Жанр: Боевик
Дрон 1-3.
...не может
и не быть, а вот основной продукт королевства... Причем это не нефть.
Спиртному нужно доставить памятник, монумент, увековечивающий его
значение в истории человечества в целом и в России - в частности. Это
предохранитель от взрывов и революций, это прокладка, исключающая всякое
несанкционированное протекание мозгов, это зелье, делающее собеседника
психоаналитиком и позволяющее махом решать не только свои проблемы, но
вопросы мира и войны во всех отдельно взятых регионах и целом свете, это
амортизатор, смягчающий жесткость и жестокость жизни, делающий углы мягкими,
женщин соблазнительными и доступными, людей значимыми и беспомощными. Это
безжалостный зверь, подкрадывающийся на мягких бархатных лапках, уводящий в
феерию самовозвеличивания и самолюбования, превращающий жалость к себе в
сладкий непереносимый недуг... Беспощадный зверь, разящий нищетой и немощью
всякого, кто посмел подумать, что сильнее его.
Он мне и нужен теперь. Ибо зверь, засевший во мне, куда страшнее: он
сожрет меня изнутри, сожжет, испепелит душу ненавистью... А пожар смертной
тоски на Руси испокон заливают водкой.
Глава 21
Пристанционная забегаловка называлась без претензий: "Закусочная".
Страждущим остограммиться водочку разливали по старинке: в чистые пузатые
лафитнички. Естественно, с недоливом, зато - в традициях. Ибо водочку
положено кушать из прозрачной посуды; мнущийся пластмассовый стаканчик,
такой же "одноразовый", как проститутка с Курского вокзала, даже процесс
опохмелки превращает в сущее мучение.
У прилавка оказался лишь трясущийся старик в латаных брюках и мышиного
цвета пиджачке, похожем на форменный школьный тридцати-сорокалетней
давности. Аккуратно, двумя ладонями, он подхватил лафитничек под донышко,
пошептал что-то губами, будто заговор творил над клятым зельем, чтобы не
пошло обратно и "прижилось", чуть ссутулился, выдохнул, решился, махом влил
водку в рот, проглотил, замер, боясь пошевелиться, облегченно выдохнул,
зажевал чем-то и, отяжелевший, опустился на ближний стул у грязного стола.
Глаза его подернуло слезливой поволокой, и алкан закемарил тихо, привычно
превратившись в то, чем стал: вешалку для школьной униформы своего
фэзэушно-голубятнического детства.
Тетка за прилавком разом угадала во мне птицу нездешнюю и залетную.
Оглядела мельком мою профессорскую наружность, отметила и помятость дорогого
пиджака, и грязные пятна, спросила:
- С женой, что ли, полаялся?
- Вроде того.
- Тогда тебе соточкой не обойтись после вчерашнего.
- И это правда.
- Я тебе хрущевский налью; только ты здесь не зависай, махнул, и - айда
домой. Через пятнадцать минут и электричка московская.
Она подвинула мне полный стакан. Его я маханул и три глотка, запил соком.
- Лихо ты его. Ну что? Двинешь? Жена-то еще нальет?
- Вряд ли.
- Это беда. Я тут двадцать пять годков наливаю, насмотрелась. Вот кабы
бабы не были дурами, мужик бы что? Принял сотку и домой заспешил, там бы
принял еще, да под борщик или картошечку с селедочкою... И все обиды бы
прошли, улеглись... Я вот со своим тридцать лет скоро живу, всякое бывало, а
чтобы он где на стороне глаза налил да домой на рогах - такого не было.
Потому как знает, дома в холодильнике всегда есть, да закусочка, да щи
суточные. И выпьет ежели с товарищами, ко мне своими ногами идет. Вот как
оно правильно.
- Вам бы передачи на радио вести, - сказал я безо всякой иронии.
- А то... Потому как все беды на этой земле от несуразицы, а несуразица -
от разлада промеж мужиками и бабами, а разлад тот - от непонимания. И вянут
тетки на старости в одинокой бабьей тоске, а мужички, те вообще делается
горькими, вроде Семеныча. - Она кивнула на дремлющего алканчика. - А ведь я
его еще парнем помню, сама еще девкой-недолеткой была, так на него
заглядывалась. И все у нас на поселке заглядывались. Гулевал он тогдась
весело, беззаботно. А ныне - что?
Женщина глянула на меня внимательно, произнесла:
- Чтой-то не берет тебя водка. Видать, наврал ты мне: не по бабе ты
тоскуешь, а по жизни. - Она задумалась, снова оглядела сработанный
лейтенантом Настей прикид под названием "имидж". - Будто живешь ты другие
жизни, да не свои, а до своей все никак не доберешься. Ты вот чего, парень.
Советовать тут на жизнь не насоветуешь, а коли уж так тебя крутануло... Ну,
возьми пузырь, спрячься от людей, оттоскуй свое да за дело берись. Я вижу -
ты умеешь. Не из тех ты, которые только языками молоть горазды. Ну что,
давать бутылку-то?
- Две.
- Хозяин барин. Тогда дай-кось я тебе и закусить соображу. Видать, на
стол тебе собрать некому. Да ты не сомневайся в продуктах-то, у меня тут
никто и не кушает, для себя да для девчат, что на станции торгуют, готовлю.
Котлетки домашние, огурчики малосольные свои, сальца с прожилкой кус отрежу.
Лады?
- Давайте.
Она управилась скоро. За пару минут. Я положил на прилавок две купюры,
решительно отказавшись от сдачи, принял увесистый сверток, упакованный в
полиэтилен, поблагодарил.
- Это тебе спасибо, - ответила женщина. - Хоть деньги у тебя и шальные,
сам ты на шалого-фартового никак не тянешь. Трудяга, видать. А ктой-то тебя
с твоей жизни сталкивает да в свои возы запрягает. Плюнь на них. Сам живи. А
как наладится, меня вспомни. Тетя Клава меня зовут. Меня здесь, на станции,
да и на поселке все знают.
- Вспомню, тетя Клава.
Я вышел на перрон. Электричка, о которой упоминала тетя Клава, помахала
мне зеленым хвостом. Да и что мне искать в Москве? Пулю?
Прошел полупустой товарняк, отгрохотав на стыках. Как там называют
блатные? Порожняк. По-рож-няк. Или права тетя Клава? И я вместо своей живу
чьи-то чужие жизни... Хм... Но в одном она не права точно: что водка на меня
не действует. Тело стало расслабленно-послушным и захотелось вдруг в края,
где я никогда не был, но где есть солнце, море, красивые девушки, теплый
вечерний бриз и все, что нужно для счастья. Если бы знать, что для него
нужно!
Я медленно двигался вдоль перрона, пока не обошел малюсенький вокзальчик
и не оказался снова на той же привокзальной площадке, обрамленной упомянутой
кафешкой с одной стороны, чахлым рахитичным сквериком и подобием рынка - с
другой.
Всякая торговля давно закончилась. Последняя палаточница несуетливо
паковала в полосатые сумки немудреное барахло. Жажда общения после выпитого
оказалась стойкой.
- А курточки моего размера не найдется? - спросил я продавщицу.
- Чего? - Тетя подняла осоловевшие глазки. Видно, она перегорела сегодня
на работе и, чтобы окончательно не опалиться, залила пожар в груди тем же,
чем и я.
- Куртку хочу. Кожаную.
Она глянула на меня мельком, оценивая:
- На тебя-то?
- Ну.
- Неходовой у тебя размер. В плечах пятьдесят шесть или пятьдесят восемь,
а брюха - нету. Щас моднявее наоборот: у кого плечи пятьдесят шестой, пузо -
весь шестидесятый.
- Значит, нету?
Тетка прищурилась, почмокала сальными губами, оценивая на этот раз прикид
и индивида в нем.
- А тебе зачем? Кожанки щас даже пацаны не носют: мода прошла. Да и клифт
на тебе знатный. Чего-то ты мутишь, парень, а?
- А что носят?
- Тебе помолодежнее?
- Ну.
- Ветровки. Тока не китайские, те - дерьмо. Надо пакистанскую, джутовую.
- Она снова прищурилась: - А ч„, тебе пойдет. Суперменистый выйдешь
мужчинка. Просто настоящий полковник. Погодишь чуток? Я здесь недалеко,
слетаю к Настьке Головановой, у нее один такой вот большой неходовой должен
заваляться. Погодишь?
- Я не спешу.
- Ну так я мигом.
Тетка замкнула палаточку вместе с сумками и проворно заспешила в сторону
группки панельных двухэтажек, стоявших чуть поодаль. Я опустился на бордюр и
закурил.
Неожиданно словно увидел себя со стороны: неприкаянный, уже немолодой
субъект, крашенный в седого лоха, в пиджачке с чужого плеча, сидит на
какой-то раздолбайской станции и курит. Не желая ни о чем думать, не желая
ничего просчитывать, и вообще ничего не желая.
Скрип тормозов даже насторожиться не заставил. Лениво поднял голову и
увидел колеса ношеной иномарки.
- Мужик, ты чего здесь расселся? - спросил, не выходя из кабины,
мальчонка с идиотской стрижкой, круглым лицом и в майке. Цепь на его шее
была совсем еще тощей, видно, недавно дослужился до смотрящего здешних
палестин, вот и не терпится ему, как покойному великому вождю Ким Ир Сену,
руководить на месте. Хм, вот что интересно! А ведь цепями крутые украшали
себя во все времена! Будь это герцогская цепь властителей Вероны,
королевская - повелителя бриттов, или идиотская - как у совсем уж
запоздавших в развитии представителей бритоголовой молодежи, безнадежно
отставшей от времени аж на целую пятилетку.
- Ты ч„, седой, оглох в натуре? Фуй ли расселся? Не, я не прав. Москва
есть Москва, на то она и столица, а в провинции чем еще занять себя новому
поколению, если денег даже на пепси не хватает? И при выборе, что купить,
презерватив или пиво, покупают завсегда пиво?.. И все же - противно. У
интеллектуалов, живущих в столице, теплится надежда на нечто цельное и
здоровое, что тихонечко так зреет и набирает силу в некоей
хрестоматийно-тихой провинции, чтобы потом расправиться во всю мочь и явить
миру... Бред все это и ничего кроме бреда. Сказать, что будут разочарованы,
- ничего не сказать. Если после Мишкиного правления страна и стояла на краю
пропасти, то с тех пор она сделала большой шаг вперед.
- Вставай, я тебе сказал! А то я выйду, подмогну. И чего этому самцу
гориллы не жилось там, в пампасах?
- Ну выйди, - согласился я.
Парень оказался здоровяком. Он обошел автомобиль и направился ко мне,
окончательно рассмотрев, что "борзый" - просто какой-то задрот из ученой
конторы, такого на правило поставить сам Бог велел.
- В свертке чего? - Парняга пнул ногой пакет. Я медленно и не очень ловко
поднялся. Ни спорить, ни препираться мне не хотелось: не знаю как кто, а я
искренне считал свой лимит неприятностей за крайние сутки исчерпанным, а
план, если таковой существует в неких заоблачных верхах, перевыполненным
самыми стахановскими темпами. Но видно, там решили бросить меня по
совокупности еще и на борьбу с провинциальным хамством.
Парень оказался настоящим гигантом, как в кино. Я едва доставал ему до
груди. Его толстые губы расплылись в искренней ленивой ухмылке.
- Ладно, мужик. Бить не буду. Доставай деньги и проваливай на все четыре.
Только двигайся пошустрее, ага?
Ну положеньице! Осталось только крикнуть: "Милиция, грабят!" А здоровяк,
по-видимому желая поощрить активное ведение диалога субъектом в клифте,
сиречь мною, легонечко пнул меня дланью - я крепко впечатался в стенку
металлической палатки.
- Доставай "лопатник" и "котлы" снимай, - пощеголял он витиеватой
терминологией.
А меня как пробило после ласкания спиной металлической ларьковой стенки:
тетку-продавщицу ширпотребного хлама я все-таки не дождусь, потому как нет у
нее никакой страшно моднявой джутовой ветровки неходового пятьдесят
последнего размера, и это первое. Самец гориллы, что ухмылялся сейчас мне в
лицо и изводил себя беседой со мною же, пришел с ее подачи: тетка, будучи
профессионалкой, оценила-таки пиджачок за штуку и послала брата-свата
"пощипать лоха". Вернее, ежели быть точным в избранной старорежимной
терминологии, "взять на гоп-стоп". Это второе. Ну а третье, четвертое и все
остальные цифры - так это то, что парень абсолютно прав: слоняться в позднее
надвечерие по забытому Богом, людьми и па-ханами полустанку в Подмосковье
может только дешевый лох, фраер, отожравшийся на легких деньгах
какого-нибудь шоу-промоушена и волею алкоголя и судьбы занесенный в места
столь глухие на забаву и разграбление. Ну да Бог не фраер: для кого судьба,
а для кого и Фортуна. Блин, для того, чтобы это все просчитать скоро и до
момента события, вовсе не надо обладать мозгами аналитика! И чего это меня
так завернуло? Я же не "Шпион, который вернулся с "холода7"!
- Ты ч„ вылупился, мутный? Плохо расслышал? Так я щас тебя не так
приложу, чтобы с ушей штукатурка просыпалась!
Больше я ничего не просчитывал. Удар мой был скор и резок: выставленными
костяшками правой в воображаемую точку между верхней губой и переносьем.
Голова громилы дернулась, и он неловко рухнул назад, на родную "ауди", как
обожравшийся мамонт, из-под которого циклопической битой выбили разом все
четыре ноги, а потом сполз ничком и ткнулся хоботом в бордюр.
Это страшный удар. Когда-то я отработал его до совершенства, но в боевой
практике не применял ни разу. Склонился над поверженным голиафом: было бы
совсем скверно, если бы я свалил его насмерть. Но нет: у парня просто
глубокий болевой шок, а это, слава Богу, не смертельно.
Пора двигать с этого гостеприимного полустанка. Пока какой ретивый
служитель порядка не надумал выйти из зданьица вокзала с ревизией и
направить на меня табельный "Макаров". Короче, делать ноги - от греха и в
темпе вальса.
Я скоро выдвинулся на перрон, когда к нему медленно подходил проходящий
пассажирский. Электровоз шел неторопливо, могучий, как динозавр, и волок за
собою послушные вагоны. Собственно, на этом хилом вокзальчике он
останавливаться не собирался, да, видно, где-то там в далеких степях
забастовали шахтеры-монтеры, вот он и полз перебежками, по воле отупевших от
перемен диспетчеров и прочих стихий.
На площадке одного из вагонов застыла, как на выданье, краснощекая деваха
лет двадцати восьми с изрядным гаком.
- А что, красавица, возьмешь пассажира? - затравил я со всей возможною
удалью в голосе.
- А ты ч„, соколик, отстал, что ли?
- Да нет, мне недалеко.
- Нет тут посадки.
- Да к такой румяной я на крыльях взлечу!
- А не опалишь крылья те?
- Военно-воздушные силы в огне не горят!
- И далеко поедешь?
- Да пока не надоем!
Девица-красавица бросила на меня оценивающий взгляд:
- Залетай, овод.
Через минуту состав тронулся, лязгнув на стыках. Еще через две
проводница, озадаченная шуршащей купюрой, препроводила меня в купе, где уже
припухали за бутылочкой двое командированных.
- Господа полковники, к вам пополнение, - радостно объявила им дивчина.
Те подняли головы настороженно. Один спросил, недоверчиво оглядывая все
тот же пиджак:
- Офицер?
- Военно-воздушные силы военно-морского флота, - отрапортовал я с
белозубой улыбкой новобранца. - Капитан-лейтенант запаса.
Второй поглядел внимательно:
- Ты это, запасной, водку пьешь?
- Обязательно, - строевым голосом ответствовал я, выгружая из шуршащего
пакета "блондинок".
Двое переглянулись. Откуда-то появился чистый стакан, его наполнили,
пододвинули ближе ко мне тарелку с домашней снедью.
- Саша. За знакомство, - произнес немудреный тост первый. Его товарищ
солидарно кивнул. Мы сдвинули стаканы.
Что там говаривал товарищ Пушкин Александр Сергеевич о русском бунте,
безжалостном и беспощадном? Пьянки у нас такие же. Переходящие от слез к
драке, от драки к лобызаниям, от лобызаний к сомнениям в конечном торжестве
справедливости и размышлениям о переустройстве страны и мира...
Пил я неделю. Под дикую, бессмысленную круговерть колес непонятных мне
поездов, с ночевками на третьих полках или вовсе в сквериках незнакомых мне
городов и весей... Похоже, я дважды пересек границу какой-то из стран
ближнего зарубежья, вызвав подозрение таможенника полным отсутствием багажа
и рассеяв его длинным монологом о смысле жизни вообще и таможенной службы в
частности и о конечности всего сущего. Служитель пограничного культа решил,
что я возвращаюсь с поминок.
Потом я умудрился снова подраться, на этот раз не помню, с кем и по
какому поводу. Накопившаяся отрицательная энергия, видимо, привлекала ко мне
придурков всех мастей, как нектар - пчелок; потом снова ехал в купе и
плацкарте, вагоне-ресторане и проводницком закутке, заглатывая очередную
дозу пойла и рассуждая о вечном и бренном с очередными попутчиками.
По-видимому, я нуждался в тепле, в доме, в человеческом участии, а у меня
не было ни первого, ни второго, ни третьего. Нет, я мог бы вернуться в
Москву и сдаться под деятельную опеку генерала Крутова, но... Я не мог этого
сделать. Потому что не мог.
Неведомая сила влекла меня, болтала взад-вперед по матушке-России, пока я
не согрелся, пока не понял, что я не на "холоде", пока не осознал, что
выживу сам. Вместе со страной. И никакие политики никогда не смогут ее
порушить, потому что не знают заветного слова... А я им не скажу.
И пусть дым Отечества горчил гарью пепелищ, пугал запустелостью
оставленных городов, отравлял невозвратимостью потерь, это был мой дом, и
другого у меня и еще у миллионов людей никогда не будет, и нам здесь жить, и
мы не просто выживем, но еще и поживем. Потому что это так.
Очнувшись после долгого забытья, заметил, что поезд стоит. Привстал на
полке, огляделся: куда привлек меня на сей раз переменчивый, как жребий,
"автопилот"?
Вокзал прошлого века, в хорошем таком стиле "поздний сталинский ампир".
Поверху "ампира" на века впечатан Герб СССР, чуть выше - барельеф "святой
троицы": Маркс - Энгельс - Ленин. Поднял глаза, в похмельном упорстве желая
увидать над всем этим великолепием знамя цвета критических дней и терзаясь
лишь одной смутной мыслью: неужели очередной переворот я проспал?
Но нет: цвет кетчупа на знамени отсутствовал. Не было и самого знамени.
Вместо него аршинными буквами над фасадом было выложено: ПОКРОВСК.
Первое, что я сделал, - это проверил наличие отсутствия. Я был в
собственных джинсах, но вместо стильного пиджака на плечи была натянута
ношеная коричневая кожанка: видно, махнул-таки не глядя. Вместе с окулярами
типа "хамелеон", так дополняющими образ ученого-теоретика.
Глянул в собственное отражение в оконном стекле:
изрядно всклокоченный субъект, на вид - почечник и печеночник, с
потрескавшимися губами от неумеренного потребления горячительного
неадекватного качества. Язык даже высовывать не стал; как говорит печальный
опыт, сейчас цвет его средний: между зеленым и желтым. Печально.
На привокзальную площадь славного миллионного Покровска вышел налегке.
Слава Богу, собственный паспорт я обнаружил в заднем кармане джинсов
сложенным вчетверо. Что же касается денег, реквизированных у двух покойников
как моральный ущерб за наезд („-мое, в какой жизни это было), остался
червонец двумя пятачками. Тщательно осмотрел карманы благоприобретенной
куртки и нашел великолепный, германской выделки пружинный нож, щелкнул
кнопочкой - отливающее благородной синевой лезвие с не менее благородным
скорпионом на нем послушно вылетело из рукоятки и зафиксировалось Сталь
отличная, фирма - известнейшая... Память услужливо подсунула картинку: в
тамбуре СВ я братался с каким-то рослым Мишаней и в знак побратимства и
маханул не глядя роскошный клифт на курточку Впрочем, не турецкую:
итальянская выделка, из среднего бутика.
Вот только на червонец не разгуляешься. Осторожно прощупал карманы
джинсов: активная память молчала, как рыба об лед, а в подсознании
брезжило-таки нечто... На свет Божий я извлек пластиковый прямоугольничек и
вздохнул облегченно: теперь не пропадем! Это была рублевая кредитка,
STB-CARD, по которой в любом банкомате славного Покровска я и получу
вожделенные рубли, имеющие хождение, как известно, на пространстве одной
шестой суши. Хотя банкомат в здешних палестинах я вряд ли обнаружу, но вот
отоварить карту в центральном отделении Сбербанка наверняка смогу. Плохо
только одно: в таком прикиде и с таким фейсом меня в эту самую контору не
пустят, а если и пустят - то могут не выпустить. Значит, найдем применение
двум пятачкам: модельную укладку на них не сделать, а вот постричься в
вокзальной парикмахерской под делового 007 смогу точно.
Через десять минут вышел из парикмахерской сияющий, как стриженый птенец,
лишенный разом седины, солидности и последних денег. Ну а девственности меня
лишила в свое время одна медсестричка в самом субтильном возрасте,
воспользовавшись беспомощным состоянием больного, вырвавшего три дня тому
как гланды.
Ветерок со свистом проносился над полысевшей почти под нолик головой, а
мысли в ней после недельного запоя по поездам роились самые фривольные: надо
же, вспомнилась вот медсестричка, сделавшая меня на всю жизнь неравнодушным
к сестренкам в белых халатах!
Я двигался по направлению к центру Покровска по славной улице имени
Двадцати шести бакинских комиссаров. Какое отношение имели сии комиссары к
Покровску, мне виделось смутно, а вот мой личный автопилот, он же - тяжкий
жребий, сработал однозначно и логично, как буек револьвера. Ибо... Ибо выход
из безвыходной ситуации, как правило, там же, где и вход.
И гибель Димы Крузенштерна, и мои личные неприятности каким-то боком
завязаны на этот тихий, как отварная рыба, губернский миллионник. А значит,
нужно "привязаться к местности" и узнать, что здесь почем.
- Милая барышня, не подскажете, где здесь банк? - скроив на помятом фейсе
обаятельный жизнеутверждающий оскал, спросил я проходящую мимо девушку
последней молодости.
Мадемуазель шарахнулась от меня так, будто, раскрой она мне эту
коммерческую тайну, банк Покровска будет немедля ограблен, а сама она -
изнасилована. Зря размечталась, между прочим!
На нет - и суда нет Отрицательная реакция - тоже реакция. Но я загрустил
и даже начал комплексовать: переходить улицу строго на зеленый сигнал
светофора, обходить подозрительную, стриженую, как и я, молодежь по другой
стороне улицы, а с блюстителями порядка просто опасался встречаться
взглядом. Менты - они как дети: отвел взгляд - в чем-то виноват, не отвел -
вдвойне виноват! Позвольте, стриженый, ваши документики! Более остального я
опасался, что вести о моих псевдоманьячествах в столице и городе-герое дошли
через всероссийский розыск до здешних тишайших мест. Это не значит, что все
покровские служивые разом бросили местную текучку и сломя сапоги бросились
на поиски супостата; но истина, не знающая исключений, гласит: от дотошного
мента не застрахован даже экскаватор.
Вышло, что опасался я совершенно напрасно: тетенька из привокзальной
цирюльни постригла меня по последнему писку здешней летней моды: короткий
"бокс" или "полубокс", похоже, носило все активное мужское население города,
невзирая на возраст, исключая, понятное дело, его отцов, коих я еще не
лицезрел, кадровых фээсбэшников, продолжавших с маниакальным упрямством
зачесывать волосы по андроповской моде на пробор, и сексуальных меньшинств,
не к ночи будут помянуты.
Банк я нашел сам. Ибо все банки в любых городах похожи друг на друга, как
памятники вождю или счастливые семьи. Респектабельные, одетые по фасаду в
затемненное либо зеркальное стекло, сверкающие монументальной позолотой
дверных ручек, они словно бы говорят обывателю: деньги у нас есть, но мы их
вам не дадим. Потому как созданы не для того, чтобы купюры разбазаривать, а
затем, чтобы хранить, Так-то.
Мельком взглянув на внушительный фасад и золоченое табло у входа,
спортивной походкой приезжего делового человека ломанулся на тонированную
дверь. Американский опыт мне вещал, что где-то там, в невидимых простому
глазу недрах, запрятаны хитрые фотоэлементы, которые и распахнут
гостеприимно упомянутые двери перед солидным клиентом, олицетворяя лозунг:
"Все во имя человека" все для блага человека!"
Блин! Говенный американский опыт в российской провинции можно засунуть
в... Короче, отложить до лучших времен. До наступления на моей исторической
и биологической родине стадии загнивания империализма в виде
государственно-монополистического капитализма, чтоб им, буржуям, пусто было!
Вместо доверчиво распахнутой двери я стриженой головой уперся в широкую
грудь ментовского сержанта, одетого, несмотря на жару, в увесистый броник и
снабженного "АКСУ". Дурашка, ведь, слава Богу, не в Голливуде живем! Банк у
нас грабят, как учат гордые ичкеры, не отходя от кассы другого банка - с
помощью совершенно доподлинных авизо, потом превращающихся в фальшивые!
- Что вам? - просвечивая меня рентгеном строгого взгляда, вопросил
сержант.
- Денег хочу.
Шутка его не тронула. Глаза глядели из-под прищуренных век, как стволы
"дегтярей" из амбразуры дота:
ни пяди советской земли немецким захватчикам! Поэтому поспешил пояснить:
- Хочу снять деньги по кредитной карточке. Для убедительности я
продемонстрировал и саму карточку.
- Вы - юридическое лицо? - строго осведомился сержант.
- Нет. Физическое, - дружелюбно ответил я и подумал: причем не раз
набитое за тридцать с лишним годков!
- Физические лица обслуживаются на Лебедева, сорок.
- А это где?
- Вы на машине?
- Нет. Я турист.
- Восемь остановок двенадцатым троллейбусом.
- Спасибо.
Вот так вот, по-доброму осветив все вопросы, двухметровый рейнджер,
закованный в броню, исчез за светонепроницаемой дверью, продолжая охранять
тайну вкладов и организации. Я же спускался с парадного крыльца, удрученно
мечтая о том времени, когда физические лица будут приниматься за этими
шпионскими стеклами так же учтиво, как и юридические особи...
Феномен всех банков состоит в том, что отдать им на
...Закладка в соц.сетях
