Жанр: Боевик
Дрон 1-3.
...пов в покойников.
- Уф! - выдохнула Ольга, когда забрались в машину. - Вроде и гора с плеч,
и...
- Они что же, прямо на похоронном автобусе к дому поедут? Под покровом
ночи темной?
- Вот еще. На грузовичке. Сгрузят цемент в мешках, какую-нибудь мухобель
строительную, да и сами в хэбэшке: кто сейчас различит, ремонтная бригада
или похоронная... Трупы в мешки тоже упакуют, в кузов и - до свидания. А уж
куда их дальше они поселят-трудоустроят - не моего ума дело.
- Что, тоже данники брата Сереги? - спросил я, между прочим.
- Нет. Братки с кладбищенскими не вяжутся.
- Чего? Неужто суеверны зело?
- Не без того: тот свет - предмет темный. Да и кладбищенские тоже не
пальцем деланные. Лет десять назад какие-то борзые ребятишки решили было
погосты под "крышу" взять: уж очень местечко прибыльное да бизнес
прокрутный. Назначили стрелку и - пропали. Без стрельбы, поножовщины, шума,
гама... На кладбище ведь сторонних людей нет - династии. Если кого и берут,
то конкурс, как в МГИМО. Да и спецы среди кладбищенских самые разные
попадаются: кто венки плетет, кто - петелькой так орудует, что куда там
итальянской "Ностре"...
Ольга прикурила, продолжила:
- Васятко - одноклассник мой, вроде знаю его больше двадцати лет, а вот
когда говорю с ним, все - оторопь берет. Он и когда пацаном был, а пацаны
все вместе вроде и играли, а все - в сторонке от него держались, насколько
возможно было. Он ведь - потомственный похоронщик; батянька у него самолично
могилушки рыл, сейчас - возраст вышел, домовины ладит на дому... Бр-р-р...
Как-то мы классе в шестом, что ли, к Васятке заходили, заболел он: не дом -
склеп какой-то.
- А я по простоте думал, похоронщики сплошь выпивохи и люмпены. А этот -
молоко с коньяком.
- Люмпены - копальщики, но они у кладбищенских в наеме; они и вправду
пьют ведрами, да глядишь - годков через три-пять уже и откидываются. А
здешние - кадровые... Ладно, хватит о потустороннем, - решительно произнесла
Ольга. - Дай-ка бутылку. Меня после общения с Васяткой всегда-то дрожь бьет.
А я вспомнил Васяткину многомерную фигуру и понял несоответствие: доктор
Катков хоть и был похож на Харона, а глаза светлые: думки у него, как
человека на этом свете задержать. А у Васятки будто аршин в глазах: так с
тебя мерку и снимает да прикидывает, как тебя "по уму" лучше переправить,
чтобы не в обиде был. Ольга права: жутковато.
А Ольга тем временем ловко открутила пробку и основательно приложилась к
виски. Скривилась, закурила, чиркнув кремнем:
- Надеюсь, гаишники нас не остановят. Я скривил губы в невеселой усмешке:
все, как в детской присказке: "С тобой, пожалуй, заберут. А уж со мной -
точно не отпустят".
Глава 39
Авто резво бежало по шоссе по направлению за город.
- И далеко мы теперь? - спросил я.
- А у тебя что, свидание?
- Если бы... Доктор Катков прописал покой.
- Куда хуже, если бы покой прописал Васятко.
- У тебя прорезалась склонность к черному юмору?
- Самую малость. - Ольга выудила сигарету, закурила. - А едем на дачу.
- Твою?
- Нет. Одной подруги.
- Ближней?
- Почему ты спрашиваешь?
- Гарантий, что бандиты не навестят тебя еще раз, никаких.
Самую чуточку я лукавлю: да, Ольгу могут разыскивать алчные до денег
индивиды. Но и меня могут разыскивать индивиды, алчные до больших денег. То,
что начавшаяся разборка в Покровске связана с очень большими деньгами, -
сомнений никаких. Хотя бы потому, что "Континенталь" маленькими никогда не
интересовался.
А вообще - нет в мире совершенства! То есть никакого. Три недели страдать
от безделья и непонятки по причине отсутствия событий и - влететь в такую
бодягу, когда они покатили снежным комом! Вот только откуда катится этот
ком? Уж точно, не с Капитолийского холма. А вот из коридоров отечественного
Белого дома, из его кулуаров или даже с поднебесных кремлевских вершин -
вполне.
- Видишь ли, Гимлер, Таджик, Пентюх - это все не левые пацаны. Когда-то с
Серегой начинали, и я думала... Я думала, что они по-прежнему свои ребята.
Если бы Серегу не арестовали в Германии...
- Если бы у бабушки были яйца, она была бы дедушкой.
- И без тебя все понимаю. Выжить рядом с деньгами можно только на троне
из страха окружающих, больше никак. Пока они боялись, все было нормально.
Теперь же...
- "Расклад не наш, и шарик - на зеро..." - пропел я с чувством.
- Пока не наш. Пока.
- Меня радует твой оптимизм. Но...
- Погоди, Олег. Это были свои.
- Свои?
- Ну, бывшие свои. Чужие не знают ни о каких суммах наличными.
- Но предполагать могут?
- Вполне. Вообще-то я распустилась и расслабилась. Имея такого братца.
Если и опасалась кого-то, то только совершенно диких гоп-стопничков. Как
теперь их называют, отморозков. Да еще, пожалуй, милиции: люди там разные и,
как учит пресса, вполне способные на налет к бедной сестренке богатого
братца. Тьфу, накаркала! Легки на помине... - досадливо скривилась Ольга;
впереди, в недальнем уже отдалении, стоял гаишник и, заприметив нас,
направлялся к центру осевой, помахивая палкой. Фигурка его быстро
приближалась. - Блин, когда из города выезжаю, так стольник - как здрасьте -
за выезд! Сегодня у них точно игра в "проверки на дорогах": здесь "фару"
никогда не ставили. А сейчас, если запашок учует, еще и выдребываться
начнет, морали читать...
- Работа у него такая. Малооплачиваемая.
- Ну и поменял бы!
Вот чем несимпатичны людям новые русские, а также их чада и домочадцы,
так это своей нарочитой наивностью: забывают, что не в Америке живем. И к
остальным гражданам относятся так, будто кругом россыпи золотого песка, и
людишки лишь по тупости, лености и недомыслию не пихают сей песок в карманы
и подручные предметы, типа ведер, баков и багажников "Запорожцев". Ясный
перец, крайние десять лет наша распропащая державка - Эльдорадо для жуликов,
волков в законе и проходимцев, но не все же жулики... Некоторым - не дано.
Как забывают и то, что быть богатым в стране нищих нельзя. В любой момент
все твое благосостояние может накрыться медным тазом и ты получишь одно из
трех: пулю, срок или бессрочную иммиграцию в какую-нибудь милую и славную
страну, где ты чужой. До конца дней.
Это не был стационарный пост, обычный подвижной с "фарой"; дорога эта в
будний день малопроезжая, а потому не случилось ни одной встречной и
помигать по-дружески было некому. Ну а то, что стрелка спидометра шкалила за
сотку, это без дураков.
Ольга грациозно подрулила и остановилась. И тут... Опа! Как гласит
народная мудрость: "они приехали". Безо всяких сантиментов и приготовлений
сержант, вяло козырнув, велел выйти из машины. Гаишная же бибика, стоявшая
по засадному и подлому обычаю в кустиках, была усилена двумя пареньками в
пятнистом с коротенькими "Калашниковыми". Но не ОМОН, и то хлеб: у этих мы
сразу бы легли мордой в грязь безо всяких сантиментов.
Пареньки-срочники мирно дымили сигаретками; хотя и поставили их на этой
дорожке, не имеющей ни тактического, ни стратегического значения, в
веселенькое для них усиление в связи с давешней стрельбой и поножовщиной в
городе, пацаны за день поняли, что особенно усердствовать не придется:
гаишники, по традиции, зарабатывали на мягкий кусок хлеба с маслом и, надо
полагать, радовали практикантов-срочников хорошим куревом и ветчинкой с
кофеечком на перекус.
- Документы, - хмуро выдохнул сержант, когда Ольга выбралась из машины. -
Ты - тоже вылазь! - заглянул он в салон, запнулся на мгновение, рассмотрев
меня, потом проговорил в том же ритме, чуть снизив тон: - Багажник откроешь.
Ну да, голос его если и изменился, то самую чуточку. Вряд ли сержанта
испугал мой избитый вид: в любом случае такой фейс насторожил бы всякого
мента" но... Стоит ждать худшего: раз уж исполнилась первая часть пословицы
"с тобой заберут...", то и исполнение второй не за горами.
То, что мой побег из домзака, усиленный прощальным "оревуаром" по морде
чиновному полкашу из управы, не остался незамеченным, это точно.
Подсуетились ребятки, и, поди, уже и ориентировочка во всей красе подошла по
частям и соединениям доблестной краснознаменной; даже если не учитывать
столичные грешки, на вышку хватит: убивец, хам и террорист, свинтивший рука
об руку с известным рецидивистом Козырем, да еще и морду набивший
полковнику-администратору качественно и в рекордно короткие сроки! Одного я
не знаю и знать не могу: меня вязать указано или мочить на месте? Впрочем,
последнее распоряжение может исходить и от гаишного сержанта: кто в этом
тихом омуте с кем повязан - тайна, покрытая мраком. Что-то сержантик стал
неестественно прям, строг и немногословен, будто трехлинейку проглотил.
Вместе со штыком.
И чары прелестной Ольги на него не действуют: пусть у нее и побито лицо,
но, во-первых, заметить это с маху, непредвзятым взглядом сложно, а
во-вторых, ноги-то на месте остались! И - какие ноги!
Багажник я раскрыл, как и просили. Вынув ключ зажигания. А не так глупо,
батенька, не так глупо с вашей стороны... Впрочем, "батенька"-сержант стоял
теперь, глубокомысленно вперившись в багажник, заполненный на треть всяким
водительским хламом, лежащим здесь без движений, дополнений и перетрясок,
видно, с самого последнего техосмотра машины. На затылке выступила испарина,
а в покрытой полевой кепочкой голове вертелся, надо полагать, лишь один
вопрос, зато гамлетовский: быть или не быть?
Напарник сержантский оплошал: вместо того чтобы бдить и отслеживать,
водитель безмятежно откинулся на спинку и, прикрыв глазенки, внимал орущему
магнитофону; в песне большой Филя, муж Аллы, экспрессивно сообщал, что он
кому-то что-то даст: то ли "чику", то ли "шику", то ли вовсе уж неприличный,
но для бальзаковских женщин вполне вожделенный предмет.
Солдатики тоже не походили на эсэсовцев, даже киношных; они-то как раз на
девушку отреагировали штатно: откровенно пялили глаза. И хотя Оленька была
старше срочников годков на десять, а то и на все пятнадцать, ребятишки
вожделели, да и посмотреть было на что. Нет, они бы отреагировали, если бы
ситуация не вписывалась в рамки; пока же, по их разумению, все происходило в
обычном режиме: богатая тетка с телохранилой, а может, и с гребарем из ее же
обслуги, катится куда-то в лесок оттянуться на природе под шелест родных
осин, а сержант по уму пытается скачать с хозяйки богатой тачки денюжку, да
побольше; дама точно раскошелится, если прихватили с хахалем, вот морда у
сержанта и закаменела, как при запоре: сколько бы спросить, чтоб не
продешевить, да политес какой-никакой соблюсти притом.
Сержант был явно не Рембой: наметившийся животик, бегающие глазки... Нет,
крутилась у меня мыслишка: может, ряженый от соседской конторы? Но потом
ушла, потонула в недрах подсознания: дряблая ряшка служивого, казалось, на
веки вечные пропахла малиновым тещиным борщом, тестевой самогоночкой на
пользительной траве зверобое, жениными байковыми трусами, кислой капустой,
пельмешками, "жигуленком" за полцены, ученическими причиндалами
сына-троечника и прочими радостями сытого и долгого существования среднего
провинциального россиянина со скромным достатком в виде поборов на дорогах.
Но и у сержантов проскакивают шальные честолюбивые мыслишки...
Действительно: плох тот сержант, который не мечтает стать старшим сержантом!
Поэтому бдить за ним я старался деликатно, но зорко.
А лицо сержанта-семьянина все каменело. Он еще раз окинул меня
рассеянным, даже слишком рассеянным взглядом... Служивый задумчиво мял
водительские корочки Ольги Фроловой, а я пытался постичь ход его мыслей.
Кусочек лакомый, нечего сказать! Сеструха известного бизнесмена-авторитета,
сидящего в домзаке в Германии, рядом с бежавшим из местного узилища убийцей!
Красиво, добротно, хорошо!
В том, что меня он признал, сомнений уже не было: проскользнуло в глазах
нечто, пусть на мгновение, словно он увидел вживе Евгения Петросяна, готов
был расплыться в улыбке, да врожденная аристократическая деликатность не
позволила лезть к любимцу публики с возгласами и слюнявыми поцелуями.
- Возьмите. - Сержант протянул ксиву милой Ольге, даже забыв для
достоверности попросить взятку. - Можете ехать. - И застыл столбом с
непроницаемой мордой лица, вместо того чтобы, как следует по неписаному
протоколу, вразвалочку заперемещаться к автоматчикам на обочину.
Ага! Поворачиваться спиной ко мне он просто-напросто боится; а это
означает, и чваниться не станет, постарается отправить восвояси, надеясь,
что клиенты ничего не заподозрили. Скажем, позволит нам загрузиться в
дорогущий иноземный драндулет и - велит бойцам-ореликам шмальнуть
навскидочку по отъезжающим особо опасным супостатам! Нет, понятно, по
колесам, но "Калашников" машинка хотя и простая, а все же требующая в
обращении опыта, сноровки и пристрелки. А в том, что пятнистым паренькам
удалось вдоволь натешиться с автоматами на полигоне, я что-то здорово
сомневаюсь. Куда ни кинь, всюду клин.
Мыслишки мои скакали бестолково, аки беспородные горбунки по дорожкам
аристократического ипподрома, да и думать я более не хотел. Ребятишки с
автоматами - в пяти шагах от меня. Смертоносные машинки болтаются у одного
на плече, у другого на пузе, но стволом вниз. Скорее всего патронов в
стволах нет. Хотя на "скорее всего" рассчитывать глупо, но надеяться можно.
Сержант отошел-таки на шажок и собрался все же развернуться и, зажав
страх в кулак, мирно и неспешно потопать к автоматчикам на обочине. Пора.
Удар снизу в подбородок! Не дожидаясь, пока гаишник завалится на спину,
как щелчком сбитый с веточки жук, прыжком рванул к солдатикам. Наличие
оружия их подвело: вместо того чтобы лезть в рукопашку, один бестолково
вытягивал автомат из-за спины, другой неловко дернул ремень так, что ствол
уперся в белый свет, и нервически задергал затвор...
Я ударил коряво, но сильно: ближайшего кулаком в переносицу, того, что
чуть поодаль, ногой в бедро. Выхватил из кармана пистолет, мигом наклонился,
приставил ствол к черепу, чтобы не вздумал геройствовать, и, сдернув автомат
с плеча, зажал в своей пролетарской руке, эффектно щелкнув затвором.
Наставил ствол пистолета на водителя в машине; тот вскинулся было, да,
разглядев направленное на него оружие, послушно уложил руки на баранку:
дескать, мое дело шоферское. Глянул на нечто лежащее на сиденье, лицо его
малость обмякло, но особливо не обеспокоился. Понятное дело, с поправкой на
то, что абсолютно спокойных людей под направленным на них оружием я не видел
никогда. И сам к ним не отношусь.
Я тем временем упер ствол трофейного "калаша" в спину получившего по носу
солдатика:
- Аккуратно, за ремень, снял оружие и положил на землю. И пять шагов
назад. В темпе.
Ни о каком сопротивлении он не помышлял: только поднялся на четвереньки,
зажимая кровящий нос обеими руками; автомат бесполезной железкой так и
остался болтаться на шее. Парень все выполнил в точности:
никому неохота класть голову на срочной службе да на чужой войне! И не
важно, что война мечется на просторах родной страны уже который год, - для
этих пацанчиков, что в школу пошли с введением антиалкогольного указа, и эта
война - чужая! Почти как страна, держащая их то ли за нелюбимых пасынков, то
ли - за пушечное мясо... А другой они и не знали.
Получивший первым "по бороде" сержант замычал нечто нечленораздельное,
перевернулся на пузо и попытался привстать на четвереньки; я добавил ногой,
и он упал ничком.
- Ты сошел с ума! - взвизгнула тут Ольга, глядя на меня расширенными от
ужаса зрачками.
Пояснять ей весь ход моих мыслей, приведших к столь неприятным действиям,
не было ни времени, ни желания.
- В машину, за руль, живо! - командным голосом рявкнул я.
Вприпрыжку (раненая нога пульсировала острой болью) дотрусил до
служебного "жигуленка", ударом автомата вывел из строя рацию, с мясом
выдернул блок зажигания. Гаркнул на водителя:
- Оружие!
Он кивнул на кобуру.
- Вытаскивай. Деликатно, двумя пальчиками! Водитель передал мне ствол. На
его лице не было страха. Только сожаление. Действительно, кто я для него?
Явно раненый и оттого нервный обормот. Который хочет слинять, но вовсе не
желает городить себе пьедестал из четырех милицейских трупов: ежу понятно,
что даже при самом мораторном моратории на смертную казнь такому придурку
светит шальная пуля при задержании, даже если он придет сдаваться с повинной
в кандалах и с чудом уцелевшими в буре перестройки народными дружинниками.
Бросив взгляд на сиденье, я увидел знакомую мордашку. Ну да, Дронов Олег
Владимирович, собственной персоной. Фото с паспорта Десятилетней давности.
Молод и отчаянно хорош собой Правоверный взгляд, плотно сжатые губы. В этом
молодом волчонке узнать нынешнего небритого, избитого и отчаянного отморозка
мудрено. Но сержант узнал. На свою беду. Впрочем, беда ли это?..
- В машину! - скомандовал я солдатикам. - И сержанта туда же!
Кое-как они затолкали полубеспамятного гаишника в салон. Разместились
сами. Один из солдат хотел что-то спросить, но сдержался.
- Не боись, моряк мальчишку не обидит! - весело произнес я и начал быстро
совершать действие, известное даже школьникам под названием: "Неполная
разборка автомата". Отдельные детали я с видом сеятеля разбрасывал по
кустам. Туда же отправил и магазины, надеясь, что улетят они далеко. Потом
подобным варварским образом поступил и с пистолетами: сержантским и
водительским.
Ольга тем временем выскочила из машины как ошпаренная, на ее лицо легла
предгрозовая тень скорой истерики.
- Идиот! Козел! Придурок! Никуда не поеду, понял! Пешком пойду! Или -
здесь останусь! Мочи меня с ними! Ты хоть соображаешь, что делаешь?!
Резко, дважды, наотмашь хлестанул ей по щекам, Ольга сразу осеклась, а я
толкнул ее в сторону "бээмвухи":
- В кабину! И - сидеть смирно.
Потом наклонился к служивым в салоне, произнес тихонечко, с задушевностью
лихого фээсбэшного опера "глубокой внедренки" в криминальные круги:
- Ре-бя-та... Вы мне операцию срываете... Государственной важности... - И
добавил еще тише и еще задушевнее: - Давайте жить дружно, а?
И - пошел к машине, в виде сувенира прихватив полосатый жезл. Поверили
они мне, нет - не знаю. Но то, что разлад и сомнение в их души я внес - это
точно. А большего и не требовалось.
На ходу я наспех прикрутил глушак к стволу, резко обернулся и двумя
выстрелами пробил оба передних ската. Нырнул в салон, произнес вполне мирно:
- Поехали, что ли?
- Да? Куда поехали, ключи у тебя, забыл? - всхлипнула она.
Аккуратно, как хрустальный сосуд с розовым маслом, подал ей связочку на
пальчике:
- Прошу, мэм.
Мотор заурчал ровно и размеренно, машина тронулась с места и вскоре пост
исчез за поворотом.
Думаю, я все просчитал правильно. У служивых два выхода: или стопорнуть
кое-как любую машину на шоссе и броситься безоружными в погоню за нашей
милой "бээмвэшкой" безо всякой надежды догнать, зато проявив героизьм и
распорядительность. Или - плюнуть на эти самые обязанности и взяться,
благословясь, за поиски деталей и узлов оружия: искать не переискать! Ибо за
утерю этих самых узлов и агрегатов начальство может вломить всем четверым
вместе и порознь по самое "не балуй"!
А еще и скаты менять! Одна запаска, как водится, ночует у них в
багажничке, а вторую придется шакалить у проезжающих шоферюг. Так что дел у
служивых немерено, а справиться нужно засветло. Сдается мне, постовые
займутся синицей в руках, потому как ловить журавля в небе, особенно такого
беспокойного, как я, - дело и хлопотное, и чинами неприбыльное. Ну и рубь им
в помощь!
Правда, им предстоит решительно договориться не закладывать друг друга.
Штука для служивых архисложная, но, если поднапрячься, выполнимая. Да и
"кость" для моральной отмазки перед совестью я им кинул жирную, есть над чем
задуматься умным головам: "А может, он и вправду кубинас партизанос?
Бурбудас мучос и тайнос агентос?" То-то.
Минут десять мы мчались в полном молчании, которое принято называть
напряженным. Барышня Ольга давила педаль газа с таким остервенением, будто
через минуту-другую собиралась взлететь и с ревом скрыться в стратосфере. А
я курил, чуть щурясь, но не от табачного дыма, а от не на шутку
разыгравшейся боли в пропоротой ноге: указания доктора Каткова я перестал
выполнять раньше, чем следовало. На душе? было паскудно, а в голове тем не
менее вертелась бодрая башлачовская строчка: "Бодун крепчал, пора принять
таблетку. В ушах пищал секретный позывной..."
Неожиданно машина вильнула к обочине и замерла. Какое-то время Ольга
сидела отрешенно, с застывшим лицом мученицы: прямо Орлеанская девственница
перед святейшим собранием инквизиторов. Потом произнесла:
- Вылезай!
На ее предложение я не отреагировал. Объясняться было бесполезно. Вернее
- рано. Когда набухший вулкан готов рвануть, нет смысла любоваться странным
курением дымка над вершиной: нужно прикинуться ветошью, дать магме,
сжигающий все на пути, низвергнуться огненною лавой, и только потом начинать
изучать явление.
- Ты... Ты... Вылезай, отморозок хренов, выметайся к едрене матери,
пропади, сгинь, растворись!
Еще секунда, и она бросится на меня с кулаками. Или - сбежит сама. Ну да.
Побуравив мою равнодушно-покойную физиономию взглядом, от которого, по идее,
и ртуть должна закипать, барышня перешла ко второму варианту.
- Тогда - я сама уйду! - Ольга порывисто распахнула дверцу и на парах
мотанулась к близко подступавшему к дороге леску.
Я закурил очередную сигарету и продолжал изучать приборную доску,
размышляя: а нет ли канавки перед леском? В которую дама может угодить по
самые уши, измазаться, вымокнуть... И предстать перед лицом неприглядного
настоящего - мокро, грязно, зябко... То есть вполне достаточно для того,
чтобы перестать переживать уже случившееся прошедшее и обратить свой взор в
конкретное будущее.
Деревья стояли на небольшом взгорке. Ольга легонько, аки горлица,
взметнулась по нему. Болотца, к сожалению, не нашлось, и я уже готовился
последовать за дамой: ее боевого порыва хватило бы метров на пятьсот борьбы
с буреломами, но... На мою удачу, ножка у барышни оскользнулась и она с маху
налетела на неловко торчащий из земли обглоданный сучок, острый и грязный,
расцарапавший ее так заботливо намарафеченное лицо подобно кошачьему когтю.
С полминуты она сидела на земле неподвижно, ощупывая грязную царапину, и
тут - заплакала, зарыдала, заметалась, всхлипывая и причитая...
- Гад... Сволочь... Козел... Мерзавец... Подонок... - это был лишь малый
перечень эпитетов, какими Ольга сыпала сквозь рыдания, и больше всего
походила теперь на маленького ребенка, обиженного ударом о край стола и
потому желающего поколотить этот стол палкой. Но взрослость, то есть
понимание, что ни обидчик сучок, ни обидчик мужчина вовсе не обеспокоятся от
такой трепки, брала свое: рыдания прекратились, слез стало меньше, всхлипы
сделались все неустойчивее, передыхи между ними продолжительнее... Пора.
Неспешно покинул салон, не забыв вынуть ключи из зажигания, поднялся в
лесок, протянул руку, чтобы помочь барышне подняться.
Ольга всхлипнула напоследок, посмотрела на меня снизу:
- Похоже, это твой стиль.
- Угу. Я - стильный мужчина. Супермен. Секс-символ.
- Ну да. Сначала извалять даму в дерьме, потом - протянуть руку, чтобы
помочь выйти из троллейбуса. Джентльмен.
- Не без этого.
К дороге мы спускались как счастливая пара, имевшая среди часов любви
несколько мгновений размолвки.
- Я сильно разодралась?
Я промычал нечто нечленораздельное, но Ольга и не ждала от меня никаких
ответов - устремилась к зеркальцу и придирчиво рассмотрела ранение. Ее
жизнерадостности и оптимизму позавидовала бы любая женщина:
- Пустяк. Ничего не останется. В детстве я так царапалась по десять раз
на день. Только нужно промыть.
Она ловко искупала белоснежный носовой платок в хорошем шотландском
виски, замерла, решилась, и одним движением, зажмурившись, провела по
царапине. Заголосила тоненько:
- А-а-а-а-а...
Я не вмешивался.. Чтобы не стать виноватым в чем-нибудь еще.
- Ну что стал? Подул бы, что ли! Щиплет!
Вот теперь мы точно стали похожи на счастливую семейную пару, идиллия
просто: голубка, побитая, поцарапанная, но не побежденная, позволяет своему
голубку промыть рану чистым шотландским виски хорошей выдержки -
четырехмесячная учительская зарплата, между прочим, в одном флаконе! И -
дуть, дуть, дуть, вспоминая времена давние, когда такой вот примитивный, но
действенный трюк применила при лишении меня девственности
соученица-старшеклассница, взявшаяся натаскивать меня, двоечника, по
иноземному языку: "Ой, соринка в глаз попала, посмотри!" - расчетливо при
этом став напротив оконца, чтобы свет пронизывал легкое платьице насквозь;
ресницы прикрыты, губы полуоткрыты, один локон чуть сбился, дыхание чуть
неровно... Лицо, ждущее поцелуев, тело трепетное, готовое к самым нескромным
ласкам...
Тогда я не устоял. Теперь - дую с постоянством и спокойствием хорошего
импортного кондиционера. Но настойчиво. М-да. "Где вы, годы молодые, где вы,
сини васильки..."
После оздоровительной процедуры Ольга приняла, уже для душевного
равновесия, означен
...Закладка в соц.сетях
