолько серьезным, что
заставляет бармена на легкое шевеление пальцев срываться из-за насиженной
стойки и нестись к столику опрометью, аки мальчонке-половому в трактире
Тестова к подгулявшему купчине Мамонтову... Видать, не все так просто в
королевстве Датском.
Беру бокал и грею его руками, любуясь светом, прихотливо играющим в
напитке цвета темного янтаря. Ибо выражение "хлопнуть коньячку" вовсе не из
того же ряда, что "выкушать водочки": "хлопают", "пропускают" и "дергают"
только пятизвездочные "мерзавчики"-бренди невнятного розлива; прочими
коньяками положено наслаждаться.
Поднимаю бокал, чувствуя тонкий, едва уловимый теплый аромат, подношу
ближе и, прикрыв глаза, с удовольствием вдыхаю особый, терпкий букет давнего
урожая. Делаю маленький глоточек, ощущая во рту тепло полуденного солнца
далекой Франции, и представляю почему-то "Красные виноградники" Ван-Гога.
- Каково? - не спрашивает, утверждает профессор, глядя на меня так,
словно самолично снимал гроздья, сминал их прессом и хранил драгоценный
напиток в драгоценных бочках все эти шестьдесят с лишним лет.
- Не кисляк, - откликнулся я.
Гриневский снова забулькал смехом, оценив шутку. А я ждал. Может быть,
кто-то из понятливых местных заинтересовался-таки моим целенаправленным
двухнедельным ничегонеделанием и выслал в лице старика ученого зубра-профи
прояснить объект?
Ничего подобного. Профессор, улакав свой бокал антикварного пойла,
погрустнел глазами, оплыл расслабленно на стол всем могучим, состоявшим из
костей и сухожилий телом:
- А вы знаете, сударь, что одиночество в чем-то сродни смерти? - вопросил
он риторически. - Люди старятся и умирают из-за недостатка эмоций, сильных
чувств, ощущений, способных сделать их кратковременное прозябание на этой
земле хоть чуточку насыщенней... Блаженны верующие... Не важно во что: во
всеобщее равенство или в его величество Доллар... Алчность к власти или
богатству заставляет таких рисковать отчаянно, и они живут, многие -
недолго, но так азартно!
В Поднебесной всегда ценился не результат, а процесс. Может быть, я
прошел не тот путь? И мои ученики оказались куда смышленей, выбрав себе из
всего многообразия культуры Востока лишь то, что приведет их к преуспеванию?
Ведь помимо чисто материальных выгод они имеют главное: жизнь насыщенную,
напитанную эмоциями! Эмоциональный голод превращает людей в калек и сводит в
могилу быстрее яда. Как только теряется цель и смысл существования, люди
оказываются в тупике; попытки разбудить эмоции наркотиками, алкоголем,
сексом похожи на жалкие костыли для безногих, которым уже не нужны...
Да. Только две страсти вечны и всемогущи под небом, только две способны
продлевать жизнь: власть и война. Ведь если не хватает своей крови, жизнь
продлевают, проливая чужую.
Гриневский помолчал, поднял на меня совершенно тусклые, старческие,
слезящиеся глаза:
- Игра "в солдатики" на просторах великой прежде страны... А еще говорят,
"человек - венец мироздания"... Или хотя бы - самый преуспевающий вид
животных... Как бы не так! Людей на земле - всего пять миллиардов, а крыс -
двадцать! А вообще-то люди и крысы очень похожи: е
...Закладка в соц.сетях
