Жанр: Боевик
Дрон 1-3.
...оконце
безжизненного, промерзшего до дна озерка.
Если с голыми руками против "беретты" я был беспомощен, как заяц на
выгоне, то против дробовика - вообще мотылек перед танком. Правда, в том
танке насмерть обколотый водила, но что мне за радость? Странно, но какая-то
частица сознания успела даже оценить полный сюрреализм ситуации: невесть
откуда приехали обколотые подонки и начали палить направо и налево просто
так; меня они гонят, влекомые не местью, не злобой, а чем-то, мне совершенно
непонятным. И все это - в тишине зимнего леса и в торжественном лунном
сиянии... Стоп!
Если для меня эта картинка - натуральный сюр, то для ширнутых до полной
невменяемости придурков она вообще представляется голой абстракцией, и я
могу быть в их больном воображении и огнедышащим драконом, и оранжевой
анакондой, и сиреневой ангорской кошкой! Особенно для белокурого амура. И
ему нужно непременно меня завалить. Самолично. А это шанс. Мой единственный
шанс.
Память услужливо подсунула картинку: автомобиль, труп, долговязый, у
машины чуть сбоку - "херувимчик". Я прикинул свое месторасположение и ужом
переполз правее. Пистолетные выстрелы грохотали реже, пули, визжа, уносились
в лес и либо зарывались в снег, либо со звоном дробили замерзшую древесину,
если попадали в голое дерево, или противно чавкали, угодив в хвойную елку.
Дробовик молчал.
Пора. Кто не рискует, тот не выживает.
Одним прыжком я вскочил в полный рост, оценил позицию, за долю секунды
передвинулся правее. Долговязый был от меня метрах в пяти; он ощерился,
поднял двумя руками пистолет; я замер, чувствуя холодное касание небытия...
Грохот дробовика мне показался выстрелом малой полевой гаубицы. Тело
долговязого бедного Йорика, оказавшегося на линии огня, дернулось от
разрывавшей его картечи; я успел грянуться наземь, когда бородача настиг
второй заряд и он, словно снесенный смерчем, ткнулся лицом в снег. Грохот
выстрелов продолжался; картечь с визгом неслась над головой, срезая еловые
лапы. Три, четыре, пять. Пусто.
Я вскочил и метеором ринулся на белобрысого. До него было метров
пятнадцать. Мне вдруг показалось, что я сплю, настолько мучительно-медленным
был рывок... И противника я видел будто на замедленной кинопленке: оскал на
его лице, руки, тонкие, с хрупкими пальцами музыканта... А одна рука уже
тянется из кармана, зажимая патрон... А я бегу, бегу... Нестерпимо медленно,
преодолевая, кажется, не пространство, а время... Рука белобрысого
укладывает патрон в гнездо, перезаряжает дробовик, и вот ствол уже движется
в мою сторону, жерло его становится огромным, как жерло корабельного орудия,
как жерло вулкана...
В прыжке я успел подбить оружие снизу, выстрел грянул в небо, а я с
намета сбил белобрысого навзничь. Сам перевернулся через голову, вскочил;
мой противник уже был на ногах, в руках его блеснуло жало выкидного ножа...
Сталь успела прочертить полудугу, когда мой кулак врезался белобрысому в
горло. Нож вылетел из ослабевшей руки, противник кулем стал оседать на
землю, а я, разгоряченный схваткой, резко двинул локтем сверху вниз.
Послышался противный хруст, белобрысый упал и замер. Стекленеющие глаза
смотрели в ночное бездонное небо, но я не мог понять, жив он или уже по ту
сторону Леты - взгляд его не изменился. Но никакой опасности он больше не
представлял: хребет был переломан на пятом позвонке. Я присмотрелся к
белобрысому внимательнее: ошибки нет. Душа его уже двинулась по скорбному
пути, вниз. В бездну.
Глава 52
И тут я услышал стоны и тот самый дикий безудержный ритм: стереосистема в
автомобиле продолжала исправно крутить диск, сотрясая динамиками замкнутое
пространство салона. Я приоткрыл дверцу. На заднем сиденье, улетев из этого
мира далеко и надолго, две голые девчонки самозабвенно ласкали друг дружку,
сливаясь в поцелуях, постанывая, ничего не видя и не ощущая вокруг.
Прямо-таки сюжет для полотна новоявленного передвижника Ярошенко: "Всюду
жизнь". Третья девчушка, укутавшись в шубку, сидела на корточках на полу и
таращилась на меня так, словно узрела во плоти Дракулу; остатки дури еще
плескались в ее расширенных зрачках, но происходящее она, похоже, осознавала
вполне, оттого и оказалась на полу, чтобы не быть сраженной шальной пулей. Я
усмехнулся про себя: в этом ночном побоище все пули были шальными; результат
- три трупа.
Одна из девиц выгнулась в диком оргазме, вторая, распаленная подругой,
заспешила за ней, и обе заорали мартовскими кошками. Ввиду наличествующих
трупов зрелище было гнуснее некуда. Девки затихли, ласкаясь, а вскоре
отлетели и в полное забытье; я набросил на них шубейки и отправился собирать
трофеи. Моя безмятежная крестьянская жизнь закончилась.
Когда вернулся, увидел, что дверца приоткрыта и единственная мало-мальски
оклемавшаяся подруга несется, спотыкаясь, через снежную целину вниз, к
деревне. Выругавшись сквозь зубы, запрыгнул в кабину, мельком оглядел "поле
битвы" - чисто. Хлопнул дверцей, повернул ключ, выжал сцепление и уже через
минуту нагнал беглянку. В свете фар девушка выглядела словно заколдованная
лесная королева из скандинавских сказок:
полы шубки распахнулись, открывая загорелое нагое тело, сильное и гибкое;
на ногах - красные полусапожки; густые и длинные светло-русые волосы
разметались, огромные глаза казались еще больше на искаженном отчаянием
лице, а расширенные страхом и наркотиком зрачки делали ее взгляд взглядом
лесной колдуньи.
Я аккуратно тормознул - тяжелая машина вполне могла заюзовать и размазать
девчонку по твердому насту под свежим снежком, - распахнул дверцу:
- Залезай!
Девушка отчаянно замотала головой, попятилась, запнулась о полу шубы и
ахнулась спиной в снег; подобрала шубку, укрыв наготу, и осталась сидеть на
снегу загнанным соболем. Я бы и не препятствовал, если бы был уверен, что
она самостоятельно и быстро доберется до деревни, но и пьяный человек
способен плутать часами в трех соснах, а обколотая девчонка вполне могла
заблудиться на снежной целине и замерзнуть насмерть: шубка на голое тело -
плохая защита от двадцатиградусного мороза.
- Залезай, говорю! - гаркнул я.
Девчонка продолжала сидеть недвижно. Я потерял терпение, выпрыгнул,
наклонился к ней; она попыталась было отбиться ногтями, но две хорошие
оплеухи заставили барышню обмякнуть; перехватил ее поперек талии, забросил
на сиденье, запрыгнул сам, захлопнул дверцу, заблокировал замки. Взревел
стартер, словно почувствовав мое настроение, и машина рванула с места под
семьдесят.
Девушка сидела скукожившись, как воробушек.
- Как тебя зовут? - спросил я.
- Что?
- Как твое имя?
- Таня... - прошептала девушка, подняла на меня полные слез глаза. -
Вы... Вы меня... Нас... Убьете?
- Да что я, псих?
- Но вы же убили этих...
- Вот уж нет. Охота была честной. И на ней имел место групповой
несчастный случай. Обколотый белобрысый перестрелял товарищей по потехе:
одного - из пистолета, другого - из дробовика. Такие дела.
- А вы убили Вадима...
- Так этого симпатягу херувимчика звали Вадим?
- Да. Вы убили его?
- Юноша поскользнулся и свернул себе шею, - произнес я настолько
равнодушно, что удивился сам себе. Может быть потому, что поскользнулся этот
парень уже давно? Ведь когда летишь в бездну, шею свернешь обязательно.
Девушка снова взглянула на меня мельком и снова уставилась в темное
ветровое стекло, за которым навстречу нам неслась ночь.
- Кто вы такой? - спросила она тихо.
- Прохожий, - пожал я плечами, подумал и добавил: - Странник.
- А куда мы едем, странник?
- Понятия не имею. Это вы скажите, куда мы едем. Не мог же я высадить
полуголых и полуживых барышень в снег. Так что заказывайте, Татьяна.
Доставлю, куда скажете. Если, конечно, не на Капри.
- А вот на Капри я бы сейчас поехала. Про себя я вообще молчу. Вспоминаю
события нескольких последних месяцев и делаю грустный вывод: до Капри мне
сейчас даже дальше, чем до Господа Бога.
Глянул в зеркальце на подружек на заднем сиденье: они безмятежно сопят в
четыре ноздри, обнявшись; в салоне тепло, шубки соскользнули на пол, и две
спящие голенькие нимфетки выглядят ох как соблазнительно!.. Ну а если учесть
мое более чем двухмесячное спортивно-трудовое аскетирование... Кое-как
перевел дух, уставился в ветровое стекло.
Но сдержанный вздох мой не остался незамеченным соседкой справа. Взгляд
ее темных глаз расчетливо затуманился, губы полуоткрылись, шубка невзначай
распахнулась... Она повернулась ко мне:
- Послушайте, странник... Я вижу, вы...
- Не отвлекайте водителя во время движения, милая барышня. Помните
памятку на дверях кабинки в троллейбусах? А то въедем в кювет, и кувыркаться
нам там долго и несчастливо.
- Просто... Если вы хотите...
Губы девушки словно спеклись разом, опаленные жаром, щеки порозовели,
глаза заблестели, дыхание сделалось неровным, выдавая едва сдерживаемое
желание. Приятно, конечно, когда тебя жаждут так страстно и непосредственно,
но я не стал скоропалительно относить сие исключительно к своим мужским
чарам.
А нервозность спутницы росла, равно как и моя собственная. Чтобы как-то
отвлечься, открыл бардачок. Ага, полный джентльменский набор: два пакетика с
зельем, причем в одном - точно героиша почивает, без дураков; пулеметная
лента одноразовых шприцев, патронташ импортных презервативов всех фасонов,
расцветок и модификаций, какой-то ненашенский пульверизатор, судя по
раскраске и картинке, спасающий страждущих от скоротечной импотенции.
Красиво жили покойные, здоровьишко берегли, а нервишки наркотой да
излишествами нехорошими потрачивали. Вот и потратили на нет.
Меня же более всего заинтересовали две непочатые бутылочки: плоская
чекушка "Смирновской" и квадратная емкость с "шотландской лошадью". То ли
оттого, что давненько не сиживал за рулем, то ли от напряжения момента,
захотелось это напряжение снять самым дедовским способом. Но голос разума
шептал: за ночь нужно удалиться как можно дальше от супостатного места.
А девушка Таня тем временем отогрелась в салоне, скинула напрочь шубку,
забросила ногу в красном сапожке на приборную доску... Как там у Пушкина? "И
стройной ножкой ножку бьет..." Какой уж тут здравый смысл? Да и всякому
терпению бывает предел. И не записывался я никогда в ангелы, архангелы и
прочие серафимы!
Кое-как направил машину с дороги, проехал в глубь сквозного лесочка,
чувствуя, как кровь молоточками колотится в виски... А барышня уже
распечатала иноземное каучуковое изделие и скользнула вниз...
...Музыка грохотала стремительно, наши тела сливались в ее безудержном
ритме, а девчонка кричала, впивая ногти мне в спину, и только гимнастерка
спасала меня от существенных ранений. Ее азарт и страсть были ненасытны и
беспредельны; я же, утомленный вынужденной праведностью, отставал от нее
ненамного. Редкие периоды расслабленной лени сменялись новым возбуждением и
новым подъемом туда, на заоблачный пик экстаза...
...А потом мне казалось, что лечу в бархатном молоке теплого летнего
тумана, будто после грозы, и росные луга стелются где-то внизу, и на них
пасутся долгогривые кони, и ветер едва шевелит осоку в тихой речной заводи,
а на песке стоит девушка и расчесывает частым гребешком влажные пряди
волос... А я летел все выше и выше, невесомый и легкий, и теперь меня
окружала лишь лазоревая синева неба, пропитанная желтым солнечным теплом...
Я вытянул руку, желая ощутить упругость проносящихся воздушных струй, и -
проснулся.
- Счастливый... - услышал я голос.
- Что?
- Счастливый, - повторила девушка. - Ты улыбался во сне. Что тебе
снилось?
- Я летал.
- Ну надо же! А ты, случаем, не шировой?
- Нет.
- Везет. Полетать во сне, и потом - никакого кумара.
- Сколько я проспал?
- Недолго.
- Час?
- Нет. Я успела выкурить сигарету. Или две.
Девушка куталась в ту же шубку.
- Тебе не жарко?
- Теперь нет. Знобит.
- Эфедрон?
Она кивнула.
Память заработала, послушно выдавая на "корочку" информацию. Эфедрон.
"Наркотик любви". Раскрепощает, снимает моральные запреты и делает
горячечную плоть "венцом творения". Применяется богемной молодежью и
сочувствующими гражданами при организации группешников и прочих оргий. Дамам
дает почувствовать не столько силу своей притягательности, сколько
возможность ощутить нескончаемый "кошачий" оргазм, бурный и продолжительный.
Втемную популяризируется видными сексуальными газетенками, кои только
вскользь говорят о последствиях: привыкание идет дольше, чем к тяжелым,
жестким наркотикам, но с той же неотвратимостью; главное последствие, помимо
кумара, пожизненная тяжелейшая депрессия, кончающаяся суицидом. Сиречь
самоубийством. Такие дела.
- Девчонки ширялись тем же?
- Они помешали. Эфедрон, кокаин...
- Странная смесь.
Она пожала плечами:
- Кому что нравится.
- И шампусиком отполировались?
- Самую малость.
- И все?
- И все.
- А героин?
- Я не пробовала. Ребята им догонялись. Я правда не пробовала.
- А эфедрон часто практикуешь?
- Твое какое дело?! Ты еще спроси, часто ли ноги раздвигаю! А что в этой
нищей провинции еще делать? Я пожал плечами:
- Любить.
Таня сникла:
- Некого.
- Так уж и некого? Хороших парней нет?
- Хорошие есть. Только через пять-семь годочков эти "хорошие" превратятся
в обрюзгших алконавтов. Так что я уж свой век бабочкой доживу, - Таня
усмехнулась, но очень невесело, - если не свернут шею раньше. - Посмотрела
на меня: - Можно я выпью?
- Конечно.
Отработанным движением она отвернула пробку с бутылки виски, покопалась в
бардачке, извлекла стаканчик. Налила до краев, выпила залпом, налила второй
и так же быстро опустошила. Закурила сигарету и откинулась на сиденье.
Я взял бутылку и последовал ее примеру, правда, пил прямо из горлышка.
- Кто эти ребята? - спросил я.
- Какие ребята? - не сразу отозвалась девушка: алкоголь подействовал на
нее мгновенно, она разом обмякла, а лицо стало жалким и потерянным.
- Хозяева машины.
- Дошло наконец?
- Что именно?
- Ты думаешь, укокошил мелких сопляков, бандитов?
- А они были крутые мафиози?
- Дурак. - Она быстро налила себе еще стаканчик, выпила содержимое. -
Просто мне теперь некуда возвращаться. И Ларе с Машкой тоже. По твоей
милости. - Девушка вздохнула. - Ты укокошил сына председателя Кленовского
горсовета, понял?
Чего ж тут не понять? При хорошей постановке потянет на теракт. Так что
сообщение меня не обрадовало. Но и огорчило не слишком. Все это то ли будет,
то ли нет. Где я и где будущее? То-то. Да и что это добавит к моим грехам?
- Начальственный сынок - это блондин?
- Да.
- А дружки?
- Они к районной "золотой молодежи" не относятся. Так, шушера.
- И велик ли город этот Кленовск?
- Велик или мал, а нас с девками теперь возьмут в оборот.
- Бандиты?
- И бандиты, и менты... Не вижу я в наше обормотное время между ними
особой разницы.
- А вот это напрасно.
- Ты лучше скажи, странник, что нам теперь делать?
- Уехать.
- Куда?!
- Мир велик.
- Велик... велик... - Таня уронила голову на руки и залилась слезами. -
Он-то велик, да кому нужны три девки-недоучки в этом великом мире? Это для
тебя, может, мир и велик, а для нас он - как барак за забором. С колючкой и
вышками по углам.
- А по шубейкам этого не скажешь.
- Фантики. Обертки для конфеток. К тому же - жалкая греческая дешевка.
- Но мех-то настоящий?
- Угу. Только что мы, пумы, чтобы жить теперь в этом меху да в зимнем
лесу?
Поскольку вопрос был риторический, то, вместо ответа, я приложился к
матерой квадратной бутылке и отхлебнул изрядный глоток доброго шотландского
виски. Ибо ничего утешительного барышням пообещать не могу: если с ними
заберут, то со мной - точно не отпустят. Да и... Все мы несем
ответственность за собственную жизнь с младых ногтей, и в один прекрасный
понедельник начать новую еще никому не удалось. Я не фаталист, но лучшее,
что могу сделать, - это вернуть барышень на круги своя или, по желанию,
вытащить их из опостылевшего Кленовска и опустить на материк, именуемый
"земля". А дальше - вольному воля. Вот только... Всегда есть выбор:
поступиться свободой ради безопасности, а свобода - это как раз то, чем люди
охотнее всего жертвуют.
Девушка молчала, отрешенно глядя в ведомую ей точку на ветровом стекле.
Ей предстояло принять решение, а делать это она, живя в образе ночной
бабочки, совершенно отвыкла, если вообще умела когда-нибудь. Ибо как раз за
собственным решением следует ответственность, которую нельзя переложить ни
на кого. Даже если все сложится не просто неудачно, а из рук вон плохо.
Испорченная, незадавшаяся жизнь для многих часто и беда небольшая, если
можно обвинить в этом родителей, пьяницу мужа, семью и школу. Мазохистское
удовольствие, получаемое от созерцания собственного "невиноватого"
ничтожества, вполне компенсирует многим все остальное.
Татьяна докурила сигарету, решительно ткнула бычок в пепельницу:
- Ладно. До Лесоозерска подкинешь? Четыреста кэмэ.
- Даже с гаком.
- Ну так как?
- Взялся за гуж - полезай в кузов. Народная мудрость.
- У меня там родители. У девчонок - мужья. В Кленовске мы учимся заочно.
В торговом колледже. Перекантуемся.
Закатывать глаза и причитать по поводу того, что почивающие на заднем
сиденье голые красотки оказались замужними дамами, я не стал. Красиво жить
не запретишь, даже после расписаловки в ЗАГСе. Единственное, что меня
смущает, - вряд ли мужья примут супружниц в лоно семьи с непосредственной
радостью, если заявятся они в чем мать родила. Ну да как гласит предание,
Господь дал мужу глаза, чтобы тот мог взглянуть на художества жены во всей
первозданной наготе, а лукавый даровал жене язык, способный убедить
вышеупомянутого мужа в том, что все произошло не токмо исключительно по его
вине, но делалось всецело для его пользы! Пусть с этим спорит кто угодно,
только не я!
- Бензина хватит?
- Там, под брезентом, канистры три заныкано.
- Раз так, поехали.
Четыре сотни километров я отмотал за пять часов, благо ночная дорога была
пустынна. И в славный город Лесноозерск въехал по указанной мне Таней
объездной, чтобы миновать недремлющее око гаишного поста: навороченная тачка
с иногородними номерами вызывает у служивых, помимо раздражения, еще и зуд в
ладонях. Понятно, кое-какие деньги были: я реквизировал у покойных не только
оружие. Но нарываться лишний раз - зачем?
Расставание с попутчицами прошло ровно и без осложнений. Проснувшиеся
подруги выглядели помято и мутно таращились в скупо освещенное пространство
вовне, пытаясь разобрать, где находятся и куда подевалась развеселая
компания дружков; Таня не стала их посвящать в особенные детали; когда
подъехали к одинокому деревянному частному дому за добротной оградой,
барышня дала знак тормознуть, слетала на разведку, вернулась:
- Все замечательно. Предки на работе, брат - в школе.
Подруги, озираясь на меня боязливо, последовали за девушкой. Таня
вернулась через несколько минут:
- Может, зайдешь?
Я покачал головой:
- Не могу.
Протянул ей пять сотен с портретом Франклина.
- Нет! - замотала она головой. - Неужели ты думаешь, что ночью я...
- Примерным супругам на обзаведение. Не являться же им к мужьям неглиже,
в самом деле.
Она только кивнула понятливо. Сказала:
- Подожди минутку.
Вернулась минут через пять, зато с целым свертком бутербродов и термосом
горячего кофе:
- Держи. На дорогу. - Посмотрела на меня долгим взглядом, произнесла: -
Знаешь, странник... А ты действительно странный. Удачи тебе. - На глазах ее
заблестели слезинки.
- Ты чего, курносая?
- Ничего. Просто жалко. В кои веки встретишь хорошего человека и... Как
не было ничего. - Она сморгнула слезинки, чмокнула меня в губы, произнесла
едва слышно: - Прощай.
Я развернулся и дал по газам.
Выехав за городскую черту, загнал машину в подлесок так, чтобы не было
видно с дороги, отхлебнул изрядную порцию виски, зажевал подаренным
бутербродом. В какие края теперь подаваться, я не имел ни малейшего понятия.
Усталость навалилась тяжким покрывалом; в любом случае, чтобы принять
мало-мальски разумное решение, следовало хорошенько выспаться. Это я и
собирался сделать.
Оставил печку включенной: действительно, бензина было достаточно, а спать
в остывающей машине - удовольствие сомнительное. Перебрался на заднее
сиденье, свернул бушлат, подстелил под голову. Закурил.
Истерзанную, прилипшую к полу газету поднял скорее машинально; ну да,
тридцать три удовольствия: и теплый салон, и отменное виски, и ненавязчивая
музычка... Для полного счастья - только почитать перед сном. Здоровым и
детским. Что-нибудь необязательное, о пришельцах или там о говорящих
осьминогах...
Мечты не осуществились. Едва я перелистнул страницу, томная нега
растворилась быстрее, чем рафинад в кипятке. Заголовок оригинальностью не
блистал: "Скандал в тихом омуте". А дальше... Борзый журналист, сокрушаясь
через строчку об утрате национального достояния и коррумпированных
чиновниках в московских коридорах власти, сообщал ставшее привычным:
контрольный пакет покровского завода "Точприбор" за не подтвержденные
высоким независимым аудитом денюжки, почти даром, отходил к некоей компании
с неудобоваримым названием... Далее шли завывания о чести, достоинстве,
безработице и прочих вещах, оскомину набивших.
Для меня важным было другое. Намеки автора статьи на те фигуры, что
реально стояли за сделкой купли-продажи лежачего и кастрированного детища
советской оборонки. В сочетании с рассказом Петровича об отдельно стоящем
цехе и хранящемся в его недрах бесценном ноу-хау... Хм... Вот я и нашел свой
"чемодан". Понятно, без ручки.
С этими невеселыми мыслями я и уснул. А когда проснулся, никакого тумана
не было. Дорога у меня была одна: в Покровск. Там сейчас соберутся "все
заинтересованные стороны". Ну а раз так... Останется только взять за хобот
кого-нибудь из высоких подписантов и огорчать действием до тех пор, пока я
не узнаю, кто приказал убить Диму Круза. И кто - исполнил порученное.
Пришедший в голову план был полным ребячеством и чистой авантюрой, но что
в нашей стране вообще удавалось за последние десять лет, кроме авантюр?
Времени нужно соответствовать.
Я запрыгнул в кабину, вырулил на автостраду и пошел под сто. Из динамиков
стереосистемы ревела лихая разбойничья песня - шедевр местной радиостанции:
На запад бежали шальные кони
В азарте хмельного тепла и света
Назад, в одичалой, пустой погоне
За Солнцем, хранящим июль и лето!
А звери ничком забирались в норы,
В запасы, в покой и в складки жира.
На воле студеной - бродяги и воры,
Им жалко проспать цепененье мира!
А кони летели с надеждою скорой
На спелый, черешневый запах лета,
А звери ничком забирались в норы,
Хвостов шелковистых неслись кометы!
Как холодно, зябко у края бездны,
Как зарево жарко у края неба!
Роняя огонь от подков железных,
Уносятся кони в степную небыль13!
Я же в небыль не собираюсь. Потому что хочу победить. И - остаться в
живых. И чувствую на душе полный покой. Когда собираешься станцевать танго с
огнем, душа должна быть чистой и невесомой, как свет.
Часть шестая. ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ОГОНЬ
Геннадий Валентинович Филин смотрел из окна второго этажа особняка на
облетающую листву. А в голове крутилась и крутилась мелодия, привязавшаяся
сегодня с самого раннего утра: "Никого не пощадила эта осень, даже солнце не
в ту сторону упа-а-ало..."
Сегодня утром голова начала болеть сразу по пробуждении. Почти ежевечерне
Филин давал себе слово хоть как-то заботиться о своем здоровье, но утро
начинал с выкуривания сигареты, за кофе выкуривал еще две, за просмотром
корреспонденции - еще... Порой, глядя в подмосковный парк, он жалел, что не
родился листом... Была в этом какая-то непостижимая тайна: в падении
золотого листа с берез... Как и в закате солнца... Торжественная,
неисповедимая тайна увядания, ухода, возможно, перехода в иную жизнь, понять
которую здешним мирским не дано... Почему уход человека не столь же
прекрасен, как заход солнца? Или мы что-то перепутали в этой жизни?..
Когда такие мысли настигали, Филин пугался: вдруг замирал, встряхивал
головой, прогоняя наваждение... Когда-то, подростком, он писал стихи; с
годами не просто стеснялся этого, как слабости, но тщательно собрал все
рукописи и уничтожил. И все стало на свои места. Лишь иногда тоска,
возникающая словно ниоткуда, из каких-то неведомых глубин души, пронзала
острой иглой, будто просвистевшее время, - навылет.
И в такие минуты Филину казалось, что он прошел мимо себя, прожил другую,
чужую жизнь, а его собственная осталась где-то далеко, вне его теперешнего
черно-белого мира, там, где трава оставалась зеленой, вода -
голубовато-прозрачной, небо - бездонно чистым, а солнце - золотым, как
высвеченный прощальным теплым лучом лист...
Да и время в разном возрасте идет вовсе не одинаково. Эйнштейн именно это
утаил в своей теории. Когда-то день был длиною в год, теперь год длиною в
день... Вот люди и обманываются с самой юности. Когда им двадцать, они
думают, что впереди еще три-четыре жизни... Похожие на сказки... А когда
человечек опомнится, глядь, солнышко скрылось
...Закладка в соц.сетях
