Жанр: Боевик
Дрон 1-3.
...Мне твоя
занудная жизнишка не нужна, колись, аз многогрешный, и пшел вон!"
Что делать? Лепить дебила страстотерпца? Глупо. Сильно умного тоже
нельзя: умный въедет враз, что в живых его никак не оставят. Значит, что
остается? Сообразительный, но жадный. И до денег, и до жизни. Придется
потерпеть-подождать, пока отставник мне пару раз по зубам съездит, да
торговаться, пока по-серьезному больно не сделает; судя по всему, Егорку на
мякинке не проведешь. Ох как по зубам не хочется! А надо.
Дедок тем временем прикончил папироску, затянулся напоследок и - ткнул
огоньком мне в лицо.
Я дернулся, как положено, собрался возопить, но крепкий дедов кулак с
маху приложился дважды: в нос и в губы. Слезы навернулись непроизвольно,
подбородок залило кровью.
- Ты ч„, опупел, старпер?! - выкрикнул я возмущенно-слезливо.
В ответ дед добавил, пребольно: хрясь - разбитый нос снова проняло острой
болью.
- Ты мне еще побазарь! - Игнатьич уставился волчьим взглядом в мои
потускневшие зрачки. - Колись на схрон, падаль! Что ныкал?! - Без замаха
расчетливо добавил по битым губам. - Убью!
- Я... Ты погоди... Я...
- Головка от фуя! Понял?! Дерьмо тебе имя! Колись на казну и поканаешь к
едрене маме!
- А не... не забьешь?..
- Сильно надо руки об такого мерзотника марать! По почкам настучу да
выброшу в леске; выбересся, твое счастье, околеешь - знать, судьба такая.
Деньги прятал?
Я кивнул обессилено: да.
- Рубли?
- Не. Баксы.
- Сколько?
- Не считал, ей-богу, не считал!
- Чего? Ноги уносил?
Я снова кивнул.
- Мокруха за деньгами стоит?
- Да не, говорю же...
- Чего побитый был, а? Гнались за тобой?
- С братом подругиным поцапался... Признаться, я сам на разбор нарывался,
выдрой драной ее обозвал, он в кулаки полез, двинул мне, ну я и - хлоп
дверью, по обиде-то... А бабки я в аккурат за час до того нашел и в кармане
держал. Короче, припустил, пока брат или баба та, она торговая, потому не
глупая, не смекнут нычку проверить.
- К нам как забрел?
- Лесом шел, наобум,
- Чего не ехал?
- Чем? Из Колывановки дорога одна, брат ее запросто мог на авто меня
нагнать. Вот я и рванул через лес, пехом. Километров двадцать отмахал
напрямки, решил, здесь искать не сунется, область другая, да и вкругаля
досюда километров сто пятьдесят, а то и все двести. Сразу бы не дотумкал, а
назавтра меня бы и след простыл, если бы не ты...
- Где деньги запрятал? Я вчера все смотрел-пересмотрел: хитро больно! Уж
не в дерьмо ли ты их кинул?
- Да че я, дурак, что ли?
- Так где?
Вот здесь, невзирая на раскровавленное в полное труляля лицо, мне
предстояло держать паузу и жаться. Дедок поступил грамотно донельзя, сначала
запужал клиента, потом наехал так, что простому альфонсу мало не покажется:
пустил кровя, причинил изрядную боль... Хорошо то, что я не выпал из образа:
все натюрлих, Маргарита Пална! Ошарашенность, испуг, боль, смешение чувств,
скороговорка-раскол обо всем, кроме главного - денег. Теперь, если дед не
дурак, а он определенно не дурак, должен проявить "понимание и ласку":
интеллигентам-недоучкам зачуханным, даже ставшим на скользкую стезю
соблазнения торговок и завладения чужими деньгами, нужно в
морально-этическом плане "сохранять лицо". Если я тот, за кого себя выдаю,
то должен был сочинить себе красивую и убедительную легенду о том, что не
разбойник и обиратель бальзаковских теток, а экспроприатор нечестно нажитого
спекулятивным путем добра. Хлюпику-интеллектуалу нужно сочувствие к себе, и
тогда он сдаст все и вся с потрохами! Дедок должен это знать...
Ну да, Игнатьич смекнул, что клиент "зажался". Разжимать его просто:
добавочным мордобоем, но здесь может всплыть нехороший вариант, даже два:
клиент или вырубится с потерей памяти, а то и вообще напрочь забудет, где
он, что он и, главное, где деньги. А при втором варианте клиент может
смекнуть: раз его так супостатно мутызят и органон не берегут, то и в живых
оставлять не хотят. И будет лепить горбатого, плакать, стенать, и "тайну
вклада" придется вытягивать у такого муторно и аккуратно, вместе с жилами,
еще и рискуя, что окочурится раньше времен.
Старый служака решил разжимать проще и вернее: отошел, вернулся с
открытой бутылкой и стаканом, налил полный:
- Вижу, я переборщил малость, ты парень хоть и хват, но не злобный. Вот
отморозков, тех ненавижу, - и уставился на меня "ласково"-немигающим
взглядом. - Ты ведь не такой?
Я испуганно замотал головой.
- Во-от. Не обижайся шибко на старика, на-ка, глотни.
Ввиду надлома мне полагалось "послабление режима": дедок поколдовал над
узлами и высвободил одну руку, впрочем привязав веревку накрепко к стулу
так, что не особенно и порыпаешься. Особливо ежели учесть, что и стул был
сработан мастером вроде ильфовского Гамбса: на века. Да и в голове у меня
шумело изрядно, надеяться на верность руки с этим тиранозавром не
приходилось: при всем убеждении, что я Альфонс Куркулевич, ухи держит
востро, и стоит мне рыпнуться, накидает тумаков. И легенду тихого и
незлобивого, хотя и алчного, спалю начисто. Нет, от верного удара я не
откажусь, если подставится, но... Рассчитывать на это особливо не
приходится; что ж, продолжим метать подкидного.
Стакан я выпростал единым духом, поморщился (водка опалила разбитые
губы), закашлялся, пошмыгал носом, утих на минуту, поерзал задницей на
лишенном обивки антиквариате. Жаль, что бриллиантов здесь в свое время не
оказалось, а то бы дед-налетчик уже оттягивался вовсю с нимфетками в злачном
райцентре Полканово или, напротив, догнивал безымянным покойником под дерном
в ближайшем лесочке с прободением в затылочной части черепа. Хотя - вряд ли:
дед умен. Пора повысить его в воображаемом звании из прапора до капитана.
Ну а дальше - я начал ныть. В классическом стиле: "за что боролись?!"
Клеймил все: начиная от тогдашнего Меченого и нонешнего старого харизматика
и гаранта и заканчивая осточертевшей толстомясостью жены, убойной тупостью
тещи, пьяными надрывами тестя, двухкомнатной в хрущобке и прочими скудостями
расейского бытия. А в свои "давно за тридцать" - жить хочу по-людски, вот и
пошел робин-гудовой дорожкой выставления торговых бабцов.
Бедовый дедок слушал нетрезвые откровения моего персонажа, как и
положено, с заинтересованным участием. Кивал сочувственно, влил еще с
полстакана, поднес папироску. Я курил нервно, сопел истерически, а в голове
болталась нетленная строчка неизвестного поэта-песенника из студенческой
жизни и сопутствующей ей психушки:
Мне все равно, что с кляпом, что без кляпа,
лишь бы только руки развязал!
Потому что сволочь Римский Папа
апельсины с тумбочки украл!
Но руки он мне развязывать вовсе не собирался. А я, как и положено
захмелевшему от водочки на суточный "тощак", сопли пускал уже совсем вяло,
стал немного навязчив и запанибрата, и сам подвел к денюжкам:
- Мне что они, легко достаются? Нет, ты скажи, Игнатьич, легко?
- Денег всегда меньше, чем людишек, которые их хотят, - философически
отозвался матерый пес канувшей империи.
- Там... Там целая пачка... Здоровая... Бумажки по сотке... - продолжал
причитать я. - Может, поделим, а? - с надеждой лоха-профессионала вопросил
мой персонаж.
- По справедливости, это не значит поровну, - умело подыграл дедок.
- Ну. Мне бы штуки полторы-две, и я бы ушел себе.
- Перечтем, тогда и разговор будет.
Игнатьич на миг потерял над собой контроль и глянул на моего персонажа
таким взглядом, что и человеку непредвзятому мигом бы открылась его скорая
печальная участь.
Я же продолжал играть. Обмяк, оплыл телом совершенно, как пластилиновый
болванчик. Алкоголь делал свое дело: невзирая на жуткую гнусность ситуации,
в голове снова заболталась мелодийка самого лирического свойства: "Я леплю
из пластилина, пластилин нежней, чем глина..."
Похоже, я даже забормотал слова вслух.
- Ты вот что, паря, погодь вырубаться. Где мошну-то заныкал?
- Там... - вяло обозначил я рукой пространство неба.
- Где - там?! - озлился Игнатьич.
Мой персонаж должен был убояться; я и испугался, но не шибко: пьянехонек
был, извинительное дело.
- Только ты не обмани... - пролепетал я. - Поделись.
- Поделюсь. По справедливости. По-братски. Я обреченно мотнул головой
вниз, как распряженный мерин, что должно было означать и согласие и - а
пошли вы все!..
- Под потолком... За стропилой... Слева... - тяжко дыша, по частям выдал
я.
Дедок замолк, быстро оценивая информацию, что-то смекая и прикидывая:
- Востер. Там денюжки до морковкина заговенья пролежат, ежели не сопреют.
Востер. На-ка, хлебни.
Передо мной был полнехонький стакан водки. Я поморщился было, пытался
отстранить, потом ухватил-таки емкость.
- Нут-ка, залпом! - предложил-скомандовал он. Вытаращив глаза, как
поднятый из марианских впадин глубоководный окунь, в пять глотков опростал
стакан. К моей радости, дедок плеснул и себе половинку, выпил, выдохнул
медленно, заместо закуси. Покумекал что-то себе, вытащил из кармана пласт
транквилизаторов...
Ну вот вы и приплыли, моряк-подводиик Дронов... Как в песне: "Гуд-бай,
Америка, о-о-о-о... Где не буду никогда-а-а..." Если он скормит мне все
двадцать таблеток, то карта моя будет бита по всей промокашке военных
действий. Копыта, может, и не отброшу, но отключусь качественно и надолго:
дед-террорист успеет пошуровать в схроне, вернуться, преспокойно погрузить
мое бесчувственное тело в багажник машины или в коляску мотоцикла, и -
дальше возможны вариации, но исход один: летальный.
Самое противное, что ему не придется мне ни юшку пускать, ни давить
могучими руками: если не поленится, выкопает ямку поглубже да закопает как
есть - вот вам и естественная кончина налицо! На какую-то долю секунды мне
показалось, что я уже там, в черной холодной яме, - и вмиг обильная испарина
оросила истерзанный беззакусочным краткосрочным алкоголизмом органон: все,
что на мне было, промокло насквозь враз...
- А ты хлюпик, я погляжу... - молвил старинушка и застыл в задумчивости.
Покормить меня "колесами" - возьму и, чего доброго, в "ящик сыграю" до
выяснения. "Жадину-говядину" дедку я качественно скормил, такой индивид
вполне мог даже в пьяном опупении про казну наврать напрочь. И заныкать ее в
другом непристойном месте, к примеру в дупло подходящее уронить. Нет, на
девяносто процентов он уверен, что расколол клиента, аки казак комиссара, до
седла, но оставшие десять процентух свербят, мля...
Решился. Вылил остатки водки в тот же стакан, поднес своей рукой ко рту,
сказал глухо:
- Пей!
- М-м-м... - замотал я бессмысленно головой.
- Пей, сказал!
Кое-как, безо всякого наигрыша, открыл я слипшиеся глазенки, выпил,
икнул, бессильно свесил голову и тяжко засопел. Дед-диверсант прикрутил мне
вторую руку, подумал, сунул под язык какую-то таблетку, в коей я уверенно
опознал валидол - заботливый, сука! - быстрым движением поднял голову за
подбородок и с размаху влепил пощечину.
Реакция пьяного была штатной: я едва открыл глаза; взгляд мой был
настолько бессмысленным, что сомнений у похитителя никаких не осталось.
Однако зрачки его сузились, он прохрипел мне в лицо:
- Запомни одно, паря... Если сбрехал про деньги, вернусь и яйца тебе на
уши намотаю! Понял?
На этой оптимистической ноте мы и расстались.
Глава 46
Мне привиделся смерч. Столб огня несся по равнине, сметая все на своем
пути, затягивая в раскаленное огненное жерло сначала только кусты и
чертополох и становясь выше... Караван, бесконечная вереница людей, словно
укрытая невидимой, непроницаемой полусферой, бредет по замкнутому кругу, не
замечая этой ограниченности пространства, и смерч обтекает ее морем огня,
беснуется и - срывается шквальным порывом... Он летит стремительно и
неотвратимо, будто сказочный злой дэйв, пожирая на пути ветхие селения,
оазисы, сжигая жаром маленькие городки, оставляя обугленное пространство и
трупы деревьев, повозок, людей, черные и застывшие...
Словно напитанные нефтью, вспыхивают дворцы, мавзолеи, минареты,
стрельчатые пики католических соборов, полыхают пламенем колокольни
православных церквей и безвестные деревеньки исчезают в огненном мутном
мареве, словно на запаленной кинопленке... Горелыми птицами несутся к земле
пассажирские лайнеры, за глухими иллюминаторами мечутся обезумевшие люди...
Громады каменных строений падают отвесно, как после бомбового удара...
Стеклобетонные небоскребы Манхэттена наливаются рыжим огнем и лопаются
пузырями, разбрызгивая вокруг смертоносные смерчевые капли...
Огонь беснуется в черной ночи, покрывая полнеба маревом от бушующих на
когда-то живой земле пожаров... И только укутанная в черные балахоны
вереница людей бредет и бредет кругами полусферы. ...Тишина кажется мертвой,
лишь беглые всполохи пламени временами возникают над шествием, словно
обозначая путь туда, к краю громадной конической воронки... К краю бездны.
Люди в черном один за другим срываются в нее, на мгновение вспыхивая
безжизненно-ярким огнем. Смерч падает в ту же бездну, хохочет, замирает и
вновь вырывается наружу, устремляясь в пространство, ширясь и пожирая все,
что еще не успел пожрать... И ночь длится бесконечно, и вместо зари вполнеба
пламенеет зарево, и смерч летит над землей, надрываясь от безумного хохота,
визга, плача, и полет его неудержим, стремителен и торжествующ... И земля,
опаленная до черноты, дымящаяся, в разводах рыжих и фиолетовых окалин,
пуста... Она пуста, безводна и одинока во всевластии бездны... Теперь она и
есть само ничто.
...Я очнулся от жуткого страха. С минуту таращился в окружающую дикую
темень, и мне казалось, что я остался один-одинешенек на этой земле, среди
гари, обломков домов и гор оплавленного железа... Горло драло наждаком, я
почувствовал, что промок до нитки, а пот продолжал ручьями катиться по
спине, словно именно так организм хотел уберечься от всепожирающего беглого
смерча. Сарай казался пещерой, в глубине которой затаились то ли злобные
карлики, похожие на махоньких вьетнамцев, то ли флюиды того самого огня,
тлеющего тихонечко. До поры.
Вот так и допиваются люди до "белочки"! До зеленых чертиков, красноглазых
гномиков, бушующих стихий и жутких монстров, надвигающихся подобно званому,
но жутковатому гостю: "О, тяжело пожатье каменной десницы..." Хотя... Было
во сне нечто...
Новая волна страха окатила меня пригоршней холодного пота: сколько
времени я провел в тяжком алкогольном беспамятстве? Час? Три? Пять? Сердце
колотилось часто-часто, а новая мысль была беглой и вертлявой: как
вырваться? Не знаю, доживу ли я до Апокалипсиса, а вот до смерти - точно. И
эта смерть не замедлит себя ждать, если я не предприниму что-то скорое и
конкретное, немедленно!
Все же я сыграл верно: я не притворялся мертвецки пьяным, я действительно
был мертвецки пьян, и дед-террорист потихоньку расслабился: нет, связал он
меня на совесть, школа, но зазоры сделал больше, чем следовало бы, и узлы
затянул впопыхах.
Я начал дергаться, как свежепойманный голавль, пытаясь зубами достать
кончик веревки. В пьянстве плохо все, но если приходит идея, индивид
начинает следовать ей с фанатичным упорством, невзирая на препятствия и не
просчитывая последствий. По трезвому размышлению я наверняка просчитал бы,
что дотянуться до веревки невозможно, а гак... Не знаю, сколько времени
прошло, но теперь уже горячки пот солью разъедал глаза, а я сидел на стуле,
невероятно изогнувшись и ухватив зубами веревочный шпагат. И жевал его с
остервенением оголодавшей акулы. Чувствовал, как кровятся десны под
скрипучим капроном, как кровь засочилась из разом треснувших разбитых губ,
но более не ощущал ничего, кроме ярости. Мне нужно было освободиться:
свобода значила жизнь.
Когда я выплюнул окровавленные, истертые концы капронового шнура, то
почувствовал, что обессилел так, словно разгрузил полвагона. Потрепыхавшись,
как сельдь в трале, высвободил правую руку и попытался развязать очередной
узел - не тут-то было! Старичок отставничок дело знал добре и узлы навязал
хитрые. К тому же ко мне вдруг пришло состояние горячечной суетливости;
полусвобода рождает как раз суетливость, но отнюдь не достоинство: нам так
хочется доказать самим себе, что мы наконец свободны, что начинаются
никчемные биения в грудь и взмахи транспарантов, а на самом деле... Куда ты
делся с подводной лодки? А никуда. И послабление режима вовсе не означает,
что ты дельфин и волен бороздить просторы Мирового океана без руля и ветрил.
За весла, галерники, и - вперед! В случае победы в состязании на скорость и
выносливость - нищая беспросветная жизнь, в случае поражения - гибель в
пучинах. Лишь купчины, что наняли флотоводцев, безопасно сидят на берегу,
наслаждаясь изысканными винами и изысканными девочками. Если что - потери
спишут.
Нет, распаленный алкоголем мятущийся разум делает зигзаги почище
слаломиста, а может, оно и к лучшему? Пока мозг был занят бесплодным
мудрствованием, рука сама собою распутала узел; а когда две руки свободны,
остается испустить вопль радости, выпутаться насовсем и - делать ноги из
этого стремного местечка!
Но повопить всуе мне было не суждено: я услышал близкое тарахтенье
мотоцикла. Ну да, я надеялся, дядько Игнатьич для извлечения материальных
ценностей из-под стропилы дождется-таки конца рабочего дня административном
заведении, ан - нет. Алчность - чувство куда более поглощающее и
искрометное, чем принято считать. Что могло помешать дедку, ежели он
смиренно вывесил на сортире объяву, что облегчительное заведение для
посетителей не работает по веским причинам? Администрация облегчается в
отдельном теплом сортире, а посетители права качать не станут. М-да, шустер.
Спроворил, мухой слетал. Причем навозной.
Одним движением я выскользнул из пут, как мотылек из гусеничного кокона.
И - разом свалился на мягкий пол рядом со стулом: все мышцы занемели, да и
алкогольное отравление сказывалось, ибо назвать это опьянением все одно что
горячечный бред - эйфорией. Отползая, услышал, как проворачивается ключ в
хорошо смазанном замке... Кое-как прополз по мягкому опил очному насту в
угол, ожидая, как распахнется дверца сарая: застойная лимфа и кровь
переливались в затекших ногах, и мне нужно было хотя бы минуту, чтобы
восстановить кровообращение; пока же я был как бескрылый шмель под тенью
надвигающегося кирзового сапога. И в дурной голове кругами стелилась
душещипательнейшая мелодия давнего шлягера. "Мохнатый шмель на душистый
хмель..." Ничего, еще пожужжим!
Дверь распахнулась; какое-то время дедок слепо таращился в нутро сарая;
секунд через двадцать он заметил, что вместо пленника на тяжеленном стуле -
лишь груда веревок. Реакция его была мгновенной: по-волчьи втянул обеими
ноздрями воздух, выхватил из-за пояса здоровенный стропорез и проговорил
свистящим шепотом:
- Ты ч„, альфонсино, в пряталки решил со мною сыграть?
Назначение страшенного тесака никаких иллюзий не вызывало: дядько
захоронку нашел, денюжки, в отличие от меня, перечел и сейчас заявился с
единственной целью - навести баланс. Ну уж нет, пенек вьетнамский, это тебе
не джунгли! И в пряталки тут играть негде. Мы в другую игру сыграем: кто
кого переживет. А в такой игре кто останется в живых, тот и прав.
Больше я не думал ни о чем.
Одним движением перевернул какой-то столик под ноги противнику: мне нужно
было выиграть время и позицию. Но Игнатьич оказался бойцом опытным и
коварным: тычком сапога он двинул тот же столик на меня, неожиданно легко
сделал мгновенный выпад с отмашкой рукой... Остро отточенное лезвие
пронеслось в каком-то миллиметре от лица. Мне показалось, что дедок
"провалился"; я хотел было дернуться вперед, чтобы нанести удар... Что меня
спасло: интуиция или просто древний инстинкт самосохранения, работающий
часто совсем не в ладу с нашим сознанием?.. Я уже пошел вперед, но нога
наткнулась на что-то округлое и скользкое, и я, нелепо взмахнув руками, стал
валиться на спину. Вовремя. Дед-десантник одним движением перехватил клинок
обратным хватом, и тускло блеснувший нож со свистом рассек воздух там, где
только что находилась моя грудь.
Возраст - штука относительная. Для пятнадцатилетних даже сорокалетние -
глубокие старики, для тридцатилетних шестидесятилетие - годовщина старости.
Да и то если жизнь состоит из нелюбимой, монотонной, но обязательной работы,
клетушки-квартирки, опостылевшей семьи и водки, как единственного доступного
способа сбежать от серости и монотонности будней в цветной алкогольный бред,
то к шестидесяти человек действительно становится развалиной. И уходит на
заслуженный отдых, состоящий из подсчитывания копеек и выгадывания на ту же
водку.
Мой дедок оказался хищником в полном расцвете сил. Ловким, безжалостным и
беспощадным.
Он хрипло выдохнул какое-то ругательство, набычился, одним махом руки
швырнул куда-то в глубь сараюшки мешающий ему столик...
А меня охватила знакомая и уже переставшая пугать волна холодной ярости.
Вбитая когда-то в подсознание идея, что воевать можно только с чужими,
иллюзорно мешала мне здесь, дома: мне постоянно казалось, что даже худшие из
здешних все равно наши, и потому я не вправе... Короче - глупость
несусветная. Сейчас инстинкт воина единым ударом сердца превратил кровь в
бушующий огонь; одним прыжком я оказался на ногах, сжимая в руке какую-то
деревяшку.
Дедок перемены не заметил. На свою беду. Против меня, в кровь избитого и
все еще слабого от алкоголя, он был силен: ростом чуть пониже, но
покряжистей, да и рука в предплечье была словно сплетенной из тугих
сухожилий. Он осклабился, прохрипел:
- Сейчас я из тебя тушку сработаю... освежеванную...
Он сделал ложный выпад правой, неуловимым движением перебросил нож в
левую, и рука с оружием полетела мне в живот.
О ноже я не думал. Я ни о чем не думал. Резко ткнул торцом зажатой в руке
палки в точку между верхней губой и кончиком носа. Дед грянулся на пол, не
достав меня на какой-то микрон. Нож выскользнул из руки. Но и я не удержался
на ногах - проклятая водка! Перевернулся кувырком, махом вскочил на ноги.
Игнатьич зарычал по-звериному и ринулся на меня с железным прутом наперевес.
Я едва успел присесть, прут просвистел над головой, я выпрямился и ударил
лбом противнику под подбородок. Неудачно: только толкнул, он упал на спину,
я полетел за ним следом. Дедок с необычайной ловкостью крутанулся на спине и
двинул мне ногой в лицо. В голове помутилось, я упал куда-то в сторону...
Минуту спустя мы снова стояли друг против друга, тяжко дыша.
- А ты не так прост, парняга, - проговорил дедок, стараясь восстановить
сбившееся дыхание. - Все же чутье у меня, старичка, имеется: валить я тебя
загодя решил... Надо было сразу и чикнуть ножичком, как ты схрон выдал... А
денюжки-то не вдовьины, иным трудом досталися, а?
Дедок тихонечко, шажками, передвигался чуть влево. Зачем - я сообразить
не успел; одним движением он выхватил из-под тряпок железную скобу и с
придыханием - ух! - маханул острым жалом, зацепив мне руку, рванул, выдирая
клок одежды и разрывая мышцы... Сжав до хруста зубы от разом пронзившей
боли, я прыгнул вперед, разогнулся пружиной снизу вверх, словно разряд тока
разом замкнул все мышцы тела в едином движении... Кулак правой молнией
прочертил окружность - снизу вверх - и врезался ему в переносицу, будто
пущенный из пращи камень.
На этот раз дедок рухнул на месте. Как бык, получивший кувалдой в лоб. Я
опустился на колени, раненая рука повисла плетью. Кусая губы, пошатываясь от
боли и слабости, попытался встать на ноги, упал, встал снова. От боли
хотелось выть зверем, длинно, тяжко, скаля на луну желтые клыки.
Кое-как двинулся по сараю, заглядывая во все ящички. Ну вот, нашел: некое
подобие аптечки. Лейкопластырь имелся: желтый и высохший, как прошлогодний
сыр, но лучше, чем никакого. Ибо связать качественно старого батыра
веревочными путами одной рукой не удастся. А спеленать его нужно, по меньшей
мере руки, да и самого деда-агрессора прикрутить к тому неподъемному стулу,
чтобы отвязывался сутки, не меньше.
Отодрал зубами кусок ленты, вернулся, наклонился над бесчувственным
телом. Понятно, от такого нокаута он станет отходить минут сорок, но что-то
мне показалось... Ну да, живые так не лежат. Я приподнял веко, глянул
зрачок. "Финита ля комедия", как говорят иноземцы. Если жизнь, конечно,
считать комедией.
Вообще-то, чтобы убить человека таким ударом, вызвав обширное мозговое
кровоизлияние, нужно молотнуть бревном с раскачки. Тараном. Как у меня сие
вышло? Я смотрю на труп здорового мужика, который и до восьмидесяти бы
пропыхтел без инфаркта и паралича, если бы не алчность... И не ощущаю
ничего. Ровным счетом. Ни раскаяния, ни сожаления, ни-че-го. Стылая пустота
в том месте, где, по поверью, располагается душа. И если там и вспыхивает
временами огонь, то он скорее похож на убийственный грозовой разряд, чем на
согревающий костерок. Что, когда и где я потерял?..
Труп я обыскал довольно-таки равнодушно. Денег и оружия при нем не было:
видно, пачку баксов дедок сумел заныкать надежно в доме. Оружия, кроме
упомянутого н
...Закладка в соц.сетях
