Жанр: Боевик
Дрон 1-3.
...и племянница,
соседка, ее муж и т. п.); в-третьих, обычный квартирный воришка. Тогда
кому-то из них крупно повезло, сумма была очень немаленькая, а заявлять в
милицию о краже я почему-то не хочу.
Есть и четвертый вариант, противный до омерзения. Деньги стырил
неизвестный мне фигурант неведомой службы, но не той, что порешила меня
мочить грубо и без затей; эта - со своим пиковым интересом: создать индивиду
преодолимые трудности и побудить к действиям. Желательно глупым: дабы он
заметался, как гамадрил в прериях, и другие охотнички не видели в оптику
прицела ничего, кроме мельтешащей красной задницы шустрого примата, в
которого не так-то просто и попасть. А сами в это времечко будут валить
штабелями буйволов, гну и прочих козлорогих нособрюхов с бивнями, рогами и
хвостами, на радость то ли великому вождю Мамбо, то ли
колонизатору-спонсору, организовавшему туземную царскую охоту во всем блеске
злата и трепетанье павлиньих хвостов на опахалах. Недурственная версийка?
Ну, тогда мне нужно лететь из временного обиталища со скоростью пули:
легавые потеряли след, и охотничек готов свистнуть борзую "на седло": "Ко
мне, Валдай! Зверь, зверь, ату!" Это в кино. А в жизни - просто отзвонить по
мобильнику "от встревоженных соседей" и вызвать машину с мигалкой: вполне
достаточно, чтобы сократить отрыв и заставить меня нестись во все лопатки с
непродуманной энергией невесть куда, увлекая на себя обширную погоню.
И тут на меня накатила шальная вселенская злость на этих, вторых
игрочков: приморили, гады, приморили! Оставили, мля, без копейки, дескать,
голодный - злее будет. А положенный морскому офицеру паек? Даже в концлагере
выдавали полноценное трехразовое питание: понедельник-среда-понедельник;
недовольные митинговали у крематория...
Короче, я бодро шагнул на кухню, запалил свет, поставил чайник на плиту и
мужественно открыл холодильник. Никакой расчлененки, скудный набор продуктов
на месте. Только тут я почувствовал, как проголодался. Прошлым утречком в
премилом подвальчике я только пил, как конь; закуску заменила беседа с умным
и ученым профессором, а в каталажке принять по-человечески такую
разносторонне одаренную персону, как я, не удосужились. Да и аппетита не
было. Зато теперь есть.
А потому я наколол на вилку круг "Одесской", подставил под пламя газовой
горелки и, в приступе здорового социалистического жлобства, со злорадством
наблюдал, как жир с треском капает на горелку: тетушке-хозяюшке будет забота
плиту отмывать, ну да деньги ей заплачены вперед за три месяца, а жилец
съедет раньше, - пусть отрабатывает.
Извлек из холодильника непочатую бутылку "Посольской", с хрустом
распечатал и щедрой рукой плеснул в стакан сто пятьдесят с довеском; как
говаривали в отлетевшей студенческой юности: да отсохнет рука у себе
недолившего! Хряпнул упомянутую емкость исключительно для полноты
пищеварения и принялся за колбаску. Хряцал, уминал, старательно работая
челюстями, желая набрать калорий впрок и прогоняя от себя верную, но
малоприятную мысль: впрок нельзя ни наесться, ни напиться. Да и жить впрок
не получается. Или живешь, или мечешься загнанным зайцем. И не важно, кто
тебя гонит: бандиты, спецура или скачущие по пятам, как озверевшие мустанги,
цены.
Блин! Хоро-о-ошая водка! Эко меня повело! Был бы собутыльник, обязательно
погундели бы "за жизнь", приняли бы по второй, а там, глядишь, и бежать
никуда не захотелось бы...
Заварил чай, за такой любого спортсмена снял бы с трассы "по статье"
самый либеральный антидопинговый комитет. Ну а мне на это кивать нечего:
если что и снимет меня с "трассы", так только пуля. Сам я с дистанции не
сойду.
Ну вот и все. Спасибо этому дому, а мы пойдем на север. И там переждем
опасность. А когда все подохнут - мы вернемся.
Нет. Я решительно выпил мало водки. Появилась какая-то игривая и
неуместная дурашливость, раз начал думать фразами шакала из "Маугли".
Добавим. Пока есть что. Двести пятьдесят для кита - не доза, для блохи - не
море. Для меня - в самый раз. Вот так. Гэкнуть напоследок, и - вперед. С
песней: "В поход на чужую страну собирался король..."
Аккуратно прикрыл за собой дверь и посеменил вниз по лесенке. Выглянул из
подъезда: тишина и благость. И снова, как и час назад в авто, на меня
накатила глупая жалость: словно сейчас я был не я, а далекая, безличная
звезда, с удивлением взирающая на неприкаянного субъекта мужеска пола,
устремленного даже не в ночь, в никуда.
Так и есть, права звездочка. Идти мне некуда. И слезливо-пакостное
настроение, то ли от перебора "огненной воды", то ли от зависти к темным
ночным окнам мирно спящих семей, расплескалось в глубине груди щемящей
тоской... Вместо того чтобы брести проходным к покинутой "Волге", я присел
на затененную кустами скамеечку, откинулся на ней в полной расслабухе,
изучая взглядом мириадозвездное близкое небо. К чему все наши метания, если
мир так совершенен и единственно лишнее и вредное существо в нем -
человек?.. Или он нужен как раз затем, чтобы мир осознал, насколько он
совершенен?
Я вовсе не собирался останавливать "поток сознания". Имеет воин право на
легкую расслабуху? Ведь совсем немного нужно: просто посидеть и посмотреть
на звезды, чтобы почувствовать себя бессмертным.
Выудил из сумки пачку, подхватил губами сигарету, чиркнул спичкой и -
замер: через двор двигались четыре тени. В форменках. Трое блюстителей из
"линейки", "безлошадные", видимо выставленные в усиление прямо из
милицейской школы, и прикомандированный к ним стажер направились прямо ко
мне. Надо полагать, решили выяснить: кто в пятом часу утра неприкаянно
покуривает на лавчонке?
Автоматов при них не было. Молодняк. Выметают из городка отбросы, вроде
бомжей и другого антиобщественного элемента. Лавров борцов с бандитизмом им
сегодня, увы, не досталось, а крутость показать хочется. А чего? Ребятишки
молодые, здоровенные, работой дорожат, при дубинках, по странному
недоразумению прозванных резиновыми, при "кандалах", способных превращаться
в хороший кастет... И пистолетик хоть у одного, да имеется. Я не настолько
туп и самоуверен, чтобы решить махаться с молодежью вместо утрешней зарядки
и на таких невыносимо невыгодных условиях. К тому же правило номер один для
любой реальной, но необязательной схватки, вроде уличного мордобоя, гласит:
если можешь убежать - беги. В простонародье сей немудреный метод называют
еще "тридцать третий прием каратэ": ноги мои ноги, несите мою...
- Гражданин... - услышал я ленивый оклик старшого юнца. Блюстители шага
не прибавили, напротив:
двигались с уверенною ленцой наделенных властью суперов.
Пора. С лавки я сорвался как выпущенная из рогатки гайка. С треском
проскочил кусты и ринулся через проходные, благо блочные "новостройки" конца
семидесятых - это один большой "сквозняк". Проскочил двор с уродами из
железобетона, когда-то изображавшими Гулливера, коней, машинки, - вот ведь
пришла же какому-то подлому и влиятельному дизайнеру мысль украсить этими
каменными убожествами дворы по всей Стране Советов - от Прибалтики до Курил!
Ну, Прибалтика, положим, отвертелась, а вот матушка-Россия покорно
разместила бетонных долбанов на всей территории вверенных ЖЭКам строений,
пугая детей и их родителей. Как пелось, "ускакали деревянные лошадки...".
Но размышлять об изысках архитектурных излишеств нет ни времени, ни
резона. Несусь, как ломом пуганый сайгак, но кованые ботинки молодежи из
"линейки" не отстают. Нет, сначала я оторвался, но через пару секунд рядовые
прочухались и решили проявить свойственную молодым дерзость и неугасший
задор. А чего ж не проявить, коли от вас убегает не метровый верзила,
громыхая и постреливая при отходе короткими очередями и одиночными
выстрелами, а небрито-нетрезвый субъект, явно не чающий от встречи с борцами
за правопорядок ничего хорошего по причине алкогольного опьянения... Да и
развлекуха опять же: побег можно приравнять к оказанию сопротивления, тогда
почему бы не пройтись дубьем по ребрам гражданина, который, вместо того
чтобы мирно дрыхнуть в люле перед трудовым днем, на звезды таращится!
Прикомандированный к служивым стажер оказался самым прытким. Разрядник,
ходить ему конем! Воздух со свистом вылетал из неиспорченных курением
легких, спортсмен меня настигал хорошо выверенным аллюром, словно не в
догонялки игрались, а олимпийскую медь оспаривали где-нибудь под
Лос-Анджелесом; у меня даже появилась опаска, что парень, догнав меня,
рванет дальше, в светлое будущее, и будет там первым! Таких карьеристов на
тернистом жизненном пути должен хоть кто-то остановить? Ну а если не я, то
кто? Тем более в спецназовском простонародье прием называется просто:
"рубить хвост по частям".
Учуяв дыхание преследователя в аккурат за моей спиной и слегка изменив
траекторию бега, резко нырнул вниз и сгруппировался. Пока я катился
колбаской, незадачливый настигайло споткнулся об меня нижними грабками и
изобразил полет шмеля, а скорее - крокодила, ибо летел
низехонько-низехонько. Зато с хорошей скоростью. Тормозом ему послужил
ободранный Бармалей с отбитыми конечностями; притом бандит мерзко лыбился
широко раззявленным ртом с остатками арматуры, а поперек лба у него было
начертано робко подрастающим поколением весьма неприличное слово. Стажер
ткнулся в бетон всей мощью тренированного тела и сполз к основанию памятника
развитому дебилизму. А что он хотел? Забыл песенку? "Наша служба и опасна, и
трудна..." Вот теперь пусть и хлебает полной ложкой. Ибо жевать ему уже
нечем.
Но позлорадствовать над поверженным всласть мне не довелось. Кадровые
менты, похоже, осерчали. Двое продолжали цокать коваными ботинками по
асфальту, а третий извлек уже из кобуры табельный "ПМ". И хотя я резонно
сомневался, что этот пасынок Ворошилова сумеет попасть в мою мятущуюся
персону с тридцати шагов, пуля, как известно, - дура. Просвистит и - ага.
А в мои планы это никак не входило. Честно говоря, у меня вообще никаких
планов не было. Было лишь желание, страстное, как поцелуй квартеронки, - не
заполучить кусок свинца промеж лопаток.
Ногам передались сильные чувства хозяина. Секунду спустя я вывернул за
угол крайнего дома. Дальше, было широкое шоссе: пересечь и-в пампасы частной
застройки. Надеюсь, среди особняков старых русских найдется сараюха, где я
мог бы отлежаться до света!
Тем не менее я пробежал еще метров сто вдоль длиннющего дома, прежде чем
ринуться через шоссе: лампы над дорогой горели скудно - экономия, а в том
месте, куда я устремился, вообще была полная темень.
Выстрел в коробочке спящих домов грохнул так, будто гигантским куском
фанеры хлобыстнули о железо. Пора: я рванул на дорогу, и тут...
Откуда вывернуло это несущееся на приличной скорости пучеглазое чудище,
неведомо: свет фар ослепил, меня поддало бампером, и я не видел уже ничего,
только несущееся на меня полотно шоссе. Мелькнувшая мысль была простой до
глупости: представление закончено, свет погас.
Часть четвертая. ЧУЖИЕ РАЗБОРКИ
Глава 33
Пробуждение мое было хрен знает на что похоже. Вернее, ни на что не
похоже. Когда я открыл глаза, то обнаружил, что смотрю лишь одним. Второй
был плотно укутан слоем марли. Как и все лицо. Свободными оставались лишь
губы. Провел языком: зубы тоже на месте. А вот лицо... Попытался поморщиться
- откровенно засаднило.
И это открытие было не единственным. За окном резвилось утро. И не
какое-нибудь раннее: солнце таращилось сквозь полуприкрытые вертикальные
жалюзи вполне осмысленно - часиков эдак на десять. Это означало, что провел
я в отключке часов пять, никак не меньше.
Попробовал шевельнуть пальцами ног и рук - слушались. Но во всем теле
ощущалась какая-то вялость, словно некто, пытаясь сделать мою беспутную
жизнь похожей на самый сладкий сахар, впилил мне внутримышечно инъекцию
добротной патоки, литра полтора, никак не меньше. В голове клубилось то же
сладкое ощущение вселенского счастья, а также равенства, братства, мира,
труда и мая.
Сама комната была не просто прибранная - почти роскошная. Просторная,
по-европейски обставленная, светлая. И в то же время было в ней что-то от
непостоянства, как номер пятизвездочной гостиницы: офорты на стенах,
исключительная чистота и комфорт, но живи ты в такой комнате хоть десяток
лет, домом называть не станешь.
Попробовал потянуться: получилось. Кроме легкой ушибной боли - ничего.
Значит, ни переломов, ни разрывов связок. Легко отделался. В том, что меня
сбила машина, сомнений не было. Но вот чья это машина?
Мои дальнейшие мыслительные изыски потекли в самую унылую сторону.
Возможно, неизвестные преследователи все же настигли меня? Для специально
обученного водилы пнуть объект бампером как раз настолько, насколько нужно,
- искусство хотя и мудреное, но выполнимое. С поправкой на случай. А что это
означает? А это означает, что меня таки "приземлили" не до смерти с
одной-единственной целью: вдумчиво выпотрошить героя с помощью новейших
модификаций аминала, скополамина и иных достижений небытовой химии. После
такого вот неспешного потрошения от самих мозгов в большинстве случаев
остается остов: клиента можно смело записывать в небуйное отделение местной
психушки. Если, понятно, я еще не в ней.
То, что произошло потом, доказывало: нет, не в ней. Просто я уже умер, и
за какие-то неведомые мне заслуги перед исламом поощрен: меня поместили
именно в тамошний рай. Сдвоенная филенчатая дверь распахнулась и появились -
фурии или гурии, как они там называются, я запамятовал, - но точно нимфы.
Две девчонки, лет не больше семнадцати, одетые... Нет, слово "одетые" здесь
было не вполне уместно, скорее раздетые, но с тем шармом, какой и отличает
свободных нимфеток от путан по найму: белое кружевное белье, гольфы и
роскошные банты в волосах. Лукаво переглядываясь, лаская друг дружку, они
освободились от трусиков и сорочек и начали заниматься любовью: нежно,
раскованно и бесстыдно.
М-да... Выходит, это был не рай, скорее его противоположность: некие
мстительные восточные дэйвы, джинны, шайтаны ночи и прочие мракобесы решили
поиздеваться над презренным гяуром и для затравки прокрутить нечто вроде
кино, дабы осознал, чего лишится, а затем уж приняться за грешника всерьез
со всем потусторонним демоническим старанием.
А девчонки уже постанывали, выгибаясь, лаская друг дружку искренне и
изощренно. Зрелище было опьяняющим до безрассудства. Одна, упруго
прогнувшись, стояла ко мне спиной, демонстрируя все потаенные прелести, и,
притянув подругу за бедра, ласкала ее язычком. А эта, вторая, время от
времени бросала на меня невидящий взгляд, закусывала губу и снова уносилась
далеко-далеко на волнах страсти и наслаждения. Похоже, мое неравнодушное
внимание их здорово заводило.
И когда я готов был уже взвыть, девчонки оторвались друг от дружки, одна
легко сбросила одеяло, шутовски округлила глаза, увидев то, что под ним, и
принялась "играть мелодию страсти на флейте любви":
именно так называли подобный музыкальный ноктюрн китайские мастера в
древних трактатах. Девушка оказалась в избранном жанре искусства просто
Ванессой Мэй: уже через минуту я забыл, кто я, где нахожусь и зачем... Пока
горячая волна не накрыла всего меня, не потащила за собой, не взорвалась
тысячами пронизанных солнцем брызг... Истома и усталость жаркого солнечного
дня опустились на тело лаской невидимого прибоя...
Девочки снова занялись собой, оставив меня на время. Они выгибались и
постанывали; и вот уже новая горячая волна накатила бешено и властно, я
притянул к себе одну из девушек, она вскрикнула, почувствовав меня, другая
закусила губу и запустила ногти ей в спину, глядя мне в глаза взглядом
ревнивой пантеры... Словно срывающиеся порывы шквального штормового ветра
захватили нас троих, и мы метались и безумствовали в этой круговерти
бешеной, дикой стихии, и буря длилась бесконечно, срывая с наших губ стоны,
словно пену с гребней волн...
...Я лежал на спине, обессиленный, слыша только шепот прибоя... Воздушный
поток подхватил меня и нес высоко-высоко, над зеленеющими полями Уэльса, над
красными виноградниками Ван-Гога, над мерцающим Парижем Дега... Я летел,
окутанный прозрачным серебристым туманом, и невесомые, пахнущие фиалками
теплые струи укачивали, баюкали и ласкали...
Я открыл глаза. Девчонки уже встали. Одна быстро наклонилась ко мне,
поцеловала в губы, прошептала:
- Ты был изумителен...
Подруги направились к двери. Вторая обернулась произнесла негромко:
- Мы еще забежим, если ты не против, а? Все чувства, какие обуревали
меня, я смог выразить только взглядом и странным междометием.
- Он не против, - засмеялась первая. - Не скучай, Железная Маска. -
Девушка сдула с ладошки поцелуй, и обе они исчезли за прикрытыми дверями,
словно мираж, оставив после себя свежий аромат осенних цветов и только что
сорванных антоновских яблок.
А я остался лежать и смотреть в потолок. На губах продолжала блуждать
бессмысленная улыбка, которую принято называть идиотской. Чувства мои были,
как пишут в романах, "сметены лавиной страсти": даже если сейчас придет
палач и объявит, что пора на эшафот, после этой встречи с девчонками я
уверен, что жизнь пролетела не зря. Хотя... Кто сказал, что пролетела? Я не
желаю, чтобы гримаска даже легкого разочарования омрачила их лица по
возвращении, а потому готов свернуть палачу шею раньше, чем он занесет
топор! Да и вообще на этом свете слишком много дел, стран и людей, чтобы...
Стоп. Как писали классики, Остапа несло. Пора определиться, где я
нахожусь и как здесь очутился. И лучший способ выяснить это - узнать у
очаровательных нимфеток.
Я оглянулся в поисках хоть какой-нибудь одежды, но ее не оказалось.
Тогда, завернувшись в простыню, подобно патрицию или Махатме Ганди, подошел
к двери в гостиную и одним движением распахнул ее. Я был готов увидеть все,
что угодно: дюжину морских пехотинцев или стриженых мордоворотов в черном,
кордебалет "Гранд-опера", даже - начальника покинутого мною домзака,
взирающего на бежавшего лишенца с лукавым ленинским прищуром и задорной
бериевской искринкой в усталых стеклах пенсне.
Никого. Никогошеньки. Девчонки исчезли, как испарились. Беглой трусцой я
проскакал по квартире, открывая все двери и дверцы. Они оказались незаперты,
все, кроме входной. Массивный замок, сама дверь - двойная. По-видимому,
девчонки удалились, пока я блаженствовал и предавался неге: нечего сказать,
деловой подход.
Увидев небольшую деревянную лесенку, поднялся и оказался в просторной
мансарде: квартира оказалась двухуровневая, на крайнем этаже сталинки,
по-моему, где-то в центре города. Мансарда была стилизована под парижскую
студию: решетчатые деревянные жалюзи едва пропускали свет, пол был застелен
ковром, в углу - самый настоящий, выложенный синими гжельскими изразцами
камин. Не поленился выглянуть в оконце, благо жалюзи были заперты изнутри:
ну да, свинтить из этого гостеприимного дома я мог в пару секунд, по крыше,
вот только... Думаю, мой наряд и закутанное в бинты лицо были бы слишком
вызывающими даже при той легенде, которую я себе придумал по въезде в
Покровск: художников-абсурдистов общество терпит только в костюмах от
Кардена или Босса и с толстым портмоне в кармане; но стоит появиться в
губернии в наряде Адама любому служаке кисти и холста, будь то абсурдист,
портретист или даже матерый соцреалист-декоратор, по истечении короткого
времени он приобретет временную прописку в психушке. Ну а учитывая мои
несложившиеся отношения с милицией и кем-то еще, меня пропишут много дальше,
зато на постоянку. К чему так спешить? И бегать от своего счастья?
Узрел я и телефон. Снял трубку: работает. С грустью прослушал длинный,
как хвост анаконды, гудок и положил на место. Некому мне звонить в этом
городе. Да и в столице гость я пока нежданный и небезопасный. "Здесь под
небом чужим я - как гость нежеланный..." И с каких пор родная страна стала
для меня столь чужой? Бог весть.
Набрать по межгороду прямой Крутова... И что я ему сообщу доброго и
вечного? Да и кто знает, сколько "грязи" осело на этом номере... Озираю
мансарду, по потолок наполненную скромным обаянием буржуазии. Нет, это
никакое не пристанище теневого местечкового олигарха и не каталажка. Можно
было бы решить, что роскошный бордель, но... Во-первых, мне трудно поверить,
что беспамятный автопилот привел меня в такое сладкое место, а во-вторых...
Занимавшиеся со мной любовью девчонки были совершенно искренни: для искусных
профессионалок такая роскошь непозволительна. Но как там ни крути, а
квартирка хитрая.
Опыт вещал, что во всякой парижской студии, пусть и расположенной в
мансарде сталинки губернского Покровска, должен иметься бар. Его я и
обнаружил; пусть налицо было смешение стилей - бар располагался в
тяжеленном, красного дерева немецком буфете с дверцами литого стекла, -
обращать внимание на это было бы пошлым снобизмом: содержимое поражало
воображение разнообразием и качеством имеющегося спиртного. Э-эх! "Пить так
пить!" - сказал котенок, когда его несли топить. Щедрой рукой плеснул себе в
широкий стакан древнющего кальвадоса: щедрый яблочный аромат юга Франции
наполнил немаленькую мансарду... И почему я не художник? Медленно осушив
бокал, плеснул еще и спустился на первый этаж квартиры.
Большая, изысканно обставленная гостиная, несколько дверей в спальни,
подобные моей, две роскошные ванные комнаты: хрустальные светильники,
мраморная плитка, полы с подогревом. В одной из последних я задержался,
рассматривая свое отражение: ну да, Железная Маска. Лицо плотно закутано
бинтом, как у человека-невидимки; мелькнула шальная мысль: а может статься,
меня захватила-таки хитрая служба (из неупоминаемых в прессе), произвела над
моим лицом пластический эквилибр, и, стоит снять бинты, как на меня из
зеркала вытаращится так любимое в народе личико Егорушки Гайдара? Или - Толи
Чубайса? Этакий циничный приговор: переделать клиента в одного из "великих
вождей" и "любимых руководителей" и - запустить в пивнуху, так сказать, с
народом пообщаться. "Такие люди, и без охраны!" В целях изучения
общественного мнения и прочих социологических изысков: сколько протянет в
вольном плавании?
Приглядываюсь: вроде волосы на темечке растут по-прежнему густо, притом
не рыжие: уф, хоть на том спасибо.
Нет, что ни говори, а события последних нескольких часов подействовали на
меня неадекватно: сначала - инцидент в подвальчике, потом - узилище, сразу
затем - бег по пересеченной местности наперегонки с милицейской молодежью,
и, как полный апофигей, наезд авто, беспамятство, и вместо аптечки первой
помощи - восхитительный секс с раскованными нимфетками! Есть от чего
выбиться из колеи! Да и была ли колея?..
И тут первая, по пробуждении, здравая мысль шарахнула, как кирпич по
каске пехотинца: а кто тебе сказал, милый, что ты провел во сне и неге
времечко от рассвета до заката? Может быть, прошли сутки? Пятеро? Месяц?
С замиранием, будто действительно Гриффитс из романа старика Уэллса, я
начал разматывать умело наложенную повязку. От приставания марли к коже
предохранял бактерицидный слой. Наклонившись, оторвал повязку от лица.
Зрелище было не для слабонервных, но меня удовлетворило вполне. Лицо
саднило, кровоподтеки были свежими; то, что оно теперь из себя представляло,
было вовсе не результатом хирургической пластики: в простонародье этот недуг
именовался просто: "асфальтова болезнь". Как известно, трудное детство,
высокие подоконники и несбалансированная психика - вот три источника
"асфальтовой болезни" в субтильном возрасте, особенно при испитии в
студенческом запале крепленых вин скверного качества, зато в немереном
количестве. А опыт грустно нашептывал: хотя асфальтова немочь никогда не
переходит в хроническую стадию, процесс избавления от острой формы и
последствий соприкосновения долог: я смогу появиться, не привлекая внимания
тихих добропорядочных граждан, а также правоохранительных органов, через
пару-тройку недель. Это при условии режима и неусугубления.
За раздумьями я заметил, что губы сами собой выдувают какую-то знакомую
мелодию. Ну да: "Закаляйся, если хочешь быть здоров, постарайся позабыть про
докторов, водой холодной обливайся..." Терпеть не могу холодной воды в
больших количествах, а вот под душ тянет с непостижимой силой.
Роскошное сооружение из мрамора и позолоты, называемое здесь ванной,
стояло несколько в стороне от небольшой кабинки душа - туда я и устремился.
Обильно полил себя шампунем, запустил воду и блаженно закрыл глаза, вернее,
один: другой от соприкосновения с твердью заплыл так, словно в веко мне
вцепилось недавно полдюжины темпераментных кавказских пчел. Все мысли, и
тревожные, и фривольные, унеслись напрочь; в бестолковке болталась,
повторяясь, только чудом уцелевшая в памяти от школьных времен строчка из
поэта Маяковского, посвященная отмыванию металлур
...Закладка в соц.сетях
