Жанр: Социология и антропология
Современная американская социология
...ов, так и обществоведов. Одним из ее главных вопросов
было положение Уилсона о существовании биологических (генетических)
основ соцгального поведения человека. По его мнению,
представление о социальном поведении как об абсолютно не
зависящем от биологической природы человека и полностью детерминированном
внешней средой несостоятельно, так как генетическая
основа играет определенную роль как в индивидуальном, так
и в некоторых' формах группового поведения.
Человек, являющийся высшей ступенью эволюции огромного
количества самых различных видов живых существ и как бы '.'концентрировавший
в себе данный процесс, уже в силу этого определенным
образом генетически запрограммирован. Не случайно
многие стереотипные формы человеческого поведения присущи некоторым
животным. Чтобы выяснить полезность или вредность
тех или иных биологических предпосылок поведения человека,
необходимо приступить к серьезному анализу эволюции социального
поведения всех живых существ на основе огромного количества
эмпирического материала, накопленного биологией. Это и
попытался сделать Уилсон в первой своей книге по социобиологнческой
проблематике, выдвинув гипотезу о том, что человеческое
социальное поведение ограничено в некоторой степени генетической
предрасположенностью в развитии поведения.
Однако эта гипотеза вызвала серьезные возражения оппонентов.
обвинявших Уилсона в бездоказательности такого утвер.+.де1111Я.
.Многие аргументы былд справедливы и обоснованы. Чем
подтверждается сходство форм поведения животных и человека..
что конкретно в поведении человека предопределено генетическн
я существуют лн доказательства этого, если все это так. то каковы
пропорции генетического "вклада" в поведение человека-такие
вопросы были поставлены перед Уилсоном.
Вместе с тем критиковались не только и не столько идеи Уилсона,
сколько политические и идеологические воззрения, ему приписываемые
(как пишет М. Рьюз, он был обвинен в связи с наиболее
реакционными политическими группировками, включая нацистов)
^ В основном критика, в которой наряду с научными возражениями
во главу угла был поставлен вопрос об общественно-политической
значимости концепции Уилсона, исходила от группы
"Наука для народа", в которую входили известные американские
ученые. Представители этой группы считают, что позиция Уилсона.
которую они именуют биологическим детерминизмом, содержит
идею оправдания существующего политического порядка в обществе,
предполагая, что этот порядок генетически предопределен.
Один из членов группы, видный американский генетик Р. Левонтин,
заявляет: "Любые исследования в области генетического
контроля человеческого поведения продуцируют псевдонауку, которая
будет несомненно неправильно использована... Ничто из того.
что мы знаем о генетике человеческого поведения, не может
иметь никакого отношения к человеческому обществу. Но сам
процесс исследования имеет общественное значение, так как провозглашение
факта проведения исследований есть политический
акт"^. Такая резкость и однозначность суждений, напрочь отвергающих
идею подключения биологического знания к изучению
проблем человека, не способствовала научному анализу социобиологии.
Группа обвиняет Уилсона также в возрождении социал-дарвинизма
путем реанимации на новом уровне идей биологического
детерминизма, которые якобы "обеспечивают прочную основу
для... проведения политики евгеники, приводящей к установлению
газовых камер' в нацистской Гер1ман11И" '°. В ответ Уилсон выдвигает
простое, но достаточно разумное опровержение. По его мнению,
ошибка критиков в том, что знание истоков какой-либо теории
не всегда означает возможность предсказать, к чему эта теория
может привести. Если гипотезы и факты социобиологии поддаются
искажениям, то должны быть развенчаны искажения, а не
п-редмет исследования ". Иными словами, определять научную ценность
социобиологии надо. руководствуясь критериями ее истинности
или ошибочности, не ставя научность исследования в прямую
зависимость от возможности использования его результатов
против человечества,-ведь от последнего вряд ли может быть
гарзнтирозано любое исследование, относящееся не только к генетике
человека.
Ситуация, при которой биологическое знание о человеческой
природе может быть использовано как "социальное оружие" (по
выражению Р. Левонтнна.) стоящими у руля политической власти,
может осуществиться в тоталитарном государстве, замечает Уилсон,
где научная информация может быть изолирована и использовала
определенным кругом лиц в своих целях. Но такое злоупогпебление
вряд ли возможно в открытом обществе. Прогресснауки
невозможно ограничить узкими рамками идеологических предписаний
^.
По свидетельству Уилсона, по мере изучения им эволюции поведения
общественных животных его интересы все более и более
концентрировались на необходимости "более умелого" применения
научных методов в изучении человека и "замены слепых, необоснованных
идеологий набором принципов, базирующихся на
реальном понимании" '^ Уилсон, говоря об актуальности концепции
"реального понимания", предлагаемой социобиологией, имеет
в виду то, что последняя, будучи научной дисциплиной, не связана
с какой-либо политической идеологией и способна пролить новый
свет на фундаментальный вопрос: что такое человек? Преимущество
социобиологин по сравнению с любой другой биологической
наукой, ее огромный потенциал состоит в том, что это-дисциплина,
синтезирующая факты и принципы, относящиеся к этологии
и психологии, и преобразующая их в приложении к популяционной
биологии, так как любой эксперимент в социальном поведении
исизосжно приводит к изменениям в популяционной биологии.
277
Такая тесная связь между этими изменениями ооусловлсна тем.
что любые общества-это популяции, которые рождаются, умирают,
приобретают определенные демографические структуры и
генную чистоту, воздействующую на их поведение, занимают территории,
взаимодействуют с другими популяциями и т. д. Большинство
из этих свойств имеет биологическую основу, поэтому социобиология
развивалась как непосредственное дополнение популяционной
биологии.
В пользу подобного синтеза наук говорит и то, что, руководствуясь
большим запасом информации о социальных организациях
животных, ученые, изучающие человеческое поведение, могут
лучше рассмотреть человечество как -)волюциониру;01цин вид "
различными свойствами. В противном случае социологическая
теория утратит те перспективы, которые открываются ей при исследовании
человека с биологической точки зрения.
В чем состоит отличие человека от миллионов других видов на
планете? Это, прежде всего, наличие разума, способного к саморефлексии
и к размышлению над прошлым и будущим; языка, основанного
на символах; а также умение аккумулировать знания в
своих, целях и распространять их. При этом, вопреки мнению большинства
философов и обществоведов, "нельзя провозглашать, что
разум и культура свободны от биологии и сейчас сами планируют
направление своего собственного развития" "*.
Вопрос о конкретных формах проявления биологической эволюции,
механизмах влияния человеческой биологии на "культуру"
остается открытым. По мнению Уилсона, это происходит благодаря
генам человека, которые заранее, программируют в определенной
степени целенаправленность поведения, ценность тех или
иных стимулов, выбор действий среди все.х приемлемых вариантов
:1 также, открывая путь к разгрузке информации в долговременной
памяти, дают возможность во много раз увеличить степень
гибкости человеческой реакции. Подобное воздействие генов, вероятно,
будет сохраняться.
Эволюция происходит посредством действия естественного отбора,
"проверяющего" действия человека (как и животных) от
поколения к поколению таким образом, что одни множества генов,
предписывающие определенный тип поведения, возрастают за
счет других. Различие же между животным и человеком лежит в
()б.ласти развития познания, которое может рассматриваться как
косвенный способ воздействия генетического кода на поведение.
Унлсон рассматривает этот способ на примере агрессивного поведения
муравьев и бабуинов.
У муравьев, как низших животных, данный путь развития "познания"
(использования социобиологами многих терминов, относящихся
к человеку, применительно к животным носит условный
характер и объясняется отсутствием четко выраженного понятийного
аппарата в социобиологии), за счет которого гены управляют
поведением, очень короткий и направляется по единственному
каналу ^. Это проявляется во время агрессивного ответа муравьев
вида Pheidoie dentata при вторжений на их территорию рыжих
муравьев. В лабораторных условиях, когда рыжие муравьи
получают доступ к колониям Pheidole. они могут быстро сокрушить
i;x и вынести из жилищ продовольствие. В этом случае мощный
скоординированный ответ "второстепенных" и "основных рабочих"
Pheidole уничтожает разведчика рыжих муравьев до того,
"ак они, вернувшись, смогут сообщить информацию своим колониям
при помощи запаха их следа.
На примере этих насекомых, подчеркивает Уилсон, мы можем
наблюдать неординарный взгляд на подобного рода агрессию,
когда химические раздражители специфического характера вызывают
цепь стереотипных, четко скоординированных реакций и действий
вплоть по получения фактически неизбежного результата.
Вместе с тем при данных моделях поведения не существует никакой
необходимости в разуме, познании, так как все это не более
чем совокупность смен запрограммированных реакций, качественно
сопоставимых с машинами, сделанными человеком. И это проявляется
фактически в каждом аспекте поведения муравьев. Поэтому
"передовая социальность этих насекомых" в определенном
смысле является иллюзией: ведь, несмотря на близкое родство,
постоянное общение и тесную координацию действий, члены колоний
не осознают друг друга как индивидов. Такое осознание является
во многом просто физически невозможным (к примеру, в
колонии американских муравьев иногда содержится более 20 млн
рабочих, которые живут .самое большее несколько месяцев).
Следующей более высокой ступенью прогресса по сравнению с
муравьями в плане развития способности "познания" и "разума"
(по-видимому, используя эти понятия, Уилсон имеет в виду развитие
мозга и его механизмов, связанны-х с генными структурами,
влияющими на поведение) являются бабуины. Индивид бабуина
обладает мозгом, содержащим около 10^ нейронов,- больше, чем
мозг муравья. Возрастание сложности мозга делает возможным
существование радикально различных форм социальности. Речь
идет не о различии внешних свойств, таких, как менее близкое
родство, несколько большая коммуникативность и намного меньшая
кооперация среди членов сообщества. Различие состоит в запасах
долговременной памяти, что становится возможным благодаря
дополнительным нейронам: индивиды бабуинов не только
признают один другого, но также помнят истории сообществ, за
счет которых они выстраивают сложные отношения подчинения,
половых связей и обучения молодняка.
Что касается агрессии, то ока способна сдерживаться этими
высокоперсонифицированными сообществами. Конечное агрессивное
поведение ке [намного отличается от того, что проявляют в
таких случаях муравьи, - функции похожи и проявляются как
адаптивные. Но поскольку отношения этих высших приматов основаны
на персональном признании, памяти о предыдущих контактах
и оценке конкретной ситуации, то цели агрессии намного
более точны н решения основаны на обработке существенно большей
информации. Это деятельность, которая граничит с тем, что
может быть похоже на человеческий уровень познания, следовательно
разум.
И наконец, высшей ступенью прогресса является человеческий
мозг, благодаря которому способность познания и разума достигает
своего апогея. От чего зависит человеческое поведение, какова
зависимость между ним и культурой? Эта проблема, считает Уилсон,
является центральной для общественных наук. В социобиологической
интерпретации ключевой вопрос-это вопрос о взаимоотношении
между генетической и культурной эволюцией. Отмечая,
что многие ученые не верят в возможность преодоления данного
глубокого расхождения из-за фундаментальных различий в
целях дисциплин, изучающих генетическую и культурную эволюцию,
Уилсон, на наш взгляд, справедливо полагает, что "граница
между биологией, психологией и социальными науками содержит
одну из наиболее интересных и многообещающих неисследованных
областей современной науки" ^.
Чтобы избежать крайностей генетического и культурного детерминизма,
Уилсон предлагает свою, третью модель развития человека,
характеризующуюся постулатом "и гены, и среда", рассматривающую
человека с точки зрения его мозга и выраженную
в теории генно-культурной коэволюции. Основные положения
данной теории, благодаря которой можно попытаться проследить
"весь путь развития от генов через разум к культуре", изложены
Уилсоном совместно с его 'коллегой по Гарвардскому университету
физиком Ч. Ламсденом в книге "Гены. Разум. Культура: процесс
коэволюции" ".
Ключом к пониманию проблемы воздействия генетической п
культурной эволюции, утверждают авторы, является понимание
процессов онтогенетического развития мыслительных способностей
человека и его поведения. Следовательно, основной целью является
создание теории, не только объединяющей биологическое и социальное
знание, но и способной дать развернутое описание механизмов,
посредством которых 'происходит взаимодействие между генами
и средой, и заполнить существующий пробел в "традиционной
социобиологии" по вопросам эволюции человеческого разума
и культуры.
Главная идея концепции заключается в том, что ни гены, ни
культура в отдельности не в состоянии породить человеческий разум.
Это возможно только благодаря синтезу генетической эволюции
и культурной истории общества. Для исследования этого процесса
необходимо создание новой науки о человеке, анализирующей
процесс исторического развития как результат взаимодействия
биологии и культуры, - и тогда это будет подлинно объективная
наука, свободная от ценностных ориентаций. Не случайно,
ставя такие большие цели, Уилсон называет соединение изучения
мышления и культуры с эволюционной теорией одним из величайших
интеллектуальных выводов, оговаривая, правда, что работа в
этой области только началась и представляет собой "рискованное
предприятие" '*.
До сих пор м.ногие ученые и философы, отмечают Уилсон и
Ламсден, не решаются рассматривать культурные процессы с эволюционных
позиций, полагая, что между биологическими и социальными
науками существует постоянный разрыв. Авторы предлагают
теорию генно-культурной коэволюции как во многом неизвестный
процесс сложного взаимодействия, при котором культура
формируется биологическими императивами, в то время как
биологические свойства одновременно изменяются путем генетической
эволюции в ответ на, нововведения культуры. Социобиологи
утверждают, что поведение не определено в генах и разум не может
трактоваться как простая копия поведенческих свойств. Если представители
этологии и "традиционной" социобиологии говорят о генетической
базе форм поведения, то Уилсон и Ламсдея предлагают
иную точку зрения, согласно которой гены предписывают лишь
общее напрааление биологических процессов, которые они называют
"эпигенетическими правилами" и которые направляют процесс
формирования человеческого разума ^.
Логика авторов такова: генетическая эволюция - процесс передачи
генетической информации, культурная - культурной информации.
Эти два процесса связаны между собой в процессе
эволюции человеческого мозга. Как известно, носителем генетической
информации является ген, поэтому необходимо выявить носитель
культурной инфор,мации, а также механизм реализации генетической
и культурной программ.
В процессе культурной эволюции Уилсон и Ламсдем выделяют
четыре осиовных элемента: способность учиться, подражать, способность
к обучению и реификации. Последнее обозначает способность
к созданию символов и абстракций. В соответствии с этим
выделяются пять уровней развития культуры: два акульгурных, два
протокультурных и эокультурный, которого достигает только человек
благодаря способности к реификации. Такая классификация
свидетельствует: способностью к учению обладают не только люди,
но и животные, например, пчелы обучают свое потомство во
время танцев, матери шимпанзе идут еще дальше, используя сигналы
и физическую силу для руководства игрой и обучения своего
.потомства имитации движений ^.
Поэтому культуру Уилсон и Ламсден определяют "в широком
смысле, включая сумму всех умственных построений и типов поведения,
включая построение и использование артефактов, передающихся
от одной генерации к другой путем социального обучения"
^- Более узкая трактовка культуры исключает се из теоретического
анализа поведения животных и предков человека, т. е. такое
широкое понимание необходимо для того, чтобы подчеркнуть
наличие как генетической, так и культурной связи человеке и животных.
Переход человека из царства своих обезьяноподобных предков
произошел в течение столь короткого времени благодаря беспре19-66
цедентному ускорению процессов нейроанатомической и поведенческой
эволюции. Причиной этого послужила реализация одной и.,
трех программ передачи культурной информации. Единицей информации
в них служит так называемый "культурген" - "относительно
гомогенная группа артефактов, форм поведения, или мыслительных
объектов (при этом мыслительные конструкты могут
не иметь непосредственного отношения к действительности)..."^.
В соответствии с возможностью выбора одной из трех программ,
передача информации может быть чисто генетической, чистокультурной
и генно-культурной.
Чисто генетическая передача может происходить, когда индивиды
обладают генетической способностью к восприятию., усвоению
только одного культургена. Или же передача может быть чисто
культурной, тогда отсутствует врожденная склонность к предпочтению
одного культургена данного класса перед другим. В конечном
счете, считает Уилсон, "наследование культургенов может происходить
через генно-культурную передачу, в которой может быть
приобретен более чем один культурген, но индивиды врожденно
предпочитают одни культургены другим" ^. В соответствии с
этим геино-культурная коэволюция определяется как "любое из
менение в эпигенетических правилах, происходящее благодаря изменениям
частоты появления отделыного гена, либо усвоения того
или иного культургена, либо и того и другого вместе" ^.
Выбор тех или иных культургенов зависит от информации, поступающей
в мозг из внешней среды. Но обработка этой информации
ограничиваетея нейробиологическими свойствами индивида.
Эти ограничения, регулирующие процесс познавательного развития
человека, и называются эпигенетическими правилами- Оказывая
влияние на выбор того или иного культургена, они способны тем
самьш влиять на вероятность появления той или иной формы
культуры общества, поскольку культура является как бы суммой
культургенов.
В качестве примера генно-культурной передачи Уилсон приводит
классификацию цвета человеком. Цвет преломляется на четыре
основных: синий, зеленый, желтый и красный. Именно этим
цветам соответствует максимальная чувствительность сетчатки глаза.
Механиз-м преобразования этой чувствительности в восприятие
четырех основных цветов еще дискутируется. Но подобная тенденция
в восприятии находит свое отражение в жизни человека,
поскольку вся цветовая терминология в человеческих обществах
группируется вокруг центра из четырех цветов. В 1973 г. был
проведен эксперимент с людьми из племени папуасов, обладающими
очень маленькой цветовой терминологией. Одна группа
добровольцев была обучена новой продуманной терминологии,
концентрирующейся на цветовых формах, вторая - сравнительной
терминологии, концентрирующейся между цветовыми формами.
Те, кому дали заучить первую, "естественную" терминологию,
выучили термины быстрее и сохранили их в течение долгого периода
времени ^.
Таким образом, по мысли Уилсона, облегченное восприятие в
процессе социализации "традиционной" цветовой терминологии,
основанной на биологически заложенном свойстве человека нреломлять
цветовой континуум на четыре- основных цвета, свидетельствует
о взаимодействии между генетической программой и культурной
средой. Однако в этом случае неясен механизм влияния
культуры на генетику человека, о котором говорит Уилсон.
Другим, "более утонченным примерам генно-культурной передачи"
он называет запрет на инцест между братом и сестрой, основанный
на эпигенетическом правиле о том, что "автоматически
вызывается отвращение к полной гетеросексуальной деятельности,
когда индивиды растут в близком семейном родстве до полового
созревания" ^. Причем, даже когда их брак поощряется, они
чаще всего предпочитают других партнеров, т. е. даже если бы
общество пренебрегало та^у на инцест, генетическая программа
гарантировала бы в подавляющем большинстве случаев отказ от
инцеста между братом и сестрой.
Представляется, что идея эпигенетических правил имеет определенную
эвристическую ценность. В отечественной литературе
по социобиологии " она рассматривается как свидетельство "биологизаторского"
подхода, поскольку эпигенетические правила преопределены
генетически. Но необходимо учитывать, что хотя набор
культургенов ограничен эпигенетическими правилами, управляющими
процессами формирования мозга, выбор этот, согласно
Уилсону и Ламсдену, осуществляется на основе культурной информации.
Таким образом, эпигенетические правила становятся
опосредующим звеном между генотипом человека и культурой.
Эпигенетические правила подразделяются на первичные и вторичные.
Если первичные эпигенетические правила жестко связаны
с информацией, закодированной в генах, то вторичные включают
в себя как информацию, поступившую от первичных эпигенетических
правил, так и "оценку восприятий с помощью памяти, реакцию
на эту оценку и принятие решения о выборе определенного
культургена" ^.
Первичные эпигенетические правила более генетически ограничены
и связаны с процессами формирования, например, вкусовых,
обонятельных и цветовых ощущений ^. Действие вторичных
- в большей степени детерминируется условиями внешней
среды и связано с такими проявлениями человеческого познания,
как невербальная коммуникация, различные неврозы страха, запрет
на инвест и т. д. ^
Эпигенетические правила влияют на процесс эволюции мозга,
т. е. способствуют превращению индивида в культурное существо.
Но происходит это только на основе взаимодействия с сигналами,
поступающими из внешней среды. В результате мозг принимает
активное участие в процессе собственного формирования и может
в этом плане рассматриваться как саморазвивающаяся система.
В своей последней статье по проблемам коэволюции - "Взаимоотношения
между биологической и культурной эволюцией" -
Уилсон и Ламсден развивают свое понимание работы мозга, используя
новые данные когнитивной психологии. В частности, они
более точно определяют понятие "культургена" как информационной
единицы культурной эволюции. В контексте научения семантической
памяти, культургены приравниваются к "нодам" - своего
рода "узловым пунктам" семантической памяти^. Существуют
три различных уровня нодов: понятия - наиболее элементарные
группы, выражающиеся в словах или фразах, утверждения,
проявляющиеся во фразах, частях предложения и предложениях,
выражающих объекты и отношения, и, наконец, схемы, выражающиеся
в предложениях и больших единицах текста ^. Структуры
связей между нодами постоянно увеличиваются в размерах и в
степени сложности по мере роста ребенка.
Какую роль в этих процессах играет культура? Авторы статьи
пишут, что большинство понятий, содержащие основные единицы
семантической памяти, имеют чисто фенотипические различия,
происходящие от особенностей культурной истории. Поэтому спра
ведливо, рассматривая культуру во многом как продукт умственной
деятельности, пытаться исследовать ее в рамках анализа на
уровне психологии мозга. Тем не менее, чтобы "определить культуру
должным образом, необходимо привлечь исследования обществоведов"^.
Эти высказывания достаточно красноречивы.
Однако в работах наших ученых они подчас рассматриваются как
"реверансы" в сторону культуры ^. В це-лом справедливы утверждения
критиков социобиологии о том. что авторам теории
генно-культурной коэволюции не удалось преодолеть разрыв между
биологическими и социальными науками, поскольку достижения
общественных наук не были реально включены в исследования
социобиологов. Не последнюю роль здесь сыграла традиция
противопоставления биологического и социального в человеке, с
позиций которого подходят социобиологи.
Однако такая устойчивая традиция жесткой дихотомии био
логического и социального наблюдается и в работах оппонентов
социобиологии, обвиняющих авторов генно-культурной коэволю
ции в редукционизме и биологизаторстве. Основные возражения
сводятся к следующему: признавая правомерность исследования
генетических основ функционирования мозга, говорится о недопустимости
смешения различных уровней - физиологического
(мозга) и уровня самого мышления (разума). Вследствие такого
отождествления вывод социобиологов о "генетической предопределенности"
разума несостоятелен ^.
Вместе с тем, исходя из положения о взаимном опосредствовании
биологического и социального, надо отметить, что это
вовсе не означает, что биологические механизмы прямо и непосредственно
содержат в себе социальное. При этом "закономерности
"ниже" лежащих уровней, входящих в состав "выше" лежащих
областей, сами по себе не меняются, но изменяются
условия их функционирования и общий эффект их действия"^.
Кроме того, при выявлении взаимосвязи между биологическим и
социальным мы соотносим друг с другом целостные индивиды, а
не. отдельные их биологические функции. К тому же рассмотрение
индивидов происходит на еще более высоком, популяционном уровне
(или даже эволюционном, как у Ламсдена и Уилсон'а)
...Поділитися у соцмережах
