Жанр: Социология и антропология
Социология социальных изменений
...ся эта деятельность является областью социальных
конфликтов и борьбы, специфической "политикой" формирования
правил. Возникая в человеческих действиях, правила
систем, в свою очередь, влияют на них. В полном соответствии с
Гидденсом, авторы говорят о "дуализме отношений". С одной
стороны, социальные правила систем организуют и регулируют
такие социальные взаимодействия, как обмен или политическое
соревнование, определяют, кто допускается к участию, какие взаимодействия
считаются законными, где и как они могут выполняться,
и т.д. С другой стороны, процессы взаимодействий служат
основой для формирования и изменения систем правил, равно
как и для их интерпретации и применения (70; 10-11).
Так, "люди своими действиями преобразуют условия этих действий"
(70; 3). Ключ к такому "дуализму" можно обнаружить в
историческом измерении человеческой реальности: "Системы,
которым следуют люди в наши дни, вырабатывались в течение
длительного времени. Благодаря взаимодействию социальные группы
и сообщества поддерживают и распространяют системы правил
на будущее" (70; 29). Берне и Флэм добавляют к теории деятельности
богатый анализ нормативных структур, который подкрепляют
детальным разбором эмпирических случаев, наиболее
251
характерных для современного общества. К ним относятся экономические
рынки, бюрократия и технологические комплексы.
Маргарет Арчер и теория морфогенеза
Еще один британский участник дискуссии, Маргарет С. Арчер,
включилась в споры о деятельности в 1982 г. несколько деструктивным
образом, резко критикуя "теорию структурации" Гидденса
(19). Но вскоре она перешла к конструктивной стадии своей
работы, предложив собственную версию - "теорию морфогенеза";
кульминацией этой стадии стала работа "Культура и деятельность"
(1988). Основное достоинство морфогенетической перспективы
заключается в осознании того, что "уникальной чертой, отличающей
социальные системы от органических или механических
систем, является их способность подвергаться радикальному
переструктурированию" (21; xxii), чем они в конечном счете обязаны
человеку (19; 59).
Центральное понятие морфогенеза относится "к сложному
взаимовлиянию структур и действий, которое происходит в данной
форме, структуре или при данном состоянии системы" (19;
xxii). При изучении подобных взаимовлияний необходимо руководствоваться
принципом "аналитической", а не "концептуальной
дуальности". Согласно первому, в ходе анализа действия и
структуры разделяются, поскольку "эмерджентные* свойства социокультурных
систем предполагают прерывность между начальным
взаимодействием и их конечным продуктом" (19; 61). В противоположность
этому, принцип дуальности чреват потерей "центральной
конфляции" - элизии (соединения) двух элементов, утрачивающих
автономию друг от друга или независимость от одного
из них или обоих сразу"** (21; xxii).
* Эмерджентный - букв.', возникающий самопроизвольно. В социологическом
смысле "эмерджентный" означает "отвечающий на данную ситуацию, или активно
реагирующий на воздействия (изнутри системы или извне) в каждый данный
момент". Эмерджентные свойства - это способность социокультурных систем быть
активными, реагирующими на события данного момента. {Ред.)
** Здесь М. Арчер использует термин "конфляция" (conflation), заимствованный
из лингвистики и означающий образование нового слова из двух автономных
корней (например, "взаимодействие" есть соединение "взаимный" и "действие".
Соединение этих слов и обозначается лингвистическим термином (elision) "элизия").
В данном случае имеется в виду следующее. Принцип концептуальной дуальности
структуры агента, в отличие от принципа гносеологической дуальности,
не позволяет, с точки зрения М. Арчер, рассматривать процесс совмещения структуры
и агента в нечто целое при сохранении их автономности друг от друга и даже
от этого новообразования. (Ред.)
В пользу аналитической дуальности можно выдвинуть два аргумента.
Один - методологический. Представление о действии и
структуре как о составляющих друг друга элементах препятствует
"изучению их взаимной игры" и, следовательно, не позволяет
обнаружить "их взаимовлияние" (21; 13-14). Другой, более явный,
аргумент имеет онтологический характер: в данном случае
действие и структура в самом деле различны, поскольку "структурное
обусловливание", "социальное взаимодействие" и последующая
"разработка структуры" происходят в различные временные
моменты (19; 61). "Структура логически питается действиями,
которые ее трансформируют; и "разработка структуры"
логически отстает по времени от этих действий" (19; 72). Что
касается культуры, то ее будущее формируется в настоящем из
наследия прошлого благодаря текущим инновациям" (21; xxiv).
Так принцип дуальности подводит ко второму предположению,
типичному для теории морфогенеза, а именно о циклической природе
взаимоизменений действия-структуры.
В последней работе Арчер выдвигает еще один тезис: "Деятельность
не только способствует структурным и культурным изменениям,
но и сама изменяется в ходе этого процесса" (22; 2).
Данный тезис открывает новые возможности для исследования
"морфогенеза деятельности". В таком контексте проявляются и важнейшие
черты деятельности - способность к размышлению, целенаправленность,
стремление к продвижению и новациям, сопряженные
с возможностью реализации человеческой "способности к
познанию" или всезнанию (22; 5). Два типа субъектов - "корпоративые
агенты" и "первичные агенты" - тоже обладают различными
характеристиками с точки зрения их морфогенеза. Таким образом,
к теории морфогенеза добавляется третий принцип. Арчер
называет его "двойным морфогенезом" и описывает как процесс,
"в котором формирование и структуры, и деятельности является
результатом их взаимодействия. Структура есть совместно вырабатываемый
результат взаимодействия: деятельность формируется
и изменяет структуру в процессе собственного изменения" (22;
33). Наверное, наиболее важным положением теории Арчер является
привязка диалектики к историческому времени.
Деятельностный коэффициент
От Бакли до Арчер споры по поводу деятельности описали
полный круг, и теория действия значительно обогатилась. Социальная
реальность стала восприниматься в виде некоторого ко253
эффициента деятельности. Суммируя наследие теории деятельности,
я предлагаю описать эту концепцию как комплекс шести
онтологических положений: 1 ) общество есть процесс и постоянно
подвергается изменениям; 2) изменения имеют в основном
внутреннее происхождение и принимают форму самотрансформации;
3) в качестве конечного двигателя изменений выступают
индивиды и социальные коллективы; 4) направление, цели и скорость
изменений являются предметом соревнования между многими
деятелями и становятся областью конфликтов и борьбы; 5) действие
происходит в контексте данных структур, которые оно в
свою очередь формирует, в результате чего структуры выступают
в качестве и производителя, и продукта; 6) взаимообмен действиями
и структурами происходит благодаря смене фаз творчества
деятелей и структурной детерминации.
Развитие теории действия начинает осознаваться как центральная
проблема социологического теоретизирования. Это признают
не только ее основатели, которые заявляют, что "проблема
структуры и действия справедливо рассматривается как основная
тема современной социальной теории" (21; ix), но и другие авторы,
полагающие, что "через некоторое время она обещает стать
той теоретической областью, в которой можно ожидать значительного
продвижения" (81; 1350).
Новая историческая социология:
конкретность и случайность
Подъем исторической социологии
История постепенного подъема исторической социологии
длинна и запутанна (387). Широко бытует мнение, что социология
была рождена историей, и потому недавнее оживление интереса
к истории среди социологов трактуется как возвращение к
корням науки. Однако такое мнение весьма далеко от истины.
Историческая социология должна рассматриваться как критическая
реакция на традиционное, крайне специфическое использование
истории, типичное для основателей социологической науки.
Одно дело говорить, что социология возникла благодаря интересу
к историческим событиям или процессам, и совсем другое
- утверждать, что причиной тому явилось научное изучение истории.
Первое, несомненно, верно; как мы уже не раз подчеркивали,
европейская социология XIX в. возникла в ответ на попытку
понять и объяснить великий переход от традиционного общества
к современному со всеми сопровождавшими его сложными
процессами урбанизации, накопления капитала, обнищания, пролетаризации,
возникновения новых государств и наций, подъема
новых классов и т.д. В этом смысле европейская история XIX в.
обеспечила естественную проблематику для ранней социологической
мысли, и формула Конта "Savoir, pour prevoir, pour prevenir"
("чтобы уметь и предвидеть") указывает ее цели и методы.
Но к субъекту-материи историки подходили не с позиций истинно
исторического метода, с помощью которого реконструируются
конкретные события, затем полученные знания тщательно
обобщаются и создается не более чем строго ограниченная
"история законов" (263). Они поступали как раз наоборот: универсальные,
всеохватывающие.и предположительно все объясняющие
"законы истории" постулировали априори и по большей
части иллюстрировали случайными историческими свидетельствами
при помощи того, что Конт именовал "сравнительным методом"
(что опять-таки не очень похоже на конкретно-исторический,
системно-сравнительный анализ обществ). Конт, Спен255
сер, Теннис или ранний Дюрктейм не выводили эволюционистские
схемы и схемы теории развития из истории и не основывали
на истории, а, скорее, налагали на историю (311; 164-165). Они
также рассматривали историю механистически, как автономную
область, "своеобразную реальность", из которой люди-деятели
странным образом исчезли, квалифицировали ход истории как
предопределенный, фаталистический, независимый от человеческих
усилий. Такая абстрактная формулировка была порождением
"историософии", а не историографии. Эволюционизм и теории
развития ничего не сделали для формирования истинно исторического
взгляда, наоборот, вместо того, чтобы подвести социологию
к истории как можно ближе, они по сути дела представляли
собой раннюю форму внеисторизма, которую можно назвать несколько
парадоксально "историософским внеисторизмом".
Однако даже доминируя, данная тенденция не была единственной.
XIX век может гордиться рядом теорий, явивших собой
истинно историческую социологию, прочно основанную на богатом
историческом материале и осознающую роль субъектов человеческой
деятельности - индивидуальных и коллективных - как
конечных творцов изменяющегося социального мира. Такие теории
отрицали механистические и фаталистические предположения,
овеществление социального процесса и восстанавливали
человека как реального исторического субъекта. Три имени представляют
этот ранний, аутентичный историзм: Карл Маркс (по
крайней мере в ранний период его творчества, когда он занимался
изучением истории), Алексис де Токвилль (в той мере, в которой
он может считаться социологом, а не только историком), а
более всего - Макс Бебер.
Именно с последним связано "взросление" исторической социологии.
Вся необъятная научная деятельность Вебера основывалась
на богатейших исторических знаниях - от древних цивилизаций
до зарождения индустриального капитализма. Видение
исторической перспективы привело Вебера к отрицанию внеисторических,
механистических "законов истории", а также схем,
составленных в рамках теории развития, и заставило обратиться
к конкретным историческим изменениям, переходам от одних
эпох и периодов к другим и особенно - к зарождению капитализма
в Западной Европе. Это привело также к отрицанию механистической
или фаталистической интерпретации исторического
процесса и придало субъектам человеческой деятельности, их
мотивациям, намерениям и действиям решающую роль в производстве
социальных, экономических и политических структур в
самом широком смысле. Современный комментатор имеет пол256
ное право считать Бебера "наиболее исторически мыслящим из
всех великих социологов" (65; 20). Недавнее возрождение исторической
социологии нужно связывать с наследием Маркса, Токвилля
и особенно Бебера, с их собственно историческими работами, а
не с философскими, априори ориентированными на теорию развития
схемами Конта, Спенсера, Тенниса или Дюркгейма.
До того, как произошло такое возрождение, социология переживала
длительный период утраты исторической перспективы.
Отчасти это объясняется тем, что на рубеже XIX и XX вв. социологическая
мысль пережила второе рождение в Соединенных
Штатах, а корни американской социологии радикально отличаются
от европейских. Прежде всего она возникла в обществе,
более бедном историческими традициями. Ведь оно с самого начала
представляло собой единую социально-экономическую систему
индустриального капитализма и понятия не имело о родовых
муках, свойственных периоду перехода традиционного общества
в современное. В то же время американское общество -
крайне сложно по своему расовому, этническому и классовому
составу; его изначально раздирали многочисленные противоречия,
расколы и конфликты. Оно было буквально нашпиговано
всякого рода отклонениями и социальной патологией. Поэтому
для него важнее всего было очистить, улучшить существующий
порядок, а не установить новую социальную формацию. Американские
социологи сосредоточили свое внимание на сохранении
стабильности, бесперебойной деятельности социальной системы,
на уничтожении преступности и социальных беспорядков, на
интеграции местных сообществ, на повышении эффективности
социальных институтов, производительности труда и управления.
Поиски решения этих проблем велись и на уровне конкретного
эмпирического анализа, но главным образом - на микросоциологическом
уровне (16; 1-2).
Заботы об оздоровлении ситуации требовали сиюминутных,
эмпирически выверенных рекомендаций и вместе с тем с необходимостью
подталкивали к микросоциологическим исследованиям.
Все это стимулировало обращение американских социологов
к другим интеллектуальным источникам, к традициям психологии,
а не историософии. Типичная для американской социологии
теоретическая направленность - прагматизм, социальный
бихевиоризм, символический интеракционизм, а позднее и теория
обмена - явно обусловливалась ее психологической ориентацией.
Если вставали вопросы, связанные с деятельностью всего
общества (на макроуровне), то американцы охотно адаптировали
традиции британской функциональной антропологии Малинов257
17-154
ского и Радклиффа-Брауна, которые рассматривали общество как
саморегулирующуюся, уравновешенную, внутренне гармоничную
систему (281). Уже в 40-х годах возникла школа структурного
функционализма, которая стала доминирующей в американской
социологии, и такое свое положение она сохраняла в течение
тридцати последующих лет. Таким образом, и на микро-, и на
макротеоретическом уровнях традиции, характерные для американской
социологии, отличались тем, что были абстрагированы
от исторического измерения социальной реальности. Некритически
настроенные исследователи ответственны не только за узкий
эмпиризм и прагматический подход, но и за черты внеисторизма,
свойственные американской социологии. Я буду называть
эту ветвь внеисторизма, рожденного и выпестованного в Соединенных
Штатах, а затем распространившегося по всему миру,
"сиюминутным внеисторизмом".
Так в результате двойственности генеалогии социологической
науки, европейской и американской, внеисторическая ориентация
господствовала в этой дисциплине на протяжении большей
части XX в. Наследие первого (европейского) источника обнаруживается
в историософском внеисторизме социологии, которую
ставят выше исторической науки. В результате такой ситуации
появились различные направления эволюционизма, неоэволюционизма,
теории экономического роста, модели модернизации, а
также фаталистические и детерминистские версии неомарксизма.
Наследие второго (американского) источника происхождения
сказывается в "сиюминутном внеисторизме" социологии,
которая никак не соприкасается с исторической наукой. Вследствие
этого американской социологии свойственны узкий эмпиризм,
а также внеисторизм теорий, которые без тени смущения
игнорируют историческое время как измерение.
В эпоху господства внеисторизма историческая точка зрения,
будучи вытесненной на обочину, тем не менее полностью не исчезла.
Два мостика связывают традиции Маркса, Токвилля и Вебера
с современной социологией. Один - мощный поток "деятельностного
марксизма": работы Грамши, Лукача, Франкфуртской
школы, новых левых и т.д. Правда, в основном данное направление
было весьма влиятельным в философии и не оказывало
непосредственного воздействия на социологическую практику,
которая тогда еще была запрограммирована на отрицательное
отношение к философии. Поэтому более важным представляется
другой интеллектуальный феномен, когда "чудаковатые, хотя и
вполне заслуженные великие мэтры науки" (358; 357) время от
времени брали на себя роль историков и изучали некоторые ог258
раниченные, конкретные фрагменты прошлого. Однако, имея социологическую
выучку, они были готовы подвести под подобные
исследования свою концептуальную основу. Вот несколько примеров:
Р.К. Мертон прослеживал возникновение экспериментальной
науки в XVII в. в Англии (288); Н.Дж. Смелзер описывал
возникновение хлопковой индустрии в Британии в преддверии
современной эпохи (359); Ш.Н. Айзенштадт анализировал политические
системы древних, централизованных империй (102); С.М.
Липсет реконструировал историческую генеалогию американской
нации (242). Подобные (хотя и единичные) работы стали известны
широкой аудитории и подготовили почву для полного возрождения
исторической перспективы в социологии, которое началось
лишь в 70-х - 80-х годах.
В конце 50-х годов узкий эмпиризм и сиюминутность подверглись
сильной критике. Это можно назвать первым этапом
кризиса послевоенной социологии. Доказывая необходимость теории,
некоторые авторы решительно требовали восстановить историческую
перспективу. К. Райт Миллз, например, видел в этом
предпосылку истинно "социологического воображения": "Каждая
социальная наука - или лучше, каждое хорошо продуманное
социальное исследование - требует концепций с широким историческим
диапазоном и полного использования исторического
материала" (297; 145).
В 60-х и 70-х годах функциональную "великую теорию" критиковали
в первую очередь за то, что она приводит к утопическому,
неадекватному видению истории. Так наступил второй этап
кризиса социологии. Модель интеграции, консенсуса и стабильности
теоретики конфликта переработали в модель конфликта,
напряженности и изменения (86; 337). Акцент сместился с механистической
саморегуляции системы к целенаправленным действиям
индивидов, групп, коллективов, социальных движений,
социальных масс, которых стали рассматривать в качестве "причинных
агентов" или по меньшей мере носителей социальных
изменений. Формула "социология без истории" (или "сиюминутный
внеисторизм") все больше утрачивала былую популярность.
Критика дошла и до формулы "социология над социологией",
или "историософского внеисторизма".
В главе 12 мы проанализировали, как фаталистическая, механистическая,
пророческая интерпретации марксизма были оспорены
Поппером (331; 332), а также как метафора роста, лежащая
в основе всех эволюционистских и неоэволюционистских теорий,
подверглась уничтожающей критике со стороны Нисбета (311;
312) и Тилли (403).
Новый историзм
На основе этих глубоких изменений возникает "новый историзм",
или "историческая социология", как особое теоретико-методологическое
направление. И хотя она еще очень молода, ее
вклад - как в плане конкретики, так и в плане обобщений - уже
весьма значителен. Что касается первого, то можно указать на
работы тех авторов, которые, следуя Марксу, Токвиллю, Беберу,
а позднее Мертону, Смелзеру, Айзенштадту и другим, поднимали
конкретные исторические проблемы с тем, чтобы подвергнуть их
социологическому анализу. В качестве иллюстрации второго можно
назвать индуктивное сравнительное исследование тех или иных
исторических случаев в поисках общего механизма социальных
процессов. Например, Баррингтон Мур (302) прослеживал механизмы
крестьянских восстаний и буржуазных революций во Франции,
Соединенных Штатах, Китае и Японии с целью поиска тех
факторов, которые определяют различные сценарии политического
развития в постфеодальную, демократическую, фашистскую
и коммунистическую эпохи. Чарльз Тилли изучал социальные
движения и коллективные протесты в "бунтарский век" 18301930-х
годов, в частности во Франции, Англии и Италии, выстраивая
на их основе оригинальную теорию коллективного действия
(405; 399). Теда Скокпол (357) проводила сравнительное исследование
французской, китайской, русской революций и описывала
политический механизм, действовавший во всех этих случаях.
Михаэл Манн (265) исследовал источники и происхождение
власти в человеческом обществе, начиная с неолитических времен
через цивилизации древнего Востока, классический век средиземноморских
цивилизаций, средневековую Европу, индустриальную
революцию в Англии и кончая современной эпохой. На
основе столь обширного исторического материала он выстроил
обобщенную модель и теорию власти. Для нас же важно сосредоточиться
на другой стороне наследия исторической социологии,
а именно на общефилософской, метатеоретической и теоретической
мысли, которая по-новому освещает природу социальной
реальности. Я буду обсуждать только то новое, что вносят социологи
сегодня. Тенденция к слиянию или интеграции социологии
и истории коренится и в самой теоретической истории, прежде
всего - во французской школе Анналов (напр., 58) и в различных
отраслях "социальной истории". Историки этой ориентации
нередко достигают такого же уровня представлений об обществе,
близкого исторической социологии. Акцент на тот факт, что по
своей природе общество есть процесс, что оно созидательно и
имеет собственную историю, характерен и для некоторых современных
философов (напр., 44).
Норберт Элиас и фигуративная социология*
Появление современной исторической социологии связано с
игнорировавшимися долгое время работами Норберта Элиаса. Он
одним из первых исторических социологов начал упорную атаку
на социологов за их "отступление в настоящее" (116, 223), что
было столь типично для "ортодоксального консенсуса" на уровне
теории, а также за некритичную подборку фактов на уровне эмпирического
исследования. Этому недостатку, выражающемуся в
абстрагировании от временных и динамических параметров организации
человеческого общества, Элиас противопоставил "процессуальную
перспективу" Она означает осознание того, что "непосредственное
настоящее, к которому обращаются социологи,
составляет лишь ничтожно малую моментальную фазу в необъятном
потоке человеческого развития, и что этот поток, исходя из
прошлого, пересекает настоящее и устремляется к возможному будущему"
(116; 224). Общества рассматриваются в историческом времени:
"Каждое современное общество выросло из более ранних
обществ и выходит за свои собственные пределы, превращаясь в
разнообразные возможные будущие общества" (116; 226). Этот процесс
в основном незапланирован, хотя и включает в себя более
короткие или более длинные эпизоды спланированного, намеренного
социального изменения. Изменения не имеют автоматического
или неизбежного характера; процесс полностью обусловлен
людьми в их сложном взаимодействии, взаимозависимости,
которые Элиас назвал "образами" (figurations*). Их узловыми точками
могут быть индивидуальные деятели, но могут быть и группы,
и даже государства. Образы формируют "гибкую решетчатую
конструкцию напряженностей" (113; 130), "неустойчивое напряженное
равновесие, баланс сил, движущихся туда и обратно, перевешивая
сначала в одну сторону, затем в другую" (113; 31). Такие
паутины, или сети, межчеловеческих отношений с властью как
основной связью (соединяющей людей, но также и противопоставляющей
их; порождающей не только их кооперацию, но и
конфликты) внутренне текучи, нестабильны, подвергаются всем
видам изменений. Это и есть модели движения большей или мень*
Элиас использует в качестве ключевого понятия термин "Figurations", т. е.
создаваемые людьми образы, конструкции социальной реальности. (Ред.)
шей продолжительности. В таких своих "образах" люди и сосредоточивают
собственную деятельность по изменению истории.
Планы и действия, эмоциональные и рациональные побуждения людей постоянно
переплетаются, а переплетения бывают дружественными или враждебными.
Эта основная ткань, состоящая из многих единичных планов и действий,
порождает изменения, которые не планировала и не создавала ни одна отдельная
личность. Из такой взаимозависимости возникает своеобразный порядок,
причем порядок более сильный, чем воля и разум составляющих его индивидов.
Это именно тот социальный порядок, который создается переплетением
человеческих побуждений и стремлений и определяет направление исторического
изменения (114; 230-231).
С другой стороны, по принципу обратной связи "образы" сами
влияют на человеческие действия: "индивиды формируют исторические
образы и сами исторически формируются ими" (2; 250).
Тем самым разрешается дилемма непрерывности и трансформации
в этом "имманентном порядке изменения" (23; 193). Как побочный
продукт понятие образа служит мостиком между структурой
и действием. По замечанию одного современного комментатора,
"Элиас стремится выйти за пределы привычных полярностей
мышления и избежать любой позиции, идентифицируемой с
этими полярностями" (160; 332). В этом смысле проект исторической
социологии Элиаса является по преимуществу синтетическим.
Фалин Абраме и его проект "исторической социологии"
В 1982 г. Филип Абраме за
...Поділитися у соцмережах
