АБЗАЦ: Современная американская социология / Сборник статей / Социология и антропология / Витончений перегляд

ЭДВАРД УИЛСОН: СОЦИОБИОЛОГИЯ.
Добреньков
АМЕРИКАНСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ В ДИАЛОГЕ С СОВРЕМЕННОСТЬЮ
*. С. П. Баньковская
РОБЕРТ ПАРК
Становление, институционализация и развитие социологии в Соединенных Штатах на рубеже веков связаны прежде все го с Чикагской школой социологии. Ее центральной фигурой I* полным основанием считается Роберт Эзра Парк. Правда, не он был основателем социологического факультета в Чикаго (это заслуга А. Смолла и У. Томаса), но именно ему этот универси тет обязан появлением еще одной из многочисленных своих школ в области социальных наук - социологической. Для появления собственно "школы" в науке необходимы не только новый взгляд на социальную реальность (новая парадигма), но и идейный вдохновитель, интеллектуальный лидер, способный собрать во круг этой парадигмы единомышленников, организовать их рабо ту, соединить теоретизирование с фактическим материалом в еди ной исследовательской программе. И до Р. Парка американская социология знавала оригинальных теоретиков (Л. Уорд, У. Самнер, Ф. Гиддингс, Э. Росс, Ч. Кули и А. Смолл), но ни одному из них не удалось создать своей социологической школы, способ ной развиваться и оказывать идейное влияние на протяжение де сятилетий, воспитать многочисленных учеников. В этом смысле Р. Парк был основоположником первой американской социологи ческой школы, продвинувшим "фронтир" социологии на Средний Запад и закрепившим за Чикагским университетом роль социоло гического центра вплоть до 1930 г. Как это и бывает свойствен но "пионерам", Р. Парк был, несомненно, человеком незаурядным, беспокойным, предприимчивым, постоянно ищущим и даже ро мантичным.
Р. Э. Парк родился 14 февраля 1864 г. в графстве Люцерн, штат Пенсильвания. Первые восемнадцать лет провел в провин циальном городке Ред-Уинг на берегу Миссисипи (Миннесота). Закончив среднюю школу десятым учеником в классе (из тринад цати), он 'не получил от отца средств на дальнейшее образование в колледже. Тогда Роберт заработал их на железной дороге и поступил в университет Миннесоты на естественный факультет. Однако через год сменил университет Миннесоты на Мичиганский и естественный факультет - на филологический, где стал изучать классические языки, а также немецкий, французский и английский. Здесь же Парк посещал лекции по логике Дж. Дьюи. оказавшего значительное влияние на социально-философские взгляды Парка '
Другим увлечением Парка в этот период стала немецкая фи'- лология (особенно Гете) в исполнении Кэлвина Томаса. По окон чании университета в 1887 г. Парк стал газетным репортером
(сначала в Миннеаполисе, затем в Детройте, Денвере, Нью-Йор ке) и, как это и полагается всякому талантливому репортеру, на писал роман ("Остров очарования") и даже пьесу ("Право на ложь"). Однако в 1892 г. он решил бросить репортерство и за няться бакалейным бизнесом своего отца, но по дороге к нему в Уотертаун завернул в Энн Эрбор к Дж. Дьюи, который познако мил Парка с новой идеей относительно роли прессы в развитии современного общества и с Ф. Фордом, уже заразившимся идеей принципиально новой газеты. Этот поворот предопределил, види мо, не только дальнейшие журналистские занятия Парка, но и его особый интерес к развитию социальных процессов в их связи с развитием средств массовой информации. Ф. Форд и Р. Парк попытались создать своего рода "просветительскую" газету, ко торая подавала бы текущие события не как фотографические снимки с реальности, но рассматривала бы их в более широком (историческом, философском, научном) контексте. Они стреми лись соединить возможности прессы воздействовать на обществен ное сознание с академическим потенциалом университетской нау ки. Но этот замысел им так и не удалось осуществить.

1897-1898 г. Парк провел в Гарварде, изучая философию при та.к называемом "Золотом дворе" - у У. Джеймса, Дж. Рейса и Дж. Сантаяны, одновременно занимаясь психологией в лаборато рии Мюнстерберга. Следующие четыре года, посвященные филосо фии, прошли в Германии: сначала 'в университете ФридрихаВильгельма в Берлине, где Парк прослушал свой первый и един ственный систематический курс социологии у Г. Зиммеля, затемв Страсбурге, где наибольшее впечатление на него произвел В. Бич дельбанд, консультировавший Парка по теме его диссертации. К 1902 г. вслед за Виндельбандом он переехал в Гейдельбергский университет и защитил там диссертацию "Толпа и публика: ме тодологическое и социологическое исследование" ''.
Вернувшись из Германии, Парк два года преподавал на фи лософском факультете в Гарварде, одновременно занимаясь редак торской работой в Ассоциации по Конголезской реформе и в воск ресном выпуске Бостонской газеты. Однако все это его не удовлет воряло. "В академической атмосфере, - объяснял Парк, - я чув ствовал себя больным и усталым"*. Он отказался от преподавания в Гарварде и, кстати говоря, от предложения А. Смолла (в ISO4 г.' преподавать социологию в Чикагском университете.
"Стремление непосредственно познавать человеческую природу вширь и вглубь" привело Парка в 1905 г. в Таскиджи (Алабама). в Институт Букера Вашингтона, негритянского общественного дея теля. Семь лет, проведенные в качестве его секретаря, дали Парку богатейший социальный материал и на всю жизнь привили интерес к проблеме расовых отношений и взаимодействия различных куль тур. Вместе с Вашингтоном Парк исколесил семь южных, штатов, записал сотни биографий и пришел к вывод*', что "изучение негров в Америке выявляет самые различные их типы и дает возможность исследовать развитие современного американского общества в
целом. Негры в американской среде - это социальная лаборато рия" *.
В 1910 г. Пар.к и Вашингтон посетили Европу, стремясь поднакомиться с положением беднейших классов в Европе, в центре их внимания были аграрные и национальные вопросы. За шесть не дель путешествия они побывали в Англии, Дании, в Риме, Неаполе, на Сицилии, в Праге, Вене, Будапеште, Берлине, Кракове и оста новились у русской границы, пересечь которую им не было разре шено.
По возвращении из Европы Парк занялся подготовкой между народной конференции по негритянским проблемам, которая состо ялась в 1912 г. и была знаменательна для Парка тем, что на ней он познакомился с У. Томасом - профессором социологии из Чи кагского университета. Попытка У. Томаса привлечь Парка в Чи каго оказалась более удачной, чем у А. Смолла; в 1914 г. Парк уже читал свой первый курс "а социологическом факультете, пос вященный проблемам негров в Америке (рабство и свобода, межрасовые отношения, источники напряженности н пути разрешения межрасовых конфликтов). I* 191.6 г. Парк вел в Чикаго четыре курса по социологии: "Негры в Америке", "Пресса". "Толпа и публика" и "Опрос", - каждый из них был подкреплен богатей шим фактическим материалом, полученным за годы репортерской работы.
В Чикаго для Парка начался период интенсивной исследователь ской и преподавательской деятельности, основным итогом которой. помимо многочисленных научных публикаций, стало появление Чикагской школы социологии. Основными темами, которые при тягивали учеников Парка, были расовые отношения и город как социальная среда. И то, и другое Парк воспринимал как "лабора торию" для изучения коллективного поведения в его различных проявлениях. В Чикаго Парк прославился не столько своими лек. пнями по социологии, сколько мадерой общения со студентами, способностью интенсивно работать с выпускниками, готовящими диссертации, не жалея времени и сил. Ему удавалось, по свиде тельству Г. Блумера, "поднимать их на такой уровень достижений. который, как это ни парадоксально, превосходил все ожидания самого студента относительно своих способностей" ''. Привлекая студентов к исследовательской программе, Паркумел найти каждо му его специфический интерес и помогал развернуть и обсудить намеченный исследовательский план в самом широком диапазоне. Для обсуждения разнообразнейших тем, которые затем нередко становились диссертационными. Парк организовал Общество со циальных исследовании (1920), которое, по его замыслу, должно было "стимулировать широкий интерес и интеллектуальное сотруд ничество между факультетом и студентами" в единой исследова тельской программе. Это общество обеспечивало студентам кон такты и с общественностью 'города (муниципальные власти, обще ственные ортанизацни и прочие приглашались для выступлений в Обществе), давая возможность расширить контекст их исследоваНИИ, установить междисциплинарные связи (между факультетами). Кроме того. Общество объединяло и студентов Чикагского универ ситета, работавших за пределами Чикаго, по всей стране, что поз воляло чикагскому социологическому обществу сохранять положе ние доминирующего центра американской социологии на протяже нии 20-ЗО-х гг.

Пр.ивь1чным методам работы со студентами Парк предпочитал неформальные семинары, обсуждения и даже "клубные" разгово ры. "Парк, - вспоминал Э. Хьюз, - был преимущественно клуб ным человеком. Он не играл в карты или на бильярде, но обожал интеллектуальные беседы. Там, где он появлялся, сразу же возни кал семинар. Он мог говорить на любую тему" ''. Среди учеников, составивших школу Парка, известные американские социологи: Ф. Трэшер, Э. Янг, П. Яш, Н. Андерсен, Ч. Джонсон, Дж. Россо\ , Р. Маккензи, Р. Редфилд; а Э. Хьюз, Г. Блумер, С. Купи, Л. Котрелл, Э. Рейтер, Р. Фэрис, Л. Вирт н Ф. Фрезер были президен тами Американского социологического общества.
Основные работы Парка (монографии, статьи, предисловия к диссертациям), написанные в Чикаго, группируются вокруг двух тем - расовые отношения и 'городская среда. Они служили Парку "лабораториями" для изучения предмета социологии-коллектив ного поведения. Поэтому целесообразно так и подразделять его основные работы: 1) о предмете социологии, социология как наука: 2) расовые отношения, межкультурное взаимодействие; .3) социо логия города. Общий методологический принцип (подход к изуче нию всех выделенных тем, социологическая парадигма) Парка. который наметился *уже в ранних статьях и развивался Do всех последующих работах, сформировался как социально-экологичес кий подход (метод) в социолотаи и будет рассмотрен ниже как основной итог его теоретических изысканий.
Итак, по предмету социологии в 1921 г. Парк в соавторстве с Э. Берджессом издает "Введение в науку социологии"*, задуман ное как учебник для студентов-социологов. До этого в Чикаго уже был учебник социологии (первый в мире), написанный А. Смоллом и Дж. Винсентом в 1894 г. Но учебник Смолла - брошюра, пред ставляющая в основном взгляды самого Смолла на социологичес кую теорию. - никак не может сравниться с внушительным то мом (на 1000 страниц) Парка - Берджесса. собравшим 1951 от рывков из работ различных авторов, сгруппированных по четыр.надцати основным разделам. В этом разнообразии текстов (не только по тематике, но и по жанру здесь можно встретить даже дневниковые записи) наиболее часто встречаются имена Г. Зиммеля. Ч. Кули, У. Томаса, Г. Спенсера, Ч. Дарвина, Э. Дюркгейма. Г. Тарда, Г. Лобана и самого Р. Парка. Каждый из разделов пред варен введением авторов, таким образом, книга представляет собой не только антологию современной Парку социологии, но и слоеобразное изложение его собственной теории. Такой "синоптический" взгляд на социологическую науку в пределах одного учебника, ко торой студенты за ого основательность окрестили "Зеленой Бибдней" (книга вышла в зеленой обложке), был "не просто коллек цией текстов, но систематическим изложением" основ социологии.
В предисловии к первой главе - "Социология и социальные науки" - Парк определил социологию как науку о коллективном поведении. С этих позиций он рассматривал и ее отношение к другим социальным наукам, прежде всего к истории - праматери всех социальных наук. "В истории мы находим те конкретные фак ты человеческой природы и человеческого опыта, которые социоло гия стремится объяснить. В том смысле, в каком история является конкретной наукой, социология является абстрактной наукой о человеческом опыте и человеческой природе", - считал ПаркR, опираясь, очевидно, на известное различение баденскими неокан тианцами, своим учителем В. Виндельбандом, в частности, номотетических и ндиографических наук.
Отношение же социологии к так называемым "техническим" (прикладным) социальным наукам - политике, образованию, со циальной политике, экономике (бизнесу) - заключается в прило жении этими науками к практике тех принципов, развернутая тео ретическая р1азработка которых - дело социологии н психологии. Таким образом, социология занимается описанием и объяснением культурного процесса (ее интересуют установление, освоение и модификация нравов, обычаев, смыслов, значений и т. п.) и изме нениями человеческой природы под воздействием этого процесса. Перспективы развития еще незрелой науки - социологии - Парк видел в ее продвижении к статусу экспериментальной науки. Од нако экспериментальной не в позитивистском смысле (калькулируемость, верифицируемость, эмпиризм), но в смысле исследова тельского интереса к социальному факту, гипотезе, идее, не с целью измероть, зафиксировать, найти применение, но понять природу, направление развития, сущность явления, его будущность.

В этом учебнике Парк представил свою концепцию социальной эволюции (культурного процесса) как продукта взаимодействия природы индивида с оружающей его социальной и естественной средой. Здесь Парк и Берджесс отрицают возможность общей со циологической теории прогресса, прокладывающего путь через со циальный конфликт, качественные "скачки" и т. п, допуская это . понятие лишь в качестве результата обобщения конкретных прак тических проблем в определенной области знания, т. е. как про гресс в познании.
Конфликт и консенсус рассматривались в этой концепции как взаимосвязанные и взаимодополняющие стороны единого эволюци онного процесса. Таким образом, подчеркивалось естественное про исхождение конфликта и закономерность его трансформации в оптимальное состояние консенсуса. Революции, стачки, войны Парк считал "продуктами эволюционного процесса" и "реверберациями в политике индустриальных и экономических депрессий": "Нату ралистическое объяснение революций стремится к описанию этого феномена, предсказывающему не то, что должно случиться, но то,
что вероятнее всего случится; не то, что мы должны делать, но то, что мы сможем сделать в этой ситуации" *.
Нельзя не заметить, что эти идеи эволюционизма Парка берут начало в натурализме Дж. Дьюи, объединяющем движущие силы социального процесса в "единстве морали и человеческой природы и единстве обеих с окружающей средой", подчеркивающем "непре рывность прлроды человека и общества".
Не меньшее значение для социального эволюционизма Парка имеет и его трактовка коллективного поведения, восходящая к Г. Тарду и В. Виндельбанду. Еще в своей диссертации Парк обо сновывал естественность, стихийность процессов коллективного по ведения. Он говорил о толпе как о "социальной эпидемии", возни" кающей в результате ослабления традиционных социальных свя зей, как о революционной силе в ее стихийно-деструктивном смыс ле, как о носителе "нового духа". Основная мысль диссертации заключалась в различении двух типов социальных групп: органи зованных с определенной целью (политические партии) и склады вающихся (трансформирующихся) естественно, неосознанно, или, как бы мы сказали, объективно - это так называемые индивиду алистические группы. Толпа и публика (сообщество) - это, по Парку, "индивидуалистические" формы общества, источники "но вых социальных групп". Их различие заключается в том, что в толпе преобладает анархия, социальная стихия в ее чистой форме; в публике (сообществе) же индивиды, не утрачивая своего "сти хийного" начала, все же контролируются по крайней мере норма ми здравого смысла и логики.
Наиболее отличительной в методологическом плане чертой лиссертации Парка, затем и учебника, стала двойственность позиции между социальным реализмом и номинализмом (интеракцпонизмом). В учебнике исходнв1ми посылками выступают вполне "реа листические" представления об объективной природе социальных организаций и институтов. Социальному "атомизм*'", выводящему существование социальных ортанизаций непосредственно из взаи модействия "атомов-индивидов". Парк противопоставлял непре ложность социального контроля групповых норм пал повелением (и взаимодействиями) индивидов: "Совесть... - это прояя.1ение в индивидуальном сознании коллективного разума и воли ipynпы" ' . Социальный контроль, по Парку, - это прежде всего общ ность символов, знаков, лначений. т. с, средств того же взаимодей ствия. Формирование социального контроля оказывается зависи мым от процессов психического взаимодействия.
Проводя различие между "реализмом" и "номинализмом" (нли социологизмом и психологизмом) в тексте Парка - Берджесса, следует иметь в виду, что эти акценты смещаются от макроуровни (структурного), где они определенно "реалистичны", к микроуровню (функциональному), где в силу вступает формула "общество как взаимодействие", и механизмы формирования и функциониро вания социальных объектов (групп, организаций и т. п.) тракту ются уже вполне интеракционистским образом.
Этот методологический дуализм и1эоявился и в исследователь ской программе "Город как социальная лаборатория", основной ре зультат которой - книга Парка, Берджесса и Маккензи "Город: предложения по изучению человеческого поведения в городско" сфере" (1925) "

Этой же теме было посвящено выступление Парка при вступ.-юнии в должность президента Американской социологической ас социации (1925). Основная идея исследовательской программы, (и монографии Парка - Берджесса - Маккензи) - организация эффективного социального контроля над разнообразными процес сами, происходящими в городе, который в то же время был бы столь же "естественным", как и традиционные виды социального контроля (семья, клан, племя, соседежая община и т.п.). Чикаго. как и любой другой город, был, по мнению Парка, средоточием социальных процессов и проблем, свойственных современным ци вилизованным обществам. При этом Парк постоянно подчеркивал "естественность" (объективность, эволюционность) происхождения и развития городского сообщества, определяя "город как социаль ный организм". "Несомненно и до сих пор существовала обшир ная литература по проблемам города, но нигде до сих пор город не рассматривался как явление естественное", - писал Парк '".
Он настойчиво проводил во всех написанных им разделах данной работы мысль о том, что, для того, чтобы иметь возможность конт ролировать городские процессы, конфликты и прочее, необходимо изучить их как "социальцые факты", развивающиеся по собгт венным законам, столь же непреложным и независимым от кон кретных человеческих 'воль и сознаний, как и естественные. Именно в этом смысле следует понимать ортанизмические аналогии Парка (и не сводить его социологию города к натуралистическому редукционизму) '*-
Концепция городского развития, по Парку, основывается на трех исходных принципах: социальном атомизме, пространствен ной мобильности н социальном взаимодействии. Парк неоднократ но в этой работе подчеркивает связь социального изменения с пространственными характеристиками процессов коллективного поведения. Город и процесс городского развития наилучшим об разом демонстрируют эту взаимосвязь.
Схема городского развития, по Нарду (во многом напоминаю щая дюркгеймовскую), связывает воедино эти три основопола гающих принципа: рост населения и интенсификация миграции приводят в соприкосновение на одной территории все большие массы людей, что усиливает конкуренцию между ними, которая, в свою очередь, влечет за собой разделение труда (понимаемое Парком как специализация) и формирование социальных инсти тутов. Теперь город предстает в качестве функциональной едини цы, состоящей из непосредственных и опосредованных взаимо действий "социальных атомов" - индивидов. "Общество как взаи модействие" - основа целостности сообщества и согласия. В це лом же "организация города, характер городской среды и поря6

.док, который в нем устанавливаются, в .конечном *чете определя ются численностью населения, его концентрацией и распределени ем на территории города" '*.
Культурный процесс как осуществление социального контроля, межкультурное взаимодействие, интенсифицирующееся в город ской среде, и его модификации стали особенно актуальныйи и на пряженными на фоне мощной волны иммигрантов, нахлынузшей в Америку в период первой мировой войны. Американское об щество столкнулось с фактом обособленности существования мно гочисленных национальных сообществ (в Чикаго это были немцы. итальянцы, евреи, поляки, литовцы и др.), обострившим проблем*' их "американизации", принятия ими новых культурных норм и образцов поведения. Корпорация Карнеги организовала в связи с этим проект "Исследования по американизации", для участия в котором был приглашен и Парк. Его задачей стало изучение им мигрантской прессы на предмет ее лояльности к американским ценностям, включенности 'в жизнь американского общества: ре зультаты изысканий были представлены в работе "Иммигрант ская пресса и ее контроль" (1922) '*.
Многолетний опыт Парка в изучении межрасовых и националь ных процессов, несомненно, сказался на результатах этой рабо ты, отличающейся нетривнальностью выводов. Парк обнаружил, что обособленность иммигрантских организаций от образцов аме риканской жизни отнюдь не препятствует американизации, но как раз способствует преодолению (постепенному) новичками этой обособленности. "Интересно, - писал Парк, - что первым шагом в американизации иммигранта является то, что он не становится сразу совершенным американцем. Он просто перестает быть про винциальным иностранцем. Бюртембержец или вестфалец в Аме рике становится прежде всего немцем, сицилиец или неаполита нец - итальянцем" '* и т. д.

И здесь Парк прослеживал причины и механизмы группового ("корпоративного"), коллективного поведения и обострение груп пового (национального в данном случае) самосознания вплоть до "атомарного" (индивидуального) уровня. "Стремление иммигран та получить признание в амеоиканском обществе, будучи пред ставителем определенной нации в Америке. - это... одно из ха рактернейших проявлений национального самосознания, и проис ходит это потому, что он (иммигрант) оказался не способен по лучить это признание в Америке как личность, поэтому он пыта-

ется добиться этого как представитель национальности..." '*
Таким образом. Парк делал 'вывод, что обособленность и "на ционализм" иммигрантских организаций и их прессы - не повод для тревоги, ибо она способствует естественной адаптации имми грантов к новой для них американской среде: сначала адаптация целой группы, затем - отдельного ее представителя. Процесс трупповой адаптации представляется Парку как, борьба за суще ствование различных языков и культур: "Это борьба культурно изолированных народов за сохранение их культурного 'наследия

яо
w в тоже время стремление посредством наиболее знакомого им (родного) языка получить доступ к общеевропейской и мировой (космополитической) культуре" '*. Пресса - наиважнейшее ору дие в этой борьбе.
В 1923г. Пар.к принял участие в аналогичном исследовании jlal-'obnlx отношений на тихоокеанском побережье. Здесь он про вел 9 месяцев, изучая проблемы азиатских иммигрантов, особенно японцев. Методология исследования составила цикл: конкурен ция - конфликт - аккомодация - ассимиляция. Результатом этого "напряженного года" стали две статьи - "Наша расовая граница на Тихоокеанском берегу" '9 и "Под масками: психологи ческое исследование самосознания и расового сознания" * .
Предпринятые Парком в 1929-1933гг. путешествия по Азии (Япония, Китай, Филиппины, Ява, Индия), на Гавайи и в Южную Африку пополнили его теоретические выводы новым социологи ческим материалом. Особо Парк выделял здесь общий процесс выхода рас и народов из различного рода изоляции - географи ческой, экономической и культурной. Результатом этого глобально го этносоциальнют процесса на индивидуальном уровне является формирование нового типа личности, характерного для современ ного развития цивилизации, - маргинальной личности (это новое для социологии понятие получило свое первое теоретическое обос нование в статьях Парка).
*маргинальная личность, по Парку, - 'продукт естественного культурного процесса, расширяющегося взаимодействия культур: "Маргинальный человек - это тип личности, который появляется в то время и в том месте, где из конфликта рас и культур начина ют появляться новые сообщества, народы, культуры. Судьба об рекает этих людей на существование в двух мирах одновременно: вынуждает их принять в отношении обоих миров 'роль космополи та ц чужака. Такой человек неизбежно становится (в сравнении с непосредственно окружающей его культурной средой) индивидом с более широким горизонтом, более утонченным интеллектом, бо лее независимыми и рациональными взглядами. Маргинальный человек-всегда более цивилизованное существо"*'.
Веротувшись из Азии в 1933 г., Парк оставил факультет в Чи кагском университете. Между 1934 и 1944г. он преподавал в уни верситетах Чикаго, Мичигана, Фидс-университете, в Гарвардской воскресной школе, в молодежном центре Чикаго, не связывая себя постоянным курсом лекций ни с одним из университетов. В 1936г. он переехал из Чикаго в Нэшвилл, где и жил до последнего дня своей жизни - 7 февраля 1944 г.
Последние годы своей жизни Парк посвятил систематизации *воях теоретических разработок (новой редакции учебника, в частности) и определению своего методологического принципа в социологии - социальной экологии. Он 'планировал написать мо нографию по социальной экологии совместно со своим учеником Р.Маккензи, к работе над которой они приступили в 1936г. Парк придавал огромное значение этой работе, полагая, что она положит начало новой науке. Однако книга так и не была написана из-за личных недоразумений соавторов *.

В ЗО-е гг. Парк три раза читал курс по социальной экологии, написал шесть статей, из 'которых "Социальную экологию" (1936) можно считать программной. В ней поставлена основная проблема социльной экологии - "...существует ли, помимо социальной ор ганизации, система жизненных функциональных связей между людьми, которая может быть описана как симбиотическая, или экологическая"; кроме того, введены ее фундаментальные поня тия - "сеть жизни", "конкуренция", "симбиоз", ".млгосрочные биотические н социальные процессы", "биотическая основа общества", "социальное равновесие" и др.
Итак, исходным пунктом в построении социально-экологичес кой концепции послужило представление об обществе как орга низме, как о "глубоко биологическом феномене", а процесс со циального изменения воспринимался как движение от конфликта к согласию. Таким образом, кроме социального (культурного) уровня общество имеет еще уровень "биотическний". лежащим в основе всего социального развития п в конечном счете определяю щий его социальную организацию.
Процесс социальной эволюции от биологического к культур ному уровню направляется конкуренцией - движущей силой этого процесса, - принимающей различные формы в ходе эволю ции и достигающей на культурном уровне оптимума - "соревно вательной кооперации". Именно конкуренция более всего придает сообществу характер организма, формируя его структуру п регу лируя последовательность нарушения и восстановления раняовесия в развитии. Социальное изменение подразделяется на ряд последовательных фаз, где каждая фаза - результат предшест вующих и воплощение определенной формы конк*-ренции, вместес тем и определенной формы социации, исследуемой соответствую щей дисциплиной.
Парк выделяет четыре фазы в данном процессе эволюцииэкологическую, экономическую, политическую и культурную, од новременно четыре формы конкуренции - борьбу за выживаниена биотическом уровне, конфликт, адаптацию и ассимиляцию - в качестве характерных форм социации на каждой стадии эволю ции. Территориальный (экологический) порядок - результат пространственного, физического взаимодействия индивидов каь"социальных атомов"; экономический порядок - продукт торгов ли и обмена; политический - предполагает еще более тесные связи и еще большее их разнообразие; на этом уровне конкурен ция, будучи осознанной, представляется как конфликт, контроль и регуляция которого осуществляются средствами политики с целью установления социальной солидарности; наконец, наименее формальный и наиболее тесный н разнообразный вид взаимодей ствия осуществляется на культурном уровне, отличающемся "игом традиции". "Общество налагает на свободную игру экономичес ких и эгоистических сил ограничения политического и морального

12

характера. Но обычаи, конвенции н закон, посредством которых общество контролирует индивидов и самоконтролируется, оказы ваются в конечном счете продуктом коммуникации:"".
На этом уровне в силу вступает формула "общество как взаи модействие", возрождающая "социальный атомиз'!"", апеллирую щий к "природе человека", к способности рационально действо вать. Институты и социальные структуры любого вила могут ра(. - 'сматриваться как результаты коллективного действия. Коммуни кация, являясь интегрирующим и социализирующим процессом, делает возможным последовательное и согласованное действие. Каменно согласованность действия, а не специфическая структура придает обществу его социальный характер. Согласие, институционализируемое в традиции, моральном законе, привычках и т.п., принимает характер контроля за естественными проявле ниями конкуренции, усложняет социальный процесс, но сущест венно его не меняет; экономический, политический и моральный порядок являются фактически сублимированными формами био тической конкуренции. Сублимирование форм конкуренции про исходит .прежде всего в коммуникации индивидов и зависит от их специфической природы, т. е. способность к коммуникации мризнается в конечном счете врожденной.

Процесс эволюции от биотического уровня к культурному, от макроуровня - к микроуровню, от конкуренции - к коммуника ции представляется в следующем виде: "Общество - глубоко биологический феномен, и его институты не устанавливаются, а вырастают, как деревья. Общество-это нечто, что не может быть разъято, а потом вновь собрано. Это не артефакт. У mere есть. как v дерева, принцип его существования... внутри него, а не вов не, как у машины. Более того, природа человеческих отношений и общества такова, что мы должны представлять себе общество как состоящее из индивидов, несомненно, но индивидов, объединен ных не просто рациональными целями, не законами, конституция ми и контрактами, но чувствами и привязанностями, инкорпори рованными в привычки людей, а также в структур*' общества. Само существование законов, обычаев, традиций, которые обес печивают 'постоянство и солидарность социальной структуры, ос новывается в конечном счете на том факте, что люди обладают воображением, позволяющим им... воспринимать чужие мысли н чувства и делать их... в некоторой степени своими. Существование общества зависит... от существования совокупности традиций, чувств, верований, личных привязанностей, которые могут ими, поняты, но не являются рациональны'ми... в том смысле, в каком рациональна машина" *''.
"Социальные силы" интересуют Парка не в качестве специфи ческого психологического аспекта "социального атома", но как сублимированная форма естественной силы - конкуренции, тем *амым он подчеркивает основополагающее значение естественной человеческой природы в процессе коллектявного поведения. "Мы вынуждены признать, что существуют раз-гшчпые типы и уровни

13

поведения, представленные в человеческом организме, - пишет Парк. - Человек - наследник всех видов, предшествовавших ему в биологических сериях. Результат заключается в том, что наиболее развитые формы человеческого поведения настолько тесно переплетены с самыми элементарными, что трудно четко обозначить разницу между ними" *.
Развитие и социализация "человеческой природы" происходит в том же континууме между биологическим и социальным уров нями. На макроуровне несублимированным проявлением биоти ческой конкуренции выступает экологическая (пространственная) организация населения и институтов. Носителями экологического качества социума являются обладающие той же структурой био тического и социального уровней "социальные атомы", наделен ные "человеческой природой"; обусловленная их биотической при родой "конкурентоспособность" проявляется прежде всего в их физическом, пространственном взаимодействии - в миграции. свободе передвижения. Именно в передвижении развивается тот особый тип организации, который называется "социальным". Со циальный организм состоит прежде всего из индивидов, способ ных к передвижению"**.
Миграция как коллективное поведение обладающих биотичес кой природой индивидов образует экологическую структуру на макроуровне, которая и является предметом исследования соци альной экологии. Надстраивающаяся на этом основании иерар хия-экономический, политический, социальный и, наконец, куль турный (моральный) порядок - изучаются соответственно эко номикой, социологией и антропологией. На высших уровнях иерар хии конкуренция не устраняется, но контролируется ("Обществовезде организация контроля"); источником и конкурентных про цессов, и обеспечения контроля оказывается опять же отдельный индивид благодаря своей социально-биотической организации.
"Мы неизбежно ведем двойное существование, - пишет Парк, - стремясь жить в соответствии с ролью, которую мы приняли If которую общество, нам навязало, мы оказываемся в постоянном конфликте с самцами собой. Вместо того чтобы вести себя просто и естественно, как ребенок, в соответствии с каждым природным импульсом, мы стремимся 'приспосабливаться к принятым моде лям и воспринимать себя соответственно с тем или иным социаль но принятым образцом. Пытаясь конформировать, мы сдерживаем наши непосредственные и спонтанные импульсы и действуем не так, как склонны действовать, но как это представляется соглас ным со случаем (обстоятельствами)"*R.

В итоге основой разнообразия, тесноты социальных связей, консенсуса, социальной аккомодации является свобода передви жения, а иерархия степеней свободы индивида выстраивается в порядке убывания от экологического порядка к культурному: "Ин дивиды более свободны на экономическом уровне, чем на .полити ческом, и на политическом более свободны, чем на моральном"T. Соотнесение личной свободы со свободой передвижения как с из14

начальным (биотическим) и основополагающим фактором пред ставляет в концепции Парка нечто вроде культурно-антропологи ческой экологии (в отличие от социальной экологии на макроуров не). Центральным понятием этой экологии выступает "свобода",. которая наряду с "размерами", "сложностью", "скоростью" и "механизмом" является одной из характеристик современного об щества. При этом "свобода" имеет неаколько измерений соответ ственно *различным уровням интеграции современного общест ва .
Во-первых, наиболее фундаментальная-это свобода, необхо димая для существования любой формы жизни, превосходящей растительную, "свобода передвижения", позволяющая "осваивать, и видеть мюр"; во-вторых, "свобода конкуренции за место в общей экономике"; в-третьих, свобода конкуренции "за место и статус в социальной иерархии", т.е. политическая свобода; наконец, и "свобода самовыражения", где основным ее ограничителем явля ются традиции и моральные нормы.
Таким образом, в основе всего многообразия свободного про явления личности полагается освобождение от локалистских тра диций: "До тех пор, пока человек привязан к земле... пока нос" тальгия и обыденная тоска по дому владеет им и возвращает его к хорошо знакомым местам, он никогда вполне не осознает дру гого характерного для человека стремления - передвигаться сво бодно и беспрепятственно по поверхности мирского и жить, по добно чистому духу, в своем сознанная и 'воображении" * . В этом смысле даже разум можно воспринимать как "процесс, посред ством кота-роге определяется направление будущего движения, локализация в воображении искомой цели""'. В соответствии с этим представлением о личной свободе наиболее свободный тип личности - маргинальный человек, не связанный полностью ни с одним набором традиций, моральных норм, ни с одной культурой.
В результате, поскольку общество представляет собой сово купность нравов, обычаев, "согласия", то и социальные изменения связаны прежде всего с изменениями моральных норм, индивиду альных установок, основывающихся на "человеческой природе". "Изменение установок индивидов в сообществе - своего рода барометр, указывающий на изменения, которые могут в настоя щем произойти в институтах и привычках"**. Социальный рефор мизм, таким образом, представляется, скорее, делом культурной антропологии, нежели социологии, поскольку связан с эволюцион ным преобразованием человеческой природы и индивидуальных установок, а затем уже и социальных институтов; эволюционность же развития продиктована биотическим основанием этого процес са. "Общество и существующий моральный порядок настолько прочно установлены в традиции, обычае и личных пристрастиях индивидов, что они не могут быть внезапно, директивным или законодательным образом отменены... Большинство наших со циальных институтов были, вполне определенно, не спланирова ны, но созданы непрерывными сериями реформ и преобразовамни". В соответствии с эволюционным реформизмом Парка "сво бодные общества... растут; они не планируются"**.
Эволюционно-реформистский подход к теории социальнаго из менения (социально-экологической теории) определил как широ кую теоретическую ориентацию, стремящуюся соединить "социаль ный атомизм", интеракционизм и эволюционизм, холизм и индиаидуализм, представить социальное изменение как серию проб лем, стоящих перед отдельными "актерами" (эмпиризм), так и двойственность эпистемиологии социально-экологической теории. Здесь Парк, как и Дьюи, пытается объединить эпистемиологические полюсы "номинализма" и "реализма".
Колебания между ними были характерны в то время не толь ко для Парка и его школы, но и для других социальных факуль тетов в Чикаго, где уже наметился, с одной стороны, значительный крен к интеракционизму и социальному номинализму (Смолл, То мас, Элвуд, Блумер), с другой - попытки соединить интеракционизм с социальным реализмом (Фэрис, Боденхафер, Хьюз, МИД). Эти противоречия отразились и в учебнике Парка - Берджесса. Основой, на которой стало возможно соединение этих противопо ложностей, стал универсальный натурализм парковской теории. который Г. Блумер считал "одной из важнейших заслуг Парка", позволившей Блумеру сраэнивать эту теорию по ее фундаменталь ности с дарвиновской.

Дальнейшая судьба "классической" социально-экологической теории Парка связана с именами его учеников - Р. Маккензи и Л. Вирта, которые, стремясь избавить "классическую" концепцию от эклектики, акцентировали пространственный аспект в характе ристике среды, асоциальная экология теперь стала восприниматься как наука о наиболее общих формах проявления социальных про цессов - пространственно-временном измерении социального; со держательная сторона экологического процесса, представленная парковской социальной экологией, уступила место формальнометодологической.

Однако с середины ЗО-х гг. и впоследствии 'критика формалис тической интерпретации социальной экологии и обращение к со держательной стороне этой теории не придают уже основополага ющего значения эволюционному процессу, связывающему биоти ческий и социальный уровни и объясняющему генезис социально го, как это было у Парка. Теперь "неоортодоксов" социальной экологии (среди которых - А. Хоули. О. Дункан, Л. Шпоре) бо лее интересует структура процесса, имеющего результатом соци альную организацию, "Сообщество" воспринимается уже не столь ко как "глубоко биологический феномен", организм и носитель субсоциальных сил, сколько как функциональная единица, спо собная к взаимодействию со средой, в ходе которого и складыва ется ее основная социальная характеристика - социальная орга низация. Социальный атомизм парковской схемы замещается "ор ганизационным" функционализмом; внимание сосредоточивается более на процессе функционирования социальной организации,

36

нежели на движущих силах и причинах этого процесса или про странственных формах его проявления.
Теория экологического комплекса", разработанная О. Лунканом и Л.Шноре*, предложила описание этого процесса. В ком плексе выделены те же компоненты, что и в статье Парка (1936); население, или популяция, - Р, среда - Д, технология в ее рас ширенной трактовке, включающей не только овеществленные средства взаимодействия со средой, но и культуру в целом - Т и организацию - О. Но если Парка в процессе взаимодействия этох компонентов интересует "движение населения н артефактов" к биотическому и социальному равновесию 'во времени и про странстве, то Дункан и Шпоре интересуются функционированием одного только центрального фактора в экологическом "комплек се" - социальной организации, считая ее "как коллективную адаптацию популяции к среде" предметом социальной экологии. Однако социально-экологический подход (на фоне других теоре тических конструкций), используя аналогии из экологии живот ных я растений, правда, в меньшей мере, чем парковская соци альная экология, прибегает к понятию "человеческой природы", по-прежнему сохраняя эволюционистскую, натуралистическую на правленность. Отвергая такой непозволительный для современной с['7[кг'.могической теории "психологизм", "экологический комплекс)) остался 'все же средством описания, нежели объяснения "взаимо связей социально-экологического процесса", понятие "среды" здесь фактически лишено качественной определенности. Восста новление качественной специфики природной среды (взаимодей ствию с которой общество обязано своей биотической основой) поставлено во главу угла современной "инвайронментальной со циологией". (У. Кэттон, Р.Данлеп, Л. Милбрет и др.). Это позво лило расширить описательные возможности социально-экологичес кого подхода за счет снятия антиредукционистских запретов. "Новая инвайронментальная парадигма"** пытается восстано вить нарушенную гармонию социального и биотического, прост ранственной и субстратной функции физической среды, ставит по рей собой задачу не заменить, но дополнить в уже известном "экологическом комплексе" социальную среду физической в ее социологической интерпретации, вводя такие понятия, как, на пример, "несимволическое взаимодействие", "несущая способность среды", "синхронная и диахронная конкуренция" и др. Отличи тельной чертой "новой парадигмы" в сравнении с "классическим" образцом экологического подхода Чикагской школы и затем структурно-функционального "экологического комплекса" ялляется распределение между средовым (субстратным) и социальным уровнем этой биосоциальной природы. Так, у Парка базисный (биотический) уровень оказывает определяющее воздействие на развитие культурной надстройки (социального уровня), а куль турный является сдерживающим, ограничивающим стихийность н произвол биотического взаимодействия, "социальную эпидемию" коллективного поведения (борьбу за существование, доминирова2-66 п

hue и проч.). У инвайронменталистобже биотический (сремувой) уровень, являясь основным условием существования обществам налагает ограничения на развитие социального, теряющего свою относительную самостоятельность от лежащего в его основе био тического уровня в условиях экологического кризиса, тем самым "смягчающего" произвол социума в природной среде. Когда же "новая экологическая парадигма" в такой трактовке доводит а перспективе эти ограничения (пределы) до критического состоя ния "несущей способности среды" и привлекает для объяснения реакции на этот кризис социального процесса теории коллектив ного поведения, оказывается, что биотический уровень может не только сдерживать, но и "развязывать" социальную стихию. По существу, здесь заново ставится вопрос о характере объективнос ти (или псевдообъективности) социальных закономерностей в от личие от объективности природных закономерностей.
П р и м е ч а н и я
1. Примечательно, что первой Чикагской школой была школа философская,. известная как "прагматизм и инструментализм" Дж. Дьюи, возглавлявшего ее с 1894 по 1904 г. Прагматизм, в определенном смысле, послужил основанием для многих социальных школ в Чикаго, в том числе и для социологической.
2. Park R. Е. The Croud and the Public and Other essays. Chicago, 1972. ** *.*Raushenbush W., Park R. E. Biography of a Sociologist. Chicago,.
4. lbid. P. 50. *. *u*er И. The Chicago School of Sociology. Chicago, 1984. P. 113.
7. Park R. E., Burgess E. W. Introduction to the Science of Socioloty. Chicago. 1921. " '"
8. lbid. P. 1-30.
9. Park R. E. Society. Collective Behaviour. News and Opinion, Sociology and Modern Society. Glencoe (Ill.), 1955. P. 34-37.
10. Park R. E. Human *Mure and Collective Behaviour // Amer. Y. of Sociology. 1927. March. Vol. 32. P. 733-741.
11. Park R. E., Burgess E. W., McKenzie R. D. The City: Sugge stions for the Investigation of Human Nature in the Urban Enviroment. Chicago, 1925.
12. Blumer H. The Chicago School of Sociology. P. 114.
13. Интересно, что и М. Вебер, посетивший Чикаго в 1904 г., сравнивал город с "человеком, с которого содрали кожу так, что видно, как действуют его внутренние органы".
14 Park R. Е., Burgess Е. W., McKenzie R. D. Op. cit. P. 6. IS Park R. E. The Immigrant Press and its Control. N. Y., 1922. 16' Raushenbush W., Park R. E. Biography of a Sociologist. P. 87. 17* lbid. 18. lbid.
19. Park R. E. Our Racial Frontiers on the Pacific // Survey Graphic. 1926. May. Vol. 56. P.192-196.
20. Park R. E. Bihind Our Masks // Sur*ey Graphic. 1926. May. Vol. 56. P. 135-139.
21. Park R. E. Cultural Conflict and the Marginal Man //Theories of Society. N. Y., 1965.
ffl. 'd*i'imC.-! ЭТОЙ КНИГИ rilJ.-l ОСУ1ЦеСТП.*СН, ХОТЯ 11 112 П ПЕРВОНАЧАЛЬНОМ С точки зрения методологии варианте, учеником Р. 1**я!:км1зи А. Хоули в 1950 г.; Hawley А. Human Ecology. N. Y., 1950.

18

23. Park R. Human Ecology//Amer.of Sociology. 1936. July. Vol. 42. P. 1-15.
24. Park R. E. Society. Glencae (Ill.) 1955. P. 313-314. 25. lbid. P. 320-321. 26. lbid. P. 273.

27. Park R. E., Burgess E. W. Introduction to the Scieni-fe of Sociology. P. 155-156.
28. Park R. E. Human Nature and Collective Behaviour. P. 695-703. 29. Park R. E. Human Ecology. P. 1-15. 30. Park R. E., Burgess E: W. Introduction to the Science of Sociology.
31. lbid. P. 157. 32. Park R. Society... P. 291.
33. lbid. P. 778-749. Эволюционный реформизм Парка противостоит тра диционному пониманию реформизма в духе морализма или революционных пе реломов. Парк более склонен к утилитаристскому его пониманию: академичес кая социология, по Парку, должна продуцировать знак*, полезное для раз решения социальных проблем, а не "должное" представление об обществе, при ближающее наличное состояние общества к воображаемому социальными уче ными идеальному образцу. Парк всячески предостерегал социологов от "благо творительности"; "Первое, что следует втолковать начинающему студенту-со циологу, - это то, что он сможет внести в эту науку свой вклад, если не ста нет пытаться исправлять кого-либо... Социолог не может проклинать одних и молиться за других... Социологии не следует заниматься изобретением рефор мистских программ, не следует помогать тем, кто призван их создавать, с тем чтобы они делали это более квалифицированно" IRaushenbush W., Р а r k R. Е. Ор. cit. Р. 148].
34. Duncan О. D., Schnore I... F. Cultural. Behavioural and Ecological Perspectives in the Study of Social Organization // Amer. J. of Sociology. 1969. Vol. 65. J'fe 2. P. 132-136; et. al.
35. Catton W. R., Dunlap R. E. Behavioural Sociology: A New Para digm 11 Amer. Sociologist. 1977. Vol. 13. JYa I. P. 41-49; et. al.
С. П. Баньковская
ЭРНСТ БЕРДЖЕСС
Имя Э. Берджесса известно в американской социологии прежде всего в числе основоположников Чикагской школы социологии, наряду с Р. Парком и У. Томасом. Если идейным лидером, "ключевой фигурой" школы был Парк, то по части методов исследования Берджесс был более глубок и оригинален, придавая общим методологическим идеям Парка конкретную форму. "Можно считать, что благоприятный интеллектуальный климат в чикагской социологии в начале 20-х установился благодаря этому сотрудничеству" '. Берджесс, по мнению коллег, обладал качествами, прекрасно дополнявшими Парка; "комбинация способностей обоих исследователей давала наиболее творческое соединение" ^
Неординарные методологические ориентации, обширное знание современных методик, а также выдающиеся организаторские способности сделали Берджесса незаменимой и неотъемлемой частью Чикагской школы. Однако представление о нем как об узко специализированном на эмпирических исследованиях методисте, лишь оформлявшем идеи Парка, было бы отнюдь не адекватным, поэтому начнем с самого начала.
Эрнст У. Берджесс родился 16 мая 1886 г. в Тилберн (Онтарио). Его отец был англиканским священником, основавшим англиканский приход в Тилбери, а заодно и учительствовавшим в местной школе. Когда Эрнсту было два с половиной года, семья переехала в Уайтхолл (Мичиган), где Эрнст стал посещать частную школу. Уже к семи годам проявились его "академические способности"; его первый учитель называл Эрнста "маленьким профессором". В эту пору его мечтой было стать преподавателем в университете, духовная карьера отца его не привлекала.
В 1905 г. семья опять переехала в Кингфишер (Оклахома), где Э. Берджесс поступил в Кингфншер-колледж. По окончании его iB 1908 г. он собирался заняться английской филологией в Мичиганском университете. Но один из профессоров Кингфишер-колледжа, выпускник чикагского социологического факультета, рекомендовал Э. Берджесса А. Смоллу, после собеседования с которым Берджесс был принят на социологический факультет в Чикаго. Здесь он работал вместе с "большой четверкой" социологии - А. Смоллом, Ч. Хендерсоном, Дж. Винсентом и У. Томасом. Наибольшее влияние на него оказали, как признавался Берджесс, Винсент и Томас. Под впечатлением "Польского крестьянина в Европе и Америке" Берджесс "предпринял исследование русского крестьянина и заинтересовался этническими группами"^.

Увлечение расовыми и этническими проблемами было популярно в то время в Чикаго, особенно с приходом Р. Парка. Будучи в течение двух лет президентом студенческого социологического клуба, членом космополитического клуба, межнациональной академической группы, Берджесс активно занимался исследованием этих проблем. Однако к окончанию университета диссертацию он не представил. После Чикаго Берджесс отправился в Толедо (Иллинойс), где преподавал в местном университете в течение года; затем - в университете штата Канзас. "В Канзасском университете я познакомился с движением социальных обследований, руководимых Шелби Харрисоном. Я участвовал в исследовании рекреационной активности, сотрудничал с Отделением здравоохранения в университете, проводил обследование Бельвиля (Канзас), затем - Лоуренса"^
После двух лет работы в Канзасе он еще год преподает в университете Огайо, затем в 1916 г. возвращается в Чикаго, уже защитив к этому 1Времени докторскую диссертацию "Функция социализации в социальной эволюции". С этого времени начинается его тридцатилетнее сотрудничество с Р. Парком и пятидесятилетнее преданное служение университету Чикаго Э. Хьюз так описывает начало плодотворного сотрудничества: "Предполагалось, что Берджесс будет читать вводный курс по социологии. Он попросил профессора Бедфорда, который вел аналогичный курс, составить его примерный конспект. Бедфорд отказался, сославшись на занятость. Тогда старший коллега Берджесса Парк помог ему разработать программу лекций вводного курса, которая после апробации в аудиториях стала знаменитым "Введением в науку социологии" Р. Парка и Э. Берджесса" ^
Текст "Введения" (предисловия к главам и основное введение) - первый образец совместного творчества Парка и Берджесса - готовился очень тщательно. Сначала все теоретические положения оговаривались в деталях, затем Берджесс переносил их на бумагу, этот первый набросок Парк затем рецензировал, переписывал порой целые страницы, после чего Берджесс отшлифовывал полученный текст в окончательном варианте. Берджесс не раз отмечал, что ему "очень повезло, когда он получил возможность приобщиться к творческому процессу вместе с Р. Парком", который не оставлял исследование ни на минуту. "Я никогда не знал, - пишет Берджесс, - смогу ли уйти пообедать: мы проводили целые дни за дискуссиями как по теоретическим, так и по практическим аспектам социологии и социологических исследований" ^
Помимо вводного курса Берджесс читал также курсы лекций по: 1) социальной патологии, 2) криминологии и ее социальной интерпретации, 3) социологии семьи, 4) теории личности и ее дезорганизации. Еще одним совместным курсом Парка и Берджесса стал курс по эмпирическим (полевым) исследованиям, который впоследствии был опубликован В. Палмер в качестве учебника по методам социологического исследования^. Этот учебник стал
своего рода методическим дополнением к "Введению в науку социологии", и Берджесс был непосредственным руководителем этой работы. В этом учебнике выделены основные типы социологических методов, как они представлялись в то время чикагским социологам: монографическое исследование (case study), исторический метод, статистические методы. Заключительная глава учебника посвящена подробному рассмотрению исследовательских методик и техники монографического исследования, среди которых: наблюдение, интервью, личные документы и социальное картографирование.

Последнее в наибольшей мере занимало Берджесса, особенно на начальных этапах исследования, и являлось для него одним из источником выдвижения гипотез и теоретических новаций. Оно было связано в первую очередь с исследованием городского сообщества в Чикаго, которое представлялось Берджессу следующим образом: "Чикаго захлестывали волны иммигрантов из Европы. Особенно велико было число прибывших в период с 1890 по 1910 год. Первая мировая война прекратила этот поток, но сразу же после войны он возобновился с еще большей силой. В то время, когда мы начинали свои исследования, многие этнические соседские общины уже прочно установились, имея свои церкви, школы, газеты, рестораны, политиков... К этому же времени настроения общественности выкристаллизовались в довольно стойкое предубеждение и неприязнь к переселенцам из Восточной и Южной Европы... Земледельцы пользовались перенаселенностью п поведением новичков, предлагая им худшее жилье по з^в.пшенным ценам. Обыденные предрассудки и желание отгородиться от потока иностранцев позволяли сохранить дефицит жилья для этих групп, несмотря на быстрое строительство в других частях города... Дети иммигрантов, оказавшись между двух культур, не разделяли ни идеалов своих родителей, ни американских, хотя и отождествляли себя с Новым Светом. Они собирались в так называемые уличные компании, которые вели себя откровенно вызывающе как в отношении требований родителей, так и п отношении социальных норм американского общества в целом" ".

Ранние попытки осмыслить и исследовать эти многочис.чегные городские проблемы в рамках "движения социальных обс.чсдопаннй" (в Чикаго результаты этих обследований известны под названием "Hall-House Papers" С. Брекенриджа и Э. Эббота) вроде тех, что Берджесс проводил в Канзасе и Огайо, уже не могли удовлетворять требованиям ситуации. Они, по сути, сводились, как считал Берджесс, к "описанию и доведению до сведения городской общественности испытаний и переживаний обитателей трущоб, которые в корне отличаются от тех стереотипов, которые им приписывают" ^
В начале 20-х гг. эта ориентация "социальной работы" уступила место реформизму иного толка - прагматистскому, позитивистскому, нуждающемуся в научных основаниях и, следовательно, в научных исследованиях социальных проблем. "Именно социология, - писал Берджесс, - подчеркивала значение научного толкования социальных проблем в понятиях "процесса" и движущих его сил... Хотя цели (у социологов. - С. Б.) были вполне научными, они все же подкреплялись верой в то, что этот научный анализ поможет рассеять предрассудки и несправедливость и приведет к улучшению жизни множества обитателей трущоб" '°.
Позиция Берджесса в отношении социального реформизма была аналогичной позиции Парка: он считал, что социологу нс следует участвовать 'в политике, защищая интересы той или иной социальной группы, - это вредит объективности его исследований. Но социолог должен концентрировать свой исследовательский интерес на социальных проблемах, наиболее остро стоящих в настоящий момент, и способствоаать их разрешению предоставлением объективной научной информации тем, кто обязан принимать политические решения.
Основным источником такой объективной информации, на котором и были сосредоточены усилия Берджесса, стали социальные карты Чекаго. Сначала это были карты распределения подростковой преступности, затем - кинотеатров, танцплощадок и т. д. На первых порах - в так называемый "период без фондов" (с 1916 по 1923 г.), - пока не был создан Комитет по изучению местного сообщества в Чикаго, взявший на себя часть финансирования городских исследований, основная работа по картографированию велась с помощью студентов университета. "На каждом моем курсе лекций, - писал Берджесс, - было по ме"ь"'сй мере по два студента, занимавшихся картографированием... Студенты составляли карты по самым различным социальным показателям, которые они только могли отыскать в городе" ". Из совокупности этих карт стала вырисовываться идея о том, что существуют определенный образец и структура города и что различные типы социальных проблем коррелируют друг с другом. В этот период "определения физического типа города" с его пространственного образца, охватывающего все многообразие соседских общин, метод картографирования был самым подходящим.
Студенты, активно задействованные в исследовании города и в картографировании, в частности, имели счастливую возможность контактировать и с Парком, и с Берджессом одновременно, делипшими рабочий кабинет в восточном флигеле библиотеки Харпера. Можно было запросто, начав обсуждение своей темы с одним руководителем, закончить его с другим. Студенты Парка сначала фактически попадали к Берджессу: они шли к осмыслению теоретических основ социологии Парка через конкретные исследования, проводимые под непосредственным руководством Берджесса. Среди них можно назвать такие известные в американской социологии чмена. как Н. Андерсон, Ф. Трэшер. Э. Морер, Р. Кейвен, Л.Вирт, Х.Зорбо, Ф. Фрейзер, К. Шоу, Г.Маккей, Л.Коттрелл, Дж. Ландеско и др. Их работы стали составной частью и оригинальным вкладом в глобальную исследовательскую программу Парка-Берджесса "Город как социальная лаборатория"
Берджесс, вслед за Парком, рассматривал город как "лабораторию" для изучения различных аспектов человеческого поведения. Однако "в отличие от химической пли физической лаборатории, куда можно доставить соответствующие объекты для их пзучення в контролируемых условиях, социальные объекты не могут быть извлечены из их среды (личности, группы, институты^... они должны изучаться в "лаборатории сообщестЕа" ^. Для превращения реальных городских условий жизни разнообразных сообществ в "лабораторные" необходимо было создать соответстЕующую инфраструктуру социологических исследований в городе, способную обеспечить социологу условия работы, сравнимые с условиями естествоведов. Как раз в этом преобразовании Чикаго в "лабораторию" значение Берджесса невозможно переоценить: он устанавливал и поддерживал контакты с самыми различными городскими организациями с. целью получения необходимых для иееледования данных, среди которых: Совет по соцобеспечению, Отделение здравоохранения, агентство, занимающееся юношеской преступностью, Коммерческая ассоциация. Городская лига, различного рода городские клубы, наконец, межфакультетские контакты в университете. Созданный в 1923 г. первый комитет по изучению местного сообщества (положивший конец так называемому "периоду без фондов" и начало "Организованной исследовательской программы") и (финансируемый из фонда Лауры Спелман Рокфеллер включал в свой состав Э. Берджесса как представителя от социологии.

Помимо финансовой и информационной организации инфраструктуры исследования Берджессу принадлежит заслуга в разработке оригинальной теоретической концепции городского развития, органически дополнившей социально-экологический подход Парка. В 1925 г. Берджесс опубликовал свою классическую работу - "Рост города: введение в исследовательский проект", где впервые развил идею концентрических зон в Чикаго. Цель работы заключалась в описании процессов городского роста в понятиях "расширение", "последовательность" и "концентрация" и в определении этого роста как "метаболической" дисфункции в городском организме, источником которой является пространственная (затем и социальная) мобильность, поддающаяся измерению.
В совместной работе Парка, Берджесса и Маккензи ^ идея "концентрических зон" представлена Берджессом в следующем виде: зона 1 - центральный деловой район Луп (Большая Петля в Чикаго); "вокруг центра располагается промежуточный I'-H'-H, где размещаются деловые конторы и легкая промышленность ('1); зона III - место обитания рабочих промышленных предпрпя-пш, которые вытеснены из зоны распада (II), но поселились вблизи места работы: за этой зоной следует "зона резиденций" (IV) - особняков для одной семьи. Еще дальше - пригороды или ."рода-спутники, в получасе-часе езды от делового центра". Концепция концентрических зон обобщает и во многом конкретизируется результатами районирования Чикаго (на основе собранных
социальных карт) на 75 взаимоисключающих, качественно различных "естественных районов", и белее 300 соседских оПщни, которые и определили "пространственный тип Чикаго", сохраняющийся по сей день (телефонная книга Чикаго до сих пор сохраняет классификацию районов и их названия, предложенные Бсоджессом). Результаты этого районирования, проводившегося в основном с 1924 по 1930 г. на основе социального картографирования, стали основой для дальнейших исследований города и ценным вспомогательным материалом для деятельности различных общественных и политических организаций города. Чикаго, представленный 1В таком районированном виде, наглядно демонстрировал все разнообразие поселенческих типов, промышленных пригородов, иммигрантских районов, деловых и коммерческих зон, гестиничных и фешенебельных районов. В свою очередь, каждый из 75 районов представлял собой "общество в миниатюре, с его собственной историей, традициями, своими проблемами и своими представлениями о будущем. Гайд Парк, Северный Центр, Бриджпорт, Южный Чикаго - это не просто названия на карте. Это разные составляющие внутри города, каждая из которых, будучи его частью, играет свою, особую, роль в судьбе Чикаго" '*.
Исследование "естественных районов", по Берджессу, должно вестись по двум основным направлениям: 1) определение пространственного образа района, его топографии, размещения местного сообщества, физической организации не только ландшафта, но и созданных человеком структур (жилища, рабочие места, места отдыха и т.п.); 2) изучение его "культурной жизни": образа жизни, обычаев, стереотипов '^
Ключевым процессом, стимулирующим городской рост, Берджесс считал миграцию, или мобильность: мобильность семей, индивидов, институтов. Пространственная мобильность зачастую является показателем и ускорителем социальной мобильности. Внутригородская миграция, мобильность и подвижность границ (как пространственных, так и социальных) городской структуры - словом, динамика городских процессов является содержанием концепции концентрических зон. При этом развитие этой динамики в направлении от центра к периферии с последовательным наложением и вытеснением .-оч носит, по Берджессу, никлический.какбы волновой, характер. И в целом объяснение этой цикличносги у Б"рджесса (оргзннзпцпя, в данном случае города,-дезоргани ..ация - реорганизация) вполне соответствует социально-эколоп'- ческому циклу Парка. "Сейчас, - писал Берджесс в 1964 г.. -мы переживаем новое зональное движение, когда обновление города начинается с центра и постепенно надвигается на окраины, а те расширяются в новом диапазоне" ^.
В нзучении этой циклической закономерности экологнческнйаспект (пространственная мобильность социальных ннстнтутор) пронизывает собой и обусловливает все остальные аспекты: к.?- кие-либо находки или открытия в социологических исследованЕях города будут зависеть от того, "в какой степени осмыслена экологически концептуальная система и выявлены реально существующие районы города..." ". Феномен обновления и воспроизводства
городского роста - разложение устаревших городских

структур и 'воспроизводство специфики сообществ - должен быть 'осмыслен в рамках общей социологической теории. "Я твердо убежден, - писал Берджесс спустя четверть века городских исследований, - что концептуальная система городской социологи'; должна вобрать в себя социологическую теорию в целом" ''^
Особое внимание Берджесса в исследованиях городской среды было направлено на процессы социальной и личностной дезорганизации, "поскольку она изменяет темп жизни города... социальную дезорганизацию следует рассматривать не столько с точки зрения социальной патологии, сколько в контексте взаимодействия и приспособления. что ведет фактически к социальной реорганизации", 19.
Ситуация, складывавшаяся в американских городах в этот период, во многом обусловила как реформистскую ориентацию исследовательских интересов, так и характер конкретных задач, ставившихся перед социологами: налаживание социального контроля, регуляция взаимодействия членов различных городских сообществ, локализация процессов дезорганизации и социализация "культурного неразвитого материала" (мигрантов) в духе американских идеалов - словом, создание эффективных средств социального контроля. Одним из наиболее я'вных проявлений "дезорганизации" был рост преступности среди молодежи, особенно иммигрантской. Первыми социальными картами Чикаго, созданными Берджессом и его учениками, были карты распределения юношеской преступности. "Эта первая карта показала, - пишет Берджесс, - что юношеская преступность сосредоточивается в определенных районах города и имеет тенденцию к убыванию в других районах... Это несколько удивило представителей правопорядка, поскольку им были известны отдельные случаи юношеской преступности !BO всех частях города... Не соглашались с этим предположением и представители других городов... Однако позже К. Шоу обнаружил подобный же образец распределения преступности и в других городах" ^.
По данным картографирования, малолетние преступники концентрировались в так называемых районах "распада" и в "переходных" районах. Их почти не было в благоустроенных фешенебельных районах. Разумеется, отдельные случаи наблюдались во [icc.\ паНопах. по и\ ()о;лсе распределение следовало данному Берджгссом образцу. Для дальнейшего изучения причин этого феномена потребовались более тщательное исследование и более подробные данные о специфике каждого района и сообщества, его населяющего. Что касается дальнейших подробных исследований преступности, то здесь немаловажную роль играл созданный еще в 10-е 'г. Институт по изучению молодежи (Institute for Juvenile Research). Берджесс принимал самое непосредственное участие в его работе (на первых порах физиологические и психологические
исследования подростков и молодежи), будучи инициатором и создателем социологической секции (1926) в Институте.
Эту секцию возглавил ученик Э. Берджесса - К. Шоу, а затем гуда вошли другие его ученики - Г. Маккей, Ф. Зоробо, Л. Коттрелл, К. Тиббитс. Многие их работы, выполненные под руководством Берджесса и вдохновленные им, стали впоследствии классическими исследованиями в области социологической криминологии ("Delinquency Arears", ^Social Factors in Juvenile Delinquency", "Juvenile Delinquency and Urban Areas", "The Jack-Rollers, "The Natural History of a Delinquent Career", "Brothers in Crime", "Organized Crime in Cricago" etc).
Особую известность приобрело исследование Берджесса (совместно с Дж. Ландеско и К.Тиббитсом), выполненное по заказу следственного управления Иллинойса относительно освобождения преступника под честное слово (ручательство). "Это первое прогностическое исследование в то время было замечательным примером успешно проведенного прикладного социологического исследования, - считает Г. Блумер. -- Оно определило уровень вероятности нарушения данного, слова (ручательства) в соотнесении его с социальными и личностными характеристиками преступника"^. В целом для исследований преступности, проводимых Берджессом и его учениками, характерно акцентирование личностных и социально-психологических аспектов данного явления. Берджесс стремился выявить социальные факторы личностной дезорганизации с тем, чтобы определить дальнейшие пути се "реорганизации", или "реабилитации": "Кажется, проще стать преступником, чем перестать быть им; легче объяснить, почему парень становится преступником, чем определить факторы, действительно влияющие на его реабилитацию" ^.

Этот же интерес к формированию и изменению личностных, социально значимых характеристик присутствует и 'в работах Берджесса, исследующих семейные и брачные отношения. Самые первые эмпирические и теоретические находки в области социологии сс.мьп были сделаны опять же в рамках исследования социальной экологии города и касались влияния этнических различий в соседских общинах на семейно-брачные отношения, социальной дистанции .между партнерами. Затем, однако, эти исследования все больше сосредоточивались на межличностном взаимодействии супругов, на распределении ролей в семье и т.п. В 1926 г. Берджесс уже активно занимался проблемами семьи (в основном социально-психологическими); главным образом его интересовали совместимость супругов и социализирующая функция сол!ьи, хотя есть и неожиданные повороты этого интереса (так, изучив русский язь.'1^ 5ерджссс посетил в 1926 г. СССР и "изучал влияние коммунистической философии на традиционную форму русской семьи") ^.
Основные идеи Берджесса по социологии семьи изложены в статье "Семья как единство взаимодействующих личностей" (1926) и лежат в русле интеракционистского подхода к изучению се^ьи.
ках и последующие его работы на зту тему. Совместная с Коттреллом книга "Предсказание удачного или неудачного Г, ;:? (1939) "*, основанная на данных исследования вступающих .-. ..' ^кпар, является в известной мере методологическим аналогом i ;.".- сказания нарушения ручательства среди различных типов li.i.".туn ников, проведенного Берджсесом ранее. Продолжением эт':''.') исследования брачной coв.мccrнмocти можно считать напгс^^лую совместно с П.Уолином в 1953 г. книгу "Ухаживание и бр;ч-:.^^, которая в большей мере считается практическим пособие'.', '^t"я научной монографией.
В теоретическом же плане, пожалуй, наибольший интерес пред ставляет работа Берджесса (в соавторстве с Г. Локком) "Семья" (1945) ^. Семья, утверждают авторы, - "единство взаимодействующих личностей", та среда, в которой отдельный индивид становится личностью. Это "единство" отражает как состояние социальной организации, так и степень дезорганизации общества в целом, следовательно, является и источником его "реорганизации". Исходным пунктом личностной дезорганизации, проявления которой Берджесс исследовал, в частности в социологической криминологии, он считал семью - отношения детей и родителей. "Социальные образцы", приобретаемые в процессе социализации в семье и не реализующиеся, не находящие применения за ее пределами, - основная причина психологического конфликта (личностной дезорганизации), обусловливающая девиантное поведение.

Период в развитии общества, когда семейные "образцы" поведения, ценностей и т.п. не соответствуют общесоциальным, можно считать периодом качественного социального изменения, нестабильность семейных отношений, института семьи в целом - одно из существенных свидетельств этого процесса. Стабилизация внешних и внутренних функций семьи связывается Берджессом с окончанием процесса социального изменения и связанной с ним социальной дезорганизации.
Другой характерной чертой данной работы помимо интсракционистской направленности является склонность к психоз на чизу. Свыше ста страниц посвящено интерпретации формировакгя личности в семье в духе психоаналитических теорий фрейда, Адлера, Юнга, Райха. Берджесс бы,т одним из первых американских социологов, обративших внимание на возможности использов;-.:)'я фрейдистской методологии в социологической теории: еще в i "20 г. на очередном собрании Американского социологического обгцссгва он высказался по этому поводу, и его соображения "превосхитили последующее широкое применение понятий "подавленные инстинкты" и "репрессия"^. В "Введении в науку социологии" также прослеживаются фрейдистские мотивы, когда концепция "четырех желаний" Томаса, применяемая к теории социализации, во многом сближается с фрейдовской эволюцией либидо.
В "Семье" Берджесс в некотором смысле повторяет уже освоенный прием. Отмечая роль внутренних импульсов в мотивации

поведения, он придает им функциональное значение и классифи цнруст в соответствии со схемой "четырех желаний"; однако в самом 'поведенческом акте роль желаний, результаты их функционирования Берджесс описывает, используя фрейдистские понятия "сублимации", "до.минирования" и "разочарования". "Семейная пси.тодрама", эмоциональное взаимодействие внутри семьи - эти o6i:'..'i4 картина, итог взаимодействия таких "психогенных" процессои. ".:№ идентификация, дифференциация, проекция, самовыражение, покровительство, сдерживание н компенсация.
Оценивая теоретическое наследие Берджесса в целом, невозмо.-кно не заметить почти парадоксального соединения в его работа к, казалось бы, несовместимых ориентаций натурализма (поре" н физикализма) и психологизма (интсракцнонизма), социологического "реализма" и "номинализма". Характерный для чикагской социологии социально-экологический подход к развитию целостного социального организма (хотя бы города) на макро yp^niio дополняется на микроуровне формулой "общество как взаимодействие". Таким образом, в единой концепции соединяются натурализм в интерпретации общей эволюции социального органп.зма с интеракционистским толкованием "атомпрпых", отдольнь,",': цгоцессов в рамках этой эволюции.
Бс"джесс, следуя общим правилам чикагской социальной :-)колопш. стремился объяснять все типы общественных явлений как адаптивные реакции на изменения среды (физической, социальной, межличностной), как взаимодействие отдельного социального организма со средой, а отдельные акты социального поведения в пределах этого социального организма - как мс-жлгчностчое взаимодействие. Подчеркивая интеракционистский (социально-психологический) аспект социально-экологической концепции Берд Жt^c,i, его коллега Д. Бог называет его "з большей мере социал1.11ьтм психологом", нежели социологом: "Он смотрел на соииалы11:,!Ц лес. а видел социальные деревья"^.
Действительно, этот аспект присутствует во всех работах Берджесса, связанных с эмпирическими исследованиями: 1) в исследованиях города - это выделение социальной и пространственной мобильности, миграции, интенсифицирующей межлич'ностные контакты, 2) в социологической криминологии преступник для Берджесса "прежде всего личность, а затем уже собственно преступник... он - индивид, с характерными для всех людей желаниями и представлениями о своем месте в коллективной жизни", которые н выступают для Берджесса в качестве исходных "социальных фактов"; 3) семья - определенная ситуация межличностного взаимодействия, а основной функцией брака считается "удовлетворение не столько социальных ожиданий, сколько личностных потребностей обоих супругов" ^.
И если можно говорить о том, что интеракционистский крен в его 'работах выражен более, чем, например, в работах Парка, то это еще раз свидетельствует о том, что именно Берджесс был ближе к "микроуровню" социально-экологической концепции, занимаясь операционализацией ее общих теоретических положений и организацией эмпирических исследований. Их методология также отражает двуединство натурализма и интеракционизма (субъективизма) ориентаций Чикагской школы.
Общее увлечение неформализованными методами исследования,. начало которому в Чикагской школе было положено "Польским крестьянино.м в Европе и Америке" Томаса и Знанецкого, ге оставило в стороне и Берджесса. Не отрицая немаловажного значения количественных методов и стремясь к оптимальному сочетанию обоих видов методов (формализованных и неформллизованных), Берджесс все-таки считает качественные методы пп сути своей первичными в социальных исследованиях. Наибольшим его вниманием среди этих методов пользовался монографический (case-study method) ^, всесторонне описывающий и объясняющий отдельный социальный факт при помощи разнообразных, соответствующих предмету процедур, какие только может подсказать исследователю его фантазия.
Берджесс, например, советовал своим ученикам, исследующим город, внимательно изучать романы Драйзера и Андерсона, анализируя свои данные о жизни американского города. Собственно говоря, case-study в том виде, как его понимал Берджесс, - это не просто отдельный метод наряду со статистическими методами, а, скорее, тип социологического исследования, в котором ппеимущество отдается качественным методам в силу специфики (уникальности) его объекта. Основное достоинство используемых в монографическом исследовании методов (анализ личных документов, биографий, интервью) заключается в их способности раскрыть "то, что кроется под масками, которые носят все люди", "они позволяют проникнуть во внутренний мир воспоминаний и вожделений, страхов и надежд другого человека"^.

Именно эти возможности предоставляются, по мнению Берджесса, при изучении дневников, личных писем, автобиографий и т. п. В предисловии к "Джеку-Роллеру" он сравнивает значение биографии в изучении личности с микроскопом в биологни, проникающим сквозь внешнюю оболочку видимого; она раскрывает "обширную картину взаимосвязей ментальных процессов ii социальных отношений" ^. Наиважнейшими методами в социологии' он считает взаимодействие с респондентом (опросы) н анализ личных документов. "Статистические данные и картографирование говорят о многом, но не обо всем... Эти данные лишь ставят вопросы, многие из которых требуют дальнейшего изучения статистическими же методами, другие - могут быть поняты лишь при более глубоком проникновении за пределы наблюдаемого поведения" ^.
Пристрастие к качественным методам ие мешало Берджессу одному из первых осваивать и применять в своих исслслозаниях новг1"1!Л1:е статистические методы: среди первых примело" гспользевагия мког-омепкоП статистики в сошюлогпн - факторнин анализ, примененный н.м к изучению се.мсйгых отношений- он жf был
среди первых социологов в Чикаго, использовавших компьютер при обработке данных. Методологическая разносторонность и восприимчивость Берджесса безусловно связана с его ориентацией на эмпирическое обоснование научных изысканий, с тематической мобильностью и социально-реформистской направленностью. В своих теоретических и методологических исканиях он стремите" к всесторонней оценке проблемы и "всегда ищет способ примирения противоположностей - плодотворный их синтез"^. Видимо, это стремление было чем-то большим, нежели особенность его научного мышления, - общим умонастроением, складом характера, образа жизни. "Он жил по правилам сельского протестанта Среднего Запада, - пишет Д. Бог, - которые предписывают "умеренность во всем". Но при этом его. интеллект был чужд предрассудков и ограниченности... Поэтому его оценки всегда были взвешены и не отличались крайней категоричностью"^.
Чувство меры, терпимость и восприимчивость к неординарным явлениям позволяли Берджессу устанавливать контакты с самыми различными людьми, сотрудничать в разнообразнейших организациях. Например, его знакомство с представителями некоторых групп сомнительного поведения стало причиной обвинения его в неблагонадежности; на публичном слушании этого дела в комитете конгресса Берджесс заставил своих оппонентов отказаться от обвинений. Ф. Хаузер считал Берджесса "идеальным типом коллеги", который всегда был "спокоен, рассудителен и умел подобрать нужное слово, нужный жест, чтобы предотвратить конфликт. Он был опорой и защитой для студентов не только в научном плане, но и в .материальном, а также в продвижении карь еры" ^.
Организаторская деятельность Берджесса отличается редкост ным разнообразием и интенсивностью: он представлял различные общественные организации, участвовал во множестве правительственных и неправительственных комитетов, десять лет был секретарем Американской социологической ассоциации (1920-1930), ее президентом (1934). глав'ным редактором "Американского журнала социологии" (1936-1940), активно участвовал в работе Комитета по исследованиям в социальных науках. Во время второй мировой войны Берджесс занят в Комитете по национальной обороне, занимается вопросами реабилитации ветеранов войны и их адаптацией к послевоенной жизни; находит время и для занятий геронтологией, которые увенчались созданием в 1949 г. геронто"огическото общества. Благодаря активности Берджесса и его учеников, Чикаго становится также центром по изучению соннальногеронтологических проблем. При участии Берджесса основаны Общество по изучению социальных проблем, Национальный совет по семейным отношениям, Центр по изучению семьи и сообщества (в Чикаго) и др.
В последние годы жизни Берджес." часто болел, и смерть его сестры, с KOTOOOI": он не рагстав-члся 35 лет, стала для него, пг.днмо, тяжким потрясением. Он умер в Чикаго в 1966 г.. в возраг.те
восьмидесяти лет. Задолго до этого он завещал овое имущество и состояние Чикагскому университету с тем, чтобы там был основан Фонд Э. Берджесса для помощи студентам и развития социологических исследований.

Берджесс "более, чем кто бы то ни было, способствовал развитию социологии в Соединенных Штатах... - считает Г. Блумер, - он был неутомим в формировании и расширении институциональных основ нашей дисциплины... Берджессу принадлежит огромная заслуга во внедрении и укреплении интересов социологии как на общенациональном уровне, так и в Чикагском университете" ^".
Примечания
1. Blurnei- Н. The Chicago School of Sociology. Chicago. 1984 P. "5
2. Ibid. P. 94.
3. Urban Socio'logy. Chicago. 1967 P. 4.
4. lhil-i. P. 3.
5. Park R., Burgess E. Tiilroducfion to tlie Science oi Sociology. Chicago, 1921.
6 Urban Sociology. P. 3.
7. Palmer V. Field Studies in Sociology- A Sti:(i'upt's Manual. Chicago, i'm.
8. Urban Sociology. P 4.
9. Ibid.
10. Ibid. P. 5.
11. Ibid.
12. Blumer Н. Op. cit. P. 92.
13. Park R., Burgess E., McKcnzieR: The City. Chicago, 1925. i4.BlurnerH.Op.cit.P.119. [5 Urban Sociology. P. 7. 16. Ibid. P. II 17 Ibid.
18. Ibid. P. 10.
19. Ibid. P. II.
20. Ibid. P. 7.
21. Blumer Н. Op. cit. P. 125.
22. Urban Sociology. P. 10.
23. The Basic Writings of Ernest W. Burgess. Chicago, 1970. P. XV. 24, Burgess E., Cottrell L. Predicting Success of Failure in Marriage. N. Y" 1939.
25. Burgess E., Wallin P. Engagement and Marriage. N. Y., 1953.
26. Burgess E., Locke Н. The Family. N. Y.. 1945.
27. Burgess E. W. Discussion//Papers of Amer. Social Society, i920. Vol. 14, P. 240.
28. The Basic Writings of Ernest W. Burgess. P. XXIII.
29. Ibid. P. XXIII.
30. Burgess E. W. Research Methods in Sociology//Twentieth Century Sociology. N. Y., 1945: Burgess E. W. Statistics and Case-Studies as Methods of Social Research//Social a. Sociol. Research. 1927. Vol. 12. P. 103-120
31. Blumer H. Op. cit. P. 106.
32. Ibid. P. 106.

33. Urban Sodoiosv. P. 9.
34. The Basic Writings of Ernest W. Burgess. P. X.
35. Ibid. P. XI.
36. Ibid. P. XIX.
37. Blum^rH.'Op.cit. P. 118.
Н. В. Мелентьева
ДЖОРДЖ ГЕРБЕРТ МИД
Мид как выразитель американского социального мышления
Теоретическое наследие Дж. Г. Мида принадлежит к золотому фонду американской философии и социологии. При жизни находившийся "в тени" представителей Чикагской школы, и прежде всего Д. Дьюи, после смерти более четверти века непопулярный и почти неизвестный ', Мид в наши дни входит в список классиков американской мысли, традиционно включающий Пирса, Джемса, Ройса. Сантаяну, Дьюи и Уайтхеда, причислен к столпам американского прагматизма, основателям "социального бихевиоризма" и "символического интеракционизма" 'в социологии, родоначалькам социальной психологии. Миду посвящены десятки статей, диссертаций и книг, несколько международных симпозиумов. Его идеи, ставшие своего рода "аксиомой сознания американца" ", возрождаются в рамках феноменологической социологии, этнометодологии, экзистенциального" психоанализа и т. п. Мида сопоставляют с Гуссерлем и Сартром, Уайтхедом и Бубером, в его взглядах усматривают вариации на тему "философии жизни" и марксизма^ Его имя часто упоминается в современных социологических дискуссиях, в особенности: в связи с поисками "гуманных" альтернатив ка.к структурному функционализму с его консервативной ориентацией на социальный статус-кво, так и пессимистическим леворадикальным и экзистенциалистским программам с драматической констатацией отчуждения индивидуума, идеями анархического бунта и социального разрушительства.
Социологическое мышление начало вырабатываться в современной яауке на рубеже XIX-XX вв. И. хотя центральные работы по социологии в основном написаны европейскими учеными, мы можем назвать американский мир родиной практической социологии, так как именно социологический подход доминировал в американской философии задолго до выделения социологии в отдельную дисциплину. Американское общество, складывающееся нестихийно и традиционно, как большинство европейских, но и большей степени планомерно, в согласии с определенными социальными схемами, исторически было первой социологической моделью, примененной на практике. Именно поэтому опыт американских философов столь ценен для вхождения в социологическую проблематику.
Дж. Г. Мид - мыслитель, играющий в американской гуманитарной науке особую роль. Он не столь концептуален, как Эмерсон, не столь экзистенциален, как Торо, и не так последователен,
3-66 33
как Дьюи. Философия Мида выстраивается из фрагментов - университетских лекций, статей и заметок в академических журна,iax - на первый взгляд довольно отрывочных и эклектичных. Тем неменее именно Мнд - один из наиболее показательных, наиболее парадигматических философов Америки XX столетия, в творчестве которого фактически исчезают все метафизические и теологические фрагменты, ранее вуалировавшие сугубо социальный и рационалистический путь развития американского сознания.
Релятивизм, плюрализм, социальный "рационализм" н прагматический позитивизм - все органично входит в американскии образ жизни, становится объектом рефлексии в философском творчестве Мида. Рассмотрим основные принципы его мировоз зрения.

Акт как динамический принцип Универсума
Центральной категорией философии Мида является категориясоциальный процесс", или "социальный акт" *. Добавление термина "социальный" к понятию "акт" указывает не только на то, что философа преимущественно интересуют проблемы общества, но и на то, что, согласно Миду, вся реальность состоит из бесконечного множества суперпозированных° планов ("перспектив"- "perspectives"), сопряженных (so-ciare) друг с другом и релятивирующих друг друга. Мид утверждает социальность всей реальности, так как под социальностью он понимает способность любого элемента этой реальности существовать в нескольких системах координат ("перспективах") одновременно. Постулируя "социальную" гомогенность космоса (принципиальную однородность человека, общества и мира), Мид полагает, что все эти сферы объединены фундаментальным принципом относительности, в основании которого - непрерывное, постоянное изменение, развитие. Процесс (акт) пронизывает все уровни мидовского универсума, динамизируя структуру мира, сообщая реальности качество со-бытия (event, happening), перманентного становления. Именно универсальный 'процесс (акт) вскрывает н актуализирует различные плоскости ("перспективы") социализированной Вселенной. проявляясь в относительном и конечном существовании предметов и существ (beings), целиком и полностью зависящих от процесса и представляющих его кристаллизации.
По Миду, акт социален на уровне всех "живых форм", так как именно взаимодействие, а не автономный онтологический статус. этих форм является первичной основой динамических процессов, конституцирующих объекты в качестве функциональных модальностей. То же самое справедливо и для неживых форм, представление о структуре взаимодействия которых Мид полностью сформулировал на основании теории относительности Эйнштейна, развив постулаты этой теории применительно к философским проблемам познания действительности.
Совокупность живых и не/кивых форм, 'не попадающих в сферу акта. взаимодействия. Мид определяет как "там-мир" ("word that is there"), представляющий из себя хаотический, неструктурированный, пассивный материал, приобретающий форму, качество, опрецсленность TU.'ILKO по мере вклк^ения в процесс взаимодействия.

Специфика американской социальности.
"Социальный акт", пли "социальный процесс" понимается Мндом как основа философской герменевтики, как инструмент ррмистификации всех метафизических утверждений "классической философии". Будучи концепцией универсальной, "социальный акт" все же максимально выразителей непосредственно в рамках человеческого общества. Поэтому именно общество становится сферой наибольшего внимания Мида.
В ходе рассмотрения социальной проблематики не следует упускать из виду. что та модель общества, которую разбирает Мид, является моделью общества американского. История Америки уникальна среди других континентов и государств. Только в Америке экспортированные из Европы и модернизированные социальные устройства создавались практически на пустом месте, в отрыве от исторических корней и традиций, определяющих в других районах фундаментальные различия между странами, сходными по общественно-политическому строю. А1мерикан1ский социум. имеющий за собой не уникальный национальный или исторический миф, а сугубо абстрактно-общечеловеческую, математически усредненную, юридически конституционную базу с акцентом на утилитарно-прагматические сферы, как нельзя лучше соответствует чистой модели релятивистской системы, близкой по строгости законов к миру неживой материи. Именно поэтому Мид не испытывал никаких трудностей в универсализации понятия "социального акта", а с другой стороны, в применении этой универсализированной категории вновь к уровню человеческой общности.
Сам Мид остро рефлектировал эту особенность американского социума, глашатаем которого стремился быть. "Американец мог обрести самосознание лишь в вере в то. что порвал со структурами европейского общества", - писал Мид 6. Структура же европейского общества, о которой идет речь, отождествлялась Мидом с метафизикой, "феодализмом" и всем багажом традиционной аксиологии, которые столь сильно отделяли национально обособленного индивидуалиста-европейца (склонного, согласно интуиции Мида, более к либерализму, чем к демократизму) от СТИХИР жестких стандартов американского образа жизни: ориентации на "материальное завоевание континента и формирование демократического общества"^, культа приобретательства, деловой активности, пуританских идеалов неустанного мирского труда и бережливости.

i Общество: "социальный процесс" и социальная структура
Социальная модель Мида представляет собой саморазвивающуюся, самонастраивающуюся организацию, сущность котороп составляет "социальный процесс", "социальная структура" - совокупность общественных институтов, нормативов, схем взаимодействия, коммуникативных стандартов и т. д. Структура фиксирует каждую конкретную фазу социального развития в статичной и относительно стабильной форме. "Социальный процесс" - динамическая характеристика общества, постоянно опережающая и трансформирующая жесткие структуры.
Смысл функционирования асоциальной структуры" Мид видит в максимальном приближении к стихии "социального процесса", в слиянии с ним, которое, однако, никогда не может стать абсолютным. Иными словами, общество, по Миду, имеет только одну цель - полностью отождествиться со своим становлением, стать столь гибким и быстрореагирующим, чтобы вообще не отличаться от "социального процесса". В данном случае такое общество можно назвать "обществом перманентной эволюции". Показательно. что другой философ Чикагской школы прагматизма - учитель и коллега Мида, Д. Дьюи, был близким другом Л. Троцкого в годы его эмиграции *, являющегося автором концепции "перманентной революции" и теории самодостаточности социального процесса, понимаемого им как революционное 'преобразование общества в духе неокантианского тезиса "движение - все, цель - ничто". Схожесть .социальной концепции Мида и социальных проектов Троцкого во многом объясняется тем, что Троцкий долгое время до революции 1917 г. жил в Америке и изучал логику американского общества. "Социальный процесс" ("социальная эволюция") Мида и "перманентная революция" Троцкого довольно близки между собой, хотя у Мида дан мягкий и плавный, а у Троцкогожесткий и скачкообразный варианты общественной динамики. Именно сходство этих социо- и акто-центристоких представлении об обществе дало основания некоторым исследователям зачислять Мида в "бессознательные марксисты".
Абсолютизация общества (общества по-американски, "сверхсоциализированного общества") сближала социальную концепцию Мида с идеями анархо-синдикалистских кругов, представители которых настаивали на абсолютной гибкости общественных структур и их слиянии с иррациональной витальной стихией бесконтрольного становления (Ж.Сорель, Э. Пуже и др.). Те же анархо-синдикалисты охотно совмещали в своих концепциях типично мидовское понимание "социального процесса" с идеями "elan vital" и "творческой эволюции" А. Бергсона, оказавшего, кстати, значительное влияние на другого, учителя Мида - У. Джемса.
Содержательная сторона общества - совокупность продуктов или объективаций "социального процесса", арсенал "установок" (attituder), значений (significance), схем действия и взаимодействия, правил и норм - является постоянным "прошлым" и перманентно отрицается динамикой "социального акта", отождествляющейся у Мида с так называемой "амерджентностью" ^ Между статическим и динамическим полюсами общества существует гносео-онтологическая связь. То, что устаревает, превращается в "социальный институт", в продукт в широком смысле слова, образует гносеологический потенциал - формирует н составляет содержание сознания (знания). То, что существует "здесь н теперь", в чистом настоящем, социальная "эмерджентность", представляет собой бытийный полюс общественной жизни. Так Мид решает основной вопрос философии. Эмерджентное социальное бытие "здесь и теперь", тождественное сущности "социального акта", первичнее социального же сознания, порожден-ного этим актом и существующего всегда в прошлом.
"Социальным сознанием", по Миду. таким образом, является то, что уже стало историческим, отошедшим в прошлое, и именно свершенность делает "социальный процесс" интеллигибельным, рациональным, рефлектируемым. Очевидно, что подобная логика приводит Мида в лагерь иррапионалистов и интуитивистов, так как "социальный процесс" для него сушностно интеллигибелен, а становится таковым, лишь прекращая быть процессом и становясь "воспоминанием" о процессе. В настоящем же есть не общество, а становление общества, т. е. чистое движение, акт.

" ' Взаимодействие, коммуникация, диалог. Концепция
"символического интеракционизма"
"Социальный акт", рассматриваемый на уровне конкретных человеческих личностей, проявляется как "взаимодействие" ("интеракция"), как континуальный, непрекращающийся обмен действиями и "установками к действию", как диалог. Мид выделяет два уровня взаимодействия: "несимволическое", при котором индивидуумы реагируют непосредственно на действия друг друга, и "символическое", где происходит обмен значениями, "установками" в языковой (жестовой, вербальной, письменной) и других формах. Сразу же отметим, что за коммуникацией, диалогом Мида стоит не уникальная экзистенциальная встреча индивидуумов, но разделение людьми "социально практикуемых значений", нахождение их в пространстве социальных конвенций. Коммуникация возможна лишь на фоне универсального процесса - организованной совместной деятельности, универсально разделяемых значений, того. что Мид называет "универсумом суждения" ("universe of discourse"). Таким образом, в рамках "философии процесса" эти субъекты оказываются лишь математическими точками социального поля, не имеющими самостоятельного объема, номинальными агентами "социального процесса", существующими в рамках готовых социальных ролей, "установок", схем.
Центром социального сценария у Мида служит фигура "обобщенного другого" ("generalized other"), который оказывается истинным режиссером взаимодействия. Субъект коммуникации
может эффективно понять указания режиссера, только научившись вести себя "рационально"; для "рационального" поведения необходимо, чтобы индивидуум занял безличную позицию по отношению 'к себе, стал объектом для самого себя "°. Такая самообъективация выражается не только в "понимании" режиссера ". но и к превращении в режиссера; нс просто в подчинении закону взаимодействия (диалога), но и в одновременном созидании этого закона. Условием социального творчества, по Миду, является максимальное постижение индивидуумом позиции "обобщенного другого", максимальное разотождесталенис со своим внутренним, психическим миром. Для Мида осознание "Я" ("Self") возможно только в ^процессе "принятия установки другого", точнее, "обобщенного другого", в становлении "другим" по отношению к себе, во взгляде на себя глазами "другого" '^. "Социальный процесс" оказывается всегда первичным, а человек-субъект - вторичным, полностью обусловленным своими социальными функциями (ролями), которые, (в свою очередь, проистекают из разнообразия сочетаний общественного опыта, в границах которого проистекает диалог. Субъекты взаимодействия, таким образом, "рождаются" из самого взаимодействия, как бы вызванные необходимостью его свершения. На этом основывается понимание Мидом ролевой структуры субъекта (Self), изменяющегося IHO в согласии с внутренними индивидуальными запросами, желаниями, особенностями. но в зависимости от условий самого взаимодействия. "Подход, который я намереваюсь предложить, заключается в том, чтобы рассматривать индивидуальный опыт с точки зрения сообщества, по крайней мере, с позиций коммуникации" '^. В этом отношении Мид по праву считается родоначальником социальной психологии и предтечей современных социологических "теорий игр", или иначе "общественных игр" ("Juidesociete") '*. В видении Мида и "теоретиков игр" (Хейзинга, Э. Берн и др.) одинаковым образом акцентируется сам факт коммуникации, взятой как первичное и независимое от индивидуального субъекта явление. Участники коммуникации - субъекты - дедуктивно выводятся из процесся коммуникации, как наличие атомов выводится из факта наличия вещества. Но 'в коммуникации участвуют не люди с их сущностной автономностью, с уникальным психическим миром, а актеры. исполняющие ту или иную роль, целиком и полностью зависящую от сценария и декораций, а не собственной воли. Такая теория взаимодействия характерна для развитых социологических методологий, исходящих из представлений об обществе как органичном и самостоятельном целом, не тождественном простой сумме своих членов (по аналогии с живым организмом, не тождественным химическим эле'ментам, входящим в его состав).
Стадии социального акта

Социальный акт .соотносится с индивидуальным сложным образом. В этом отношении социальный акт распадается на четыре
составляющие: импульс, перцепцию, манипуляцию и консуммацию (потребление). Импульс означает откровение самого "социального процесса" в изначально побудительной функции - это неоформленное, абстрактное побуждение индивидуума действовать. Перцепция - стадия "гносеологизации социального акта". его перевод в сферу "объектного", "константного" опыта, "перевод" мира из состояния неопределенности и текучести (passage) в некую стабильную "картину мира", в сферу содержательно структурированного и, следовательно, в сферу "прошлого". Манипуляция - активное состояние субъекта, находящегося в стадии взаимодействия (прямого контактного опыта), вновь придающего "прошлому" социальному опыту качество динамической актуальности, в которой открывается нечто "новое", эмерджентная самость акта. И наконец, консуммация - перестройка перцептуального опыта, исходя из "нового опыта" стадии манипуляции, это обновление картины "прошлого". Сам Мид отождествляет консуммацию с оценкой или переоценкой "прошлого". "Каждое новое будущее требует нового прошлого", - пишет Мид ^. В этом невинном на первый взгляд принципе организации динамической релятивистской Вселенной нельзя не за1метить перекличку с ору^лловским апгсоцем (в романе "1984"), одним из основных постулатов которого был лозунг: "Кто манипулирует настоящим, манипулирует прошлым. Кто манипулирует прошлым, манипулирует будущим". Еще один штрих, сближающий мидовское .мировоззрение с "социальным солипсизмом". Любопытно, что Оруэлл написал свой роман, основываясь на картинах сталинского режима, в основе которого лежали многие троцкистские концепции.
"!" и "Me" - основные элементы ролевой теории индивидуума
Утверждение о вторичности субъектов по отношению к диалогу, взаимодействию, "социальному 'процессу" поставило Мида перед довольно гротескной идеей абсолютной предметности индивидуума, полной фиктивности его онтологического статуса. Не случайно М.Кун, глава школы социологов Айовского университета и сторонник позитивистской интерпретации "символического интеракциониэма" Мида, развил впоследствии именно этот аспект мидовской 'концепции, не замечая неадекватности идеи гипертрофированной социальности личности и удовлетворяясь лишь прагматическим удобством подобной гипотезы.
Сам же Мид как м'ыслитель более тонкий, ощущал некоторый дискомфорт от подобного постулирования и пытался придать ему более завуалированный характер. Следствием этого явилась концепция "1" и "Me", которые Мид выделил в целом пассивного ролевого "Self" - субъекта диалога. "Me" Мид полностью отождествил с объектной, ролевой стороной "Self", состоящей из некритически усвоенных и принятых на веру "установок других". ценностей и норм сообщества. Вторая составляющая часть "Self"-"1" есть, по Миду, напротив, автономная, самоценная,

39

спонтанная сторона субъекта, привносящая в диалог вкус новизны' и иррационального волеизъявления. Характерно, что М. Кун\- удалось свести мидовское "1" к такому же, как "Me", обусловленному, вторичному положению. Сам же Мид, напротив, стремился отождествить "1" с автономностью и свободой человека,. его способностью выбирать и переструктурировать роли.
В отличие от "Me", "1", по Миду, не подлежит рефлексии, объективации и содержательному определению: оно существуе-] лишь в "настоящем", в акте манипуляции. Такое "1" сливается с самим "социальным процессом" во всей его иррациона^ыюи полноте и динамической абсолютности, отождествляется со ста новлением и потому всегда отлично от того, что уже "стало", т. е. от "Me". Именно через тождество "1" и "социального процессах обеспечивается, согласно Миду, постоянное и бесконечное iiriiio лижение "гипотез о мире" к "структуре мира", т. е. собствонни гуманитарный и общественный прогресс. Такой' подход к теории личности в рамках социальной психологии делает Мида оптимистом, причем не узко прагматичным, как его последователи из Айовского университета, а многоплановым н фундаментальным, имеющим обезоруживающе логичный ответ на любой кавсрзныПвопрос европейского "несчастного сознания". Формула Мида "1"-- есть "общественный процесс", общественное развитие снова напоминает формулу "Свобода есть рабство" того же оруэлловскогс ангсоца.

Проблема времени и эмерджентнисти
Механизм логического отождествления "1" с "социа.:ь.1ы.\) процессом" описывается Мидом через его концепцию "эмерджентности". которая, в свою очередь, тесно сопряжена с теориек времени. В основном эти 'проблемы разбираются Мидом в его книге"Философия Настоящего" "'. "Эмерджентность" -- это феномен появления на определенном социальном уровне (уровне конкретного взаимодействия) чего-то, что там ранее не присутствовало, чего-то "нового". Мид не только не отрицает наличия та кон "новизны", как это делают некоторые позитивисты, но, наппотив. тщательно ею занимается, так как именно в ней он видит путь подтверждения абсолютности "процесса" и его первичность, интуиция о которой лежит в основе всего его мировоззрения. Теория эмерджентности для Мида -- подтверждение принципа относительности, так как в ней доказывается неабсолютность всех обозримых планов социальной реальности. Конечно, у него есть подозрение, что фактор эмерджентпости - лишь признак проявления на данном плане другого плана реальности, знак совмещения или пересечения "перспектив". Однако, вопреки М. Куну, который.видит в этом лишь подтверждение принципиальной обусловленности, сущностной объектности всего "нового", Мпд усматривает' здесь лишь указание на плюральность реальности, через "эмерджентность .процесса" открывающейся как "новая" и не бывшая.
Центром ^мерджентности становится автономное "1", существующее в чистом настоящем, "здесь и теперь". Тождество "ново го" и "настоящего" для Мида очевидно из наблюдений за механизмами человеческой психики, в которой все известное связано' со старым, а все предвидения будущего базируются на прошлом: опыте. Новым и эмерджентным является только "настоящее", которое, хотя II может быть истолковано как наложение одной перспективы на другую (как это делали психоаналитики и позднееструктуралисты Э. Фромм, Р. Барт, М. Фуко, К. Леви-Стросс.. Деррида и др.), но тем не 'менее не может целиком отождествиться ни с одной из этих перспектив самой по себе.
Категория перспективы играет важную роль в философии Мида. Перспектива - это мгно)венное состояние эмпирического со циального уровня, в котором находится субъект коммуникации. Любая перспектива несет на себе печать относительности и становления, так как в ней фиксируется лишь сиюминутное прагматическое отношение организма к среде. Одна перспектива обязательно сменяется другой, и сама эта смена, или коррекция, совпадает с эмерджентной стороной "социального акта".
Принципы нового рационалистического мышленич Мида
Теория "перспектив" подводит Мида еще к одному фундаментальному выводу - отказу от "абсолютной перспективы мира".. т. е. от идей абсолютной реальности и абсолютной истины, который, якобы, знаменует новый тип понимания науки, социальной теории, рациональности, сознания и открывает новые возможности в осмыслении динамического характера мира. В отказе от абсолютной картины' мира и от системы координат, в которой субъект может быть однозначно зафиксирован в качественном отношении. Мид усматривает значительный прогресс науки, ориентирующейся уже не на сущность, онтологическую природу вещи, но на систему отношений объекта с субъектом и другими объектами. Речь идет о новой по сравнению с "философской классикой" трактовке Мидом понятия рациональности.
Проблема переосмысления традиционных (классических) представлений о "рациональности" является одной из принципиальных тем его рассуждений. В самом общем виде взгляды философа воплощают в себе противоречие между стремлением обнаружить новые резервы рационалистического обоснования современного общества (путем элиминации "метафизических" издержек классического рационализма) и тенденцией к иррационализации общей картины мира в его теории.
Высоко оценивая роль науки в современном мире, Мид отказывается от классического понимания ее, разума, истины. Так, интеллект, разум отождествляется и.м с поведением, успешно приспосабливающимся к новым социальным ситуациям ^ ("социальный бихевиоризм"); научный метод - с прагматической процедурой разрешения "проблематической ситуации"; наука и филосо'фия - с деятельностью по конструированию и проектированию объектов опыта, идей, которые ставят нас в полезное и удобное отношение к действительности (прагматическая философия должна быть скорее пророческой, нежели описательной: скорее конструировать рискованные гипотезы, нежели воспроизводить факты, - вторит Мид Д. Дьюи).

Наиболее общим основанием новой трактовки рациональности является отказ в духе неокантианской и прагматической традиций от "онтологического обоснования" знания. В динамической социализованной Вселенной Мида объекты, факты, индивидуумы не имеют постоянной структуры, собственно меры и сущности. Их природа - в их содержательной незавершенности и неопределенности, в подключенности к "открытому" социальному процессу. Знание 'в таком контексте не претендует на окончательное (абсолютное, онтологическое) содержание, на истину в классическом смысле слова. Оно временно, относительно, опровергаемо и ненадежно, как временны и относительны запросы той социальной ситуации, которую оно обслуживает. Знание - всегда гипотеза, рабочая точка зрения, но социально приемлемая, коллективно санкционированная, способная непротиворечиво вписаться в "корпус социально организованной науки" ^. Оно никогда не целостно и не завершено. Познание - вечное движение, бесконечный процесс приближения к никогда не достижимой истине. Наконец, истина не единственна, существует столько различных истин, сколько возможностей рассмотрения объекта ("социальных перспектив").
Взгляды Мида на природу истины и разума и^еют аналоги не только в прагматизме Дьюи и Джемса, но и во влиятельном европейском течении - неокантианстве, деонтологизировавшем и методологизировавшем философское знание. Гипнозу методологизма поддается и Мид, усматривая смысл науки не в постижении реальности, а в методе, в разработке принципов функциональной деятельности: разумность и рациональность не' в содержательном идеале, а в самом пути, чистом движении. Разумеется, в таком контексте вопрос об онтологическом статусе объектов и субъектов реальности оказывается бессмысленным: граница между реальностью и представлением о ней (гипотезой) размывается. "Что такое мир, если не перманентная "рабочая гипотеза", которая постоянно совершенствуется по мере возникновения проблем". - резюмирует Мид гносеологическую проблематику, окончательно переведя ее в русло "социального солипсизма"^.
Основные гносеологические выводы Мида, смысл которых можно было бы обобщить в принципах "антионтологизма" и "абсолютного релятивизма", активно воспроизводятся в современном западном сознании. Около полувека (с 30-.50-х до 90-х гг. XIX столетия) понадобилось, чтобы в американской философии произошел поворот от идеала абсолютного знания, абсолютных ценностей к идеалу "истины-верования", "истины-гипотезы", от "абсолютной перспективы" к "точке зрения", от "абсолютного
сознания" через идею "частного мыслителя" (Джемс) к "коллективному субъекту" - обществу, определяющему истину исходя из принципа локальной целесообразности. Еще американские трансценденталисты могли себе "позволить" взирать на людей и природу сквозь окно "истинной перспективы", в которой все вещи предстают в своих подлинных отношениях. Однако, начиная с У. Джемса, отказавшегося от поиска "такой точки зрения, такого центрального пункта, из которых можно было бы одновременно обнять все содержание Вселенной", увидевшего в мире лишь "множество частичных историй, протекающих параллельно друг другу" 2", и определившего идею единства мира как особый результат мистической склонности человеческого духа "', теоретическое движение против абсолютов становится доминирующим направлением американского мышления.
Понятие "социального прогресса"
Гносеологическая проблематика у Мида тесно связана с собственно социологической. Так, идеал идущего в бесконечность по.знания как процесса непрерывного конструирования опыта в социологии Мида трансформируется в концепцию "социального прогресса" как движения без заранее фиксированных целей, определенного направления, идеалов и ориентиров: "Мы не знаем, куда идем. но мы - в пути", - пишет он^ Критерий прогресса оказывается формальным, .несодержательным и выражается количественно, а не качественно. Он заключается в упорядочивании общественного движения, в заботе "не об идеале совершенной вселенной, но о преодолении нынешней трудности"^. Прогресс - "растущее сознание того, что общество ответственно за организацию и упорядочивание собственных структур" ^. По мнению Мида, общество прогрессирует, "достигая все более высоких степеней функциональной поведенческой дифференциации между составляющими его индивидуумами и специализации функцио.нального поведения" ^.

Если согласиться с Мидом и признать, что действительно мы не знаем, "куда идем", то концепция прогресса полностью теряет всякое подобие позитивной коннотации, приобретает иррациональный. абсурдистский характер. Радость от того, что "мы в пути", радость отказа от целя представляется довольно тревожным симптомом социологического мышления XX века, рвущим последние связи с классической рациональностью ^. Место, уделяемое человеку в этом беззаботном "пути в никуда", в конечном итоге сводится к его абсолютному закрепощению в произволе социальных трансформаций, не мотивированных и не ориентированных ничем, кроме произвола "социального процесса". Таким образом, прогресс, по Миду, является усугублением социального отчуждения человеческих существ в мертвом социологическом функционировании. Проблема отчуждения, равно как и проблема эксплуатации, не
просто скрываются за оптимизмом нашего мыс.чителя. но невольно становятся ориентирами всех его проектов общественных трансформаций.
Концепция "пригматического действия"
Не менее показательной, чем идея "социального прогресса".... оказывается и концепция "прагматического действия", характеризующегося тем, что выбор цели в нем осуществляется в соответствии с непосредственным интересом и не учитывает никаких безусловных этических, эстетических канонов, универсальных ценностей, традиций и авторитетов. Настаивая на прагматическом характере действия, лежащем в основе американской цивилизации, Мид акцентирует лишь его техническую операциональную сторону, подчиненную "рабочей", частной цели. Рассуждая таким образом. Мид исходит из признания разорванности мира науки и современного производства, технологически и инструментальна оптимизированного, но отчужденного от высших идеалов, и мира традиционных ценностей. Однако существующая диспропорция между миром техники - "процессом слепого производства товаров"^ - и ценностными ориентирами, согласно Миду, легко преодолима. Для этого Мид делает "сего два шага: квалифицирует мир традиционных ценностей (истины, добра, красоты, справедливости) как чистую конвенцию и "снижает" ценность до уровня. "рабочей", промежуточной цели действия.
Введение концепции инструментальной, потребпгельскоН пс.[ii-непности характерно и для прагматической социологии Дьюи. Американский производитель не должен оставаться в ценностном вакууме: традиционным аксиоло1ическим идеалам американские прагматики нашли подходящую замену, эмпирически верифицируемую и вписывающуюся в рамки технологических задач индустриального общества. Категория "прагматического действия".. способного продуцировать собственные, ценности (в результате отождествления последней с потребительской стадией акта).. "инъектировать смысл в каждую деталь существования"^, вполне отвечала этим задачам.
Мид как идеолог американского менеджменги
Согласно Марксу, бюрократ - тот, 'кто эксплуатирует государство. Специфика американского строя несколько корректирует этот тезис. Можно сказать, что американский бюрократ - эти тот, кто эксплуатирует общество, демократию. Философско-социологическая концепция Мида .'в конечном итоге апеллирует к управленческому классу и его социальной функции - контролю и управлению.
Мидовская абсолютизация "социального процесса", отмена традиционной аксиологии и замена ее прагматической деятельностью, элементы заведомого удовлетворения развитием независимо от его содержания - все это, если приглядеться внимательнее, не просто формулировка жизненной позиции среднего американца, а социальный миф, навязываемый ему правящей элитой. Включая человеческое существо в несколько гротескную метафи.зику "социального акта", Мид пытается внушить ему оптимизм от существования в предельно отчужденном и механизированном обществе. Хотя Мид постоянно и говорит об автономности "1". его неподконтрольности социальным стандартам, на деле свобода "1" сводится у него лишь к свободе смены отчужденных социальных ролей, свободе в выборе новой формы социального контроля.

Лишая человека даже намека на устойчивую аксиологию, на ясно выделенную нравственную структуру, Мид фактически внушает ему мысль об абсолютной прагматичности, эфемерности и несостоятельности его личности, если не целиком тождественной ее социальной функции, то, во всяком случае, вне социальной функции не могущей реализоваться ни в малейшей степени.
Только одна позиция оказывается привилегированной в мидовской социальной модели - это позиция тех, кто отождествляет свое "Я" с сущностью "социального процесса" (в стадии манипуляции). Качество манипуляции зависит у Мида от степени отождествления с самой стихией акта. В реальности это означает участие в управлении обществом, причем участие не производительное (ролевое), а бюрократическое, подчиняющее себе всю социальную систему. Только бюрократ-менеджер может испытывать в мидовской модели общества чувство самодовольного комфорта, эмоционально пропитывающего все мировоззрение Мида, так как единственное существо, не отчуждающееся в процессе опредмечивания людей посредством их отождествления с функция,ми, логически тот, кто стоит у истока отчуждения, - служитель, субститут "обобщенного другого", В конечном итоге "обобщенный другой" - это администрация, бюрократия, управленческий класс.
В менеджментной форме управления Мид усматривает широкие возможности для развития американского общества. Главными ее преимуществами являются имперсональность, рациональность и формализованность, что якобы обеспечивает наилучший интегрирующий эффект в обществе. В книге "Я, сознание и общество" Мид недвусмысленно показывает, что личные (персональные) отношения - религиозные, моральные, - взывающие к эмоцио нальной, психологической стороне человеческого общения, как фактор интеграции социума представляют собой скорее достояние истории, чем современный принцип^, и не могут составит';. универсального основания общества. Важны также различия между организацией, основанной на личных отношениях, и организацией, базирующейся на "рациональном основании". Если люди собираются вместе, организуют деловую корпорацию, ищут компетентного менеджера, обсуждают возможных кандидатов с точки зрения их интеллекта, подготовки и опыта и, наконец, выбирают его для того, чтобы он осуществлял технический контроль,
в то время как члены корпорации директоров определяют политику в целом, - в такой ситуации личные отношения несущественны для организации сообщества ^.
Мид и либеральный реформизм
Социология Мида предельно показательна для периода перехода американского общества от эпохи классического либepa.lизмa (выразившейся в экономике в принципе свободного предпринимательства - "laisser faire" и теории свободного рынка, в ИЛР"ЛОгни - в концепции "крайнего" или "жесткого" индивидуализма) к эпохе либерального реформиама. основными принципами кото рого стали: идеал социальных реформ, упование на инструмен тальный характер правовых, экономических и религиозных инсти тутов, их относительный, временный, преходящий хара кто;), ориентация на идею процесса как основания для универсального релятивизма в исторической и научной сферах (в частности, требование пересмотра на этом основании американской истории и самой 'концепции индивидуальности): указание на решающий характер сознательно и разумно действующего индивидуума в строительстве и преобразовании общественных отношений, но при этом отказ от принципов "твердого индивидуализма" в пользу идей гармонического сочетания индивидуальных и общественных интересов и интеграции индивидуума в общество, признание расширения регулирующей и контролирующей роли его и государства в отношении личности, ограничение индивидуальной свободы социальным регулированием личности. По существу, в рамках подобной идеологии, первоначально выразившейся в идеях "прогрессистского движения", предлагалось теоретическое обоснование нового статуса индивидуума, предполагающего принцип индивидуальной субординации и ограничения личной свободы.
Идеология неолиберализма, широко использовавшая релятивистские, инструменталистские и социоцентристские установки философии прагматизма, находила в лице социальной философии Мида один из вариантов теоретического обоснования перехода от идеи автономного индивидуума, неконтролируемой единицы к идее органической интеграции человека в общество, от идеи "крайнего" к идее "умеренного" индивидуума, к концепции "коллективного" субъекта, который фактически становится главным действующим лицом американской социологической мысли XX столетия.

Заключение
Несмотря на фрагментарный характер сочинений, Мид представляется весьма характерной фигурой не только американской. но и всей прагматизнрованной. релятивистской, социологизированной западной философии новейшего времени. В нем обнажены все слабые места "социологического сознания", но одновременно
даны и наброски рецептов их преодоления. Его творчество особенно интересно тем, что оно. не является чисто методологическим, хотя и основано на .методологическом пафосе. От марксистов Мида отличает принципиальная удовлетворенность логикой капиталистического социального развития и типично американское игнорирование исторических скачков, революций и войн, которые представляются ему совершенно излишними. Америка начала XX века кажется ему уже тем обществом, которое грезилось лишь в "коммунистическом завтра после кровавых бурь" таким европейским солипсистам, как Сорель, Богданов и Троцкий.
Размышляя над проблемами "социального процесса" в атмосфере относительной социальной стабильности, Мид не слишком обременяет себя прикладными социологическими изысканиями. Он не разрабатывает целостной концепции социальной структуры, не прослеживает взаимодействия социальных групп, институтов, норм: все частные те.мы социологического анализа у Мида лишь намечены и конкретизированы очень слабо. Именно поэтому на него почти не обратили внимания его современники - "инд\'- стриалисты", озабоченные конкретной практикой материального производства, зато он стал чрезвычайно популярным в наше время, когда усердные борцы за "просперити" несколько поостыли и позволили себе заняться тем, что в США называется "умозрением". Примерно с конца 50-х годов стала осознаваться гениальность Мида, давшего наброски довольно последовательного ответа на вопрос относительно цели социального процесса - "цель процесса есть сам процесс".
Вокруг этой аксиологической истины Мид выстроил ряд психологических концепций, довольно точно соответствующих логике ментальности процветающего представителя американского менеджмента. Ему удалось заложить фундамент социального релятивизма на американский манер, придав ему видимость логичности и связности.
Для европейского экзистенциалистского сознания философские панорамы, очерченные Мидом, осознавались как вскрытие онтологического "Ничто", [всплывшего из-под останков "элиминированной" позитивистами метафизики. Правда, псевдометафизика "процесса" не могла заменить собой традиционную метафизику универсалий и принципов. Радость Мида от того, что "социальность есть способность быть несколькими вещами сразу", у Сартра или Камю превращалась в отчаяние субъекта, столкнувшегося со овоей абсолютной объектной, функциональной природой, выраженной в тождестве с "социальным процессом". Для европейского экзистенциализма он был ничем иным, как царством отчуждения и неподлинного бытия, позднее-Миром власти у "новых левых".
Тем не менее радикальная отмена европейских мифов, предпринятая Мидом, была на руку европейским "проклятым философам" (philosophes maudits), видевшим в этом подтверждение своих трагических и пессимистических пророчеств.
Примечания
1. При жизни Д, Мид, так же как и Ч. Пирс, был малоизвестен, так как :не опубликовал ни одного крупного философского труда, а свою научную деятельность ограничил чтением курсов лекций. После окончания Гарвардского университета, где он работал под руководством У. Джемса и Дж. Ройса. и
стажировки в Германии, где интенсивно штудировал Гегеля, Мид становится профессором Чикагского университета и преподает в нем вплоть до своей смерти. В Чикаго произошла встреча с Дьюи, ставшим на долгие годы его коллегой. соратником и учителем. Популярность Мнда несколько выросла после его смерти. когда группа учеников и почитателей его таланта издала его сочинения (в 4-х томах), основанные на лекционных конспектах студентов и авторских рукописях. К числу изданного относились: цикл так называемых "Карусских лекций", опубликованных под заглавием "Философия настоящего" (1932), лекции по социальной психологии, вышедшие под названием "Сознание, Я, Общество" (1934), конспекты студентов лекций Мида по теме "Направления мысли в XIX веке" (1936). и, наконец, собственные записки и комментарии к ним Мида, увидевшие свет под заготовком "Философия Акта" (1938). В 1956 г, был выпущен том под заглавием "Социальная психология Д. Г. Мида", а в 1962 г. - Избранныетруды.

2. Американская социология. Перспективы, проблемы методы. М 1972 С. 56.
3. Aines V. М. Mead and Husseri on the Self//Philosophy and Plienoitienological Research. 1955. March. Vol. 15. P. 320-331: Ames V. М. Mead and Sartre on Man//Journal of Philosophy. 1956. Vol. 55. P. 205-219, Ames V. М. BubeJ- and Mead//Antioch Rewiew. 27. 1967. P. 181-191; Gott Т. W. Mart and Mead, Contribution to a Sociology of Knowledge. London, 1980; Ptuetze P Self, Society and Existence. Human nature and dialogue in the thought of Mead .and Buber. N. Y., 1961.
4. Один из главных трудов Мида называется "Философия акта".
5. От слова "суперпозиция" - наложение, пересечение (лат.).
6. Mead G. Н. Selected Writings. N. Y" 1964. P. 377.
7. Ibid. P. 375.
8. На показательном процессе над Троцким, устроенном в Америке с прив лечением кодекса демократических законов в целях выяснить юридическую обо
снованность сталинских обвинений в адрес Троцкого. Д. Дьюи был защитником последнего.
9. "Эмерджентность" от англ. "emergent"-новый, неожиданно появляющийся, внезапно всплывающий.
10. Mead G. Н. Mind, Self, Society, Chicago, 1934. P. 137-138.
11. Эта необходимость "понимать", интерпретировать "другого", отождествляться с ним, позволила некоторым исследователям видеть в Миде сторонника так называемого понимающего подхода в социологии (см.: Ионин Л. Г. Но нимающая социология. М., 1979).
12. "Форма "Я" с необходимостью предполагает форму "другого" (Mead G. Н. Selected Writings. P. 103).
13. Mead G. Н. Mind. Self. Society. P. 1.
14. "Социальная психология изучает поведение или активность индивидуума в той мере, в какой они лежат внутри социального процесса; индивидуальноповедение может быть понято только в терминах поведения целостной сопи альной группы, членом которой он является, поскольку его индивидуальных акты вовлечения а бl):п'^ оСчиирн^с coura.'ibiiw' аь-чл, прсвосхо.^я^чю его самого и включающие других членов этой группы" (Mead G. Н. Mind, Self, Society. p б__7.). "Мы стремимся объяснить индивидуальное поведение через организованное поведение социальной группы... Для социальной психологии целое (общество) первичнее части (индивидуума)... часть объясняется через целое, а не целое через часть" (Mead G, Н. Mind. Self, Society. P. 7.).
15. Mead G. Н. Philosophy of the Present. Chicago-London, 1980. P. 30.
16. Ibid.
17 Mead G. Н. Movements of Thought in the 19th century. Chicago. 1944: P. 290.'
18. Mead G. H. Selected Writings. P. 201.
19. Ibid. P. 332.
20. Джемс У. Прагматизм. Спб., 1910. С. 93.
21. Там же. С. 98.
22. Mead G. H. Movements of Thought in the 19th Century. P. 292.
23. M ead G. H. Selected Writings. P. 5.
24. Ibid. P. 407.
25. Mead G. H.. Mind, Self, Society. P. 310.

26. Симптомы этого разрыва можно обнаружить, например, в неокантианстпс. у современников Мнда: "Мы всегда находимся в пути и никогда не бываем у цели", - вторит Мнду П. Наторп (На тори II. Философия как основа педагогики. M.. 1910. С. 46).
27. M ead G. H. Selected Writings. P. 295-296.
28. Ibid. P. 296.
29. Mead G. H. Mind, Self, Society. P. 305-312.
30. Ibid. P. 313.
Г. Фотев (Болгария)
ФЛОРИАН ЗНАНЕЦКИЙ: ГУМАНИСТИЧЕСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ
Творчество Флориана Знанецкого - одна из самых замечательных попыток преодоления наметившейся в конце XIX - начале XX в. острой дилеммы между так называемыми позитивистской (натуралистической) и гуманистической ориентациями в социологии. Происхождение дилеммы весьма драматично и интересно. Фактически к концу XIX в. "первый позитивизм" вступает в глубокий кризис. Его универсалистский стандарт научности, выработанный на основе образцов и выкристаллизовавшихся принципов в естественных науках и самоуверенно экстраполированный в науках об обществе и человеческом мире, т. е. в мире культуры, подвергся яростной и беспощадной атаке с философских, эпистемологических и онтологических позиций. Дело дошло до того, что радикальное сомнение стала вызывать, вообще, легитимность молодой науки социологии.
Кризис "первого позитивизма" усиливался и его имманентными противоречиями, ведущими к преобразованию позитивистской модели мышления и переходу к так называемому "второму позитивизму". В сущности, антинатуралистическая ориентация в обосновании социологии, которую в самом общем плане можно назвать гуманистической, ищет способы и средства конструирования социологии с учетом специфики человеческого и социального миров по сравнению с природными реалия'ми. Проблема заключается в определении собственного поля, предмета социологии, недоступного и не соответствующего другим социальным и гуманитарным наукам. разумеется и естественным, причем вместе с тем социология соответствует критериям научной рациональности и доказательности, выводимости своих утверждений. Это определенное в самом общем плане стремление глубоко и неизменно присуще иителлектуальпои биографии Флорнана Знанецкого. Его творчество имеет свое место в американской и мировой социологии, но во многом оно актуально п для современной плюралистической социологии.

Флориан Знанецкий родился 15 января 1882 г. возле Швиятников в Польше, области, оккупированной в то время Германией. Кроме польского, он учит французский и немецкий языки, самостоятельно - английский и 'русский, а в гимназии в Варшаве н Чснстохове изучает греческий и латынь. Юноша Зпанецкнй занимается поэзией. Книжка его стихов была опубликована, когда он был еще учеником. Высшее философское образование Флориан получает в университетах Варшавы, Женевы, Цюриха, Парижа, доктором наук становится в Кракове в 1909 г. Выходит ряд его кни-г на польском языке '. Первой книгой на английском языке явилась "Культурная реальность" (1919) ^ Он был преподавателем Чикагского университета, когда университет Познани пригласил его вернуться. По предложению Знанецкого кафедра философии была преобразована в кафедру социологии. Он возвращается в Польшу в 1920 г., чтобы содействовать интеллектуальному возрождению в Польше, становится основателем польского социологического института и издает Польский социологический журнал. Между двумя мировыми войнами большую часть времени Знанецкий проводит в Польше и публикует свои труды чаще всего одновременно на польском и английском языках. Во время нацистской оккупации его жена и дочь были брошены в концентрационный лагерь, его сын от первого брака Юлиуш Знанецкий, активный участник движения Сопротивления, освобожден из концлагеря Дахау только после прихода американской армии.

Знанецкий был преподавателем в ряде американских университетов, среди которых - университет в Иллинойсе и Колумбийский университет. В 1953 г. он становится президентом Американского социологического общества^. Умер Знанецкий в 1958 г., оставив после себя внушительное теоретическое наследие.
Уже в ранних философских произведениях в центре внимания Знанецкого оказалась проблема ценностей. Известно, что это ключевая проблема философских дискуссий конца XIX - начала XX века. Именно ценности стали основанием проведения демаркационной линии между миром природы и миром культуры. Когда Знанецкий ориентируется на социологию ставя перед собой задачу обосновать по-новому эту науку, создать научную программу (в дальнейшем о?' ее дополняет и обогащает на протяжении всего своего творческого пути), философская культура его мышления придает объемность и рефлексивность его модели социологического мышления. Таким образом обоснование нового взгляда на социологию приводит к общей теории культурной реальности вообще. В чем заключается 'в самом общем плане различие между миром культуры и природной реальностью?
Природные вещи, процессы, структуры и т. д. существуют вполне объективно, независимо от сознания и деятельности людей. Иными словами, сами по себе природные вещи безотносительны к человеку, они ничьи, посему не представляют ценности и не 'могут иметь значения. Это - вещи, причем этот термин, как это подразумевается в данном случае, обладает точно определенным смыслом. Строго определенным смыслом обладает и термин "ценность", обозначающий в принципе отличный по сравнению с вещью феномен. В отлгчне от вещи ценность немыслима в качестве 'совершенно объективной в приведенном выше смысле, т. е. в качестве безотносительной к человеку, человеческим группам. Ценность такова.
4* 51
потому что она всегда имеет значение для кого-нибудь, по причине чего не является ничьей^. Человек, будучи биологическим организмом, является частью природы, следовательно, рассматривается так, как рассматриваются остальные природные объекты. Содержанием социального, или культурного, мира являются ценности, имеющие для кого-то значение. Но Знаиецкий неоднократно подчеркивает, что ценности по своей природе не являются чисто субъективными. Они существуют так же реально, как и природные вещи, и о них нельзя сказать того, что они являются некими субъективными фикциями в противоположность природным вещам. Если это так, то это означало бы объявление культурной реальности фиктивной. Науки о культуре имеют такое же право на существование, как и науки о природе. Вопрос в том, каким образом возможны науки о культуре, в том числе и социология?
Право на существование данной науки Знанецкий связывает с исследованием определенного аспекта действительности, т. е. с соответствующим предметом. Науки изучают разнообразные "замкнутые системы". Кажд:..я n:i них состоит из ограниченного и теоретически обозримого числа элементов, внутренне взаимосвязанных и формирующих сг;е1;.1;ф.'-;чсскую внутреннюю структуру. Реальность вообще состоит из бесчисленного множества замкнутых систем^, не являющихся абсолютно непроницаемыми для внешних влияний, но внутренне в достаточной степени устойчивых, что дает возможность рассматривать их в качестве замкнутых. Данные системы нередко входят в более сложные системы.
В зависимости от точек зрения различные науки изучают те пли иные замкнутые системы п соответствующие структуры н элементы этих систем, их характер и силы, их связывающие^. Эмпирическая реальность представляется в виде неисчерпаемого многообразия фактов, и только в результате исследования выявляются способ их связывания в определенную структуру н систему, а также скрытые от непосредственного наблюдения характеристики элементов соответствующей системы. Селекция данных наблюдения неизбежно необходима. Она требует разграничения важных и менее важных или совершенно несущественных с определенной точки зрения данных. Исключительное значение имеет определение, в достаточной степени точное, того, что в исследуемой эмпирической реальности является релевантным и что - иррелевантным данной замкнутой системе.

Системы, изучаемые науками о культуре, естественно, имеют общие, характеристики с системами, которые изучаются науками о природе. Но, с точки зрения Знанецкого, эти общие характеристики не являются достаточным основанием для монистической концепции науки, поскольку в рамках подобных характеристик не учитывается существенное различие, вносимое человеческим опытом. Любая культурная система является продуктом человеческого опыта и не может существовать в качестве таковой, не связываясь и не имея значения для конкретно-исторических субъектов, будь то сознательные и деятельные индивиды или же их коллективы.
Науки о культуре не могут не давать себе отчета в том, что они являются таковыми благодаря сознательным и действующим определенным образом индивидам и коллективам. Эта существенная характеристика культурных данных, неизбежно связанных с сознательными человеческими индивидами и коллективами, конкретно исторически определенными, является гуманистическим коэффициентом, дающим возможность исследователю отграничнЕать культурную систему от природной, в то же время проникать в специфику культурной реальности, занимая позицию объективного наблюдателя, т. е. позицию ученого, каковую привилегию имеет и естествоиспытатель. Иными слозами, без учета гуманистического коэффициента культурная система практически ликвидируется, и в явной или скрытой форме культура рассматривается в качестве вещей, т. е. природной системы ".
Среди природных явлений детерминация более проста и однозначна и заключается в их объективной природе. Однако, когда речь идет о культурном феномене, включается не только его объективное содержание, но и субъективная точка зрения, соответственно и значение, приписываемое феномену человеческими индивидами и коллективами, потому что благодаря этой, так сказать, двоякой детер1минации раскрывается сущность социального феномена "". "Гуманистический коэффициент, - отмечал Знанецкий, - относится к композиции и структуре культурных систем. Каждый элемент, входящий в композицию данной культурной системы, является тем, что представлено в опыте людей, активно занимающихся ею, и исследователь не может знать, что она такое, не выяснив, как он проявляется для них" ".
Сущность гуманистического коэффициента ставит перед социологией фундаментальную проблему способа ее конструирования как науки. Социология основывается прежде всего на эмпирической социальной реальности, и только на основе определенного эмпирического базиса возможны теоретические обобщения и построения теории. "Перед социологией существует лишь один путь, если она хочет окончательно избегнуть как Харибды теоретизации без наличия солидной основы гипотез, считающихся догмами о других науках, так и Сциллы хаотической массы разнородной информации, сколь бы она ни была сама по себе интересной. Это путь точного определения общего типа (или типов, если они существуют) замкнутых систем, чье исследование является специальным правом и обязанностью социолога исследовать, сосредоточивать свое внимание прежде всего 'на них столь же последовательно, как зто делают физика, химия, биология, филология - соответственно на своих предметных областях" '°.
Отметим, что после разграничения "наук о природе" и "наук о культуре" Знанецкий уделяет специальное внимание основаниям дифференциации гуманистической социологии в рамках "наук о культуре". И в этом случае существенное значение шмеют онтологические основания. В культурной реальности вообще имеют место социальные системы. Предметом гуманистической социологии
являются именно реальные социальные системы. Знанецкий утверждает: нет никакого сомнения в том, что они являются человеческим- продуктом, их существование немыслимо без способа их представления, или значения, которое они имеют для человеских индивидов и коллективов.
Гуманистическая социология Знанецкого категорически отграничивается от трактовки социологии как энциклопедической и синтетической науки об обществе, т. е. науки, объединяющей выводы различных социальных наук. Наоборот, социология является аналитической наукой в том смысле, что изучает определенный аспект общественной жизни людей, то, что представляют собой социальные системы как аспект культурной реальности. Еще меньше социологию в понимании Знанецкого можно смешивать с так называемой социальной философией, или философией истории". Гуманистическая социология противопоставляется социологизму Дюркгей'ма, пренебрегающему существенными функциями индивида в общественном процессе, а также формальной социологии Зиммеля, трудно защитимой, в особенности в онтологическом плане. Вкратце гуманистическая социология Знанецкого "ищет средний путь меж крайних методологических взглядов" ^. Социология не должна идти ни путем спекулятивного поиска, ни .путем слепого эмпиризма, ни путем крайнего холизма, ни путем крайнего индивидуализма.

Гуманистическая социология фактически опирается на тесть базисных понятий: социальные действия, социальные отношения, социальные личности, социальные группы, социальные круги (circler) и социальные роли ^. Среди них наиболее подробно разработана категория "социальные действия", которую Знанецкий затрагивает в своих произведениях. Ей он посвящает свою фундаментальную книгу "Social Actions" '^ В ней и в другом более позднем труде - "Науки о культуре" - Знанецкий внимательно вникает во внутренний смысл разнообразных человеческих действий, подчеркивает специфику социальных действий как действий человеческих.
Он описывает, детально анализирует и делает обширную их классификацию как условия, необходимого для построения общей социологической теории. Социальными действиями являются: приглашение, дача совета, подстрекательство, убеждение, агрессия. имитация, альтруизм, компромисс, принуждение и т. д. Б отличие от человеческих действий как таковых социальное действие имеет своим объектом другого человеческого индивида, кнднвкдов или коллективы. Этим социальные действия отличаются от технических, экономических, языковых, религиозных и т. д. человеческих действий. Но исследователь социальных действий, т. е. социолог, должен иметь в виду, что объект социального действия - именно сознательный II сознательно же действующий индивид или коллектив людей. Это особенно важно для раскрытия структуры социального действия. Для деятеля, или субъекта социального действия, "объект" является ценностью и имеет значение, как и любой культурный

54

феномен. Деятель воспринимает и модифицирует свой объект как социальную ценность.
Очевидно, однако, что любое социальное действие включается в 'категорию социального взаимодействия, т. е. является аналитическим моментом взаимодействия. В своем собственном категориальном определении социальное действие не сталкивается с человеческими индивидами или состоящими из людей коллективами в качестве психобиологических реалий. Гуманистическая социология, вообще, не занимается этой стороной. Между прочим, еще в "Польском крестьянине в Европе и Америке", этом "классическом произведении 'в истории американской социологии" "\ написанном совместно с Уильямом Томасом, Знанецкий проводит разграничение между социологией и социальной психологией. Люди как объекты социального действия называются социальными ценностями в целях их отграничения от эстетических, технических, экономических и других ценностей. К категории социальных действий относятся "лишь те человеческие действия (индивидуальные и коллективные) , которые имеют в качестве главной ценности других человеческих индивидов, включенных в опыт и воспринимаемых деятелями в качестве живых и сознательных существ (или коллективов, составленных из таких существ), и которые преследуют цель вызвать определенные изменения в этих главных ценностях как социальных объектах, используя данные, входящие в поле зрения обеих сторон" ^.
Как социальная ценность, человек раскрывается лишь со стороны одного из своих 'многочисленных аспектов, и это происходит в реальной структуре социального действия или в его разновидностях. Именно социальное действие находится в центре внимания социологии, как соответственно другие человеческие действия - в центре внимания таких наук, как лингвистика, эстетика, экономическая наука, психология. В отношении любой замкнутой системы - это касается и социологической теории социальных действий - невозможно выводить утверждения из теоретических обобщений других аспектов реальности (замкнутых систем). О социальных действиях нельзя судить на основании теоретических положений фрейдистской, бихевиористской и любой другой психологической теории.
То обстоятельство, что объект социального действия является одновременно субъектом, сознательным и сознательно действующим человеческим индивидом (или индивидами), создает, разумеется, трудности при определении гуманистического эквивалента. Естественно, такой объект обладает определенными представлениями о самом себе, о ценности и т. д. Для Знанецкого это, однако, является вопросом техники исследования, а не неким неопреодолимым барьером, стоящим перед его гуманистической социологией.

У него есть незавершенный труд по социальным отношениям и социальным ролям ". Он рассматривает их в качестве специфического типа человеческих отношений, проводя разграничение между социальным взаимодействием и социальными отношениями. Категория "социальное отношение" относится к достаточно устойчивым аксинормативным социальным системам, каковыми являются, например, отношение брака (супруг - супруга), дружба между двумя людьми, родственные отношения (брат и сестра, мать я сын), управляемые и управляющие, учитель - ученик, лидер и его последователь и т. д. Партнеры, которыми могут быть отдельные человеческие индивиды или коллективы, взаимосвязаны, их действия и взаимодействия предписываются определенными обязанностями. Разумеется, социальные отношения изучались так или иначе еще до обособления социологии как науки. Задача сводится к их систематизации, классификации, анализу и построению социологической теории социальных отношений.
Другой основной категорией является система "социальная личность". В этом случае личность рассматривается только в социальном аспекте - в ее двоякой детерминации социальной средой и социальной активностью или социальными функциями. Эта категория не выражает природных качеств и сторон человека. Социальная личность создается в условиях определенной социальной среды и воспроизводит уже созданные модели. Она выражает реальную систему прав и обязанностей и является социальной ценностью в рамках социальных отношений и взаимодействий.
Социальную группу Зманецкий также рассматривает как один из типов культурных систем. Отдельный человеческий индивид, как правило, принадлежит разнообразным социальным группам, в которых выполняет соответствующие роли, занимает ту или иную позицию, обладает соответствующими правами и обязанностями. Социальная жизнь индивида не ограничивается рамками отдельной социальной группы. Огромное число социальных действий человека невозможно отнести к какой бы то ни было одной социальной группе, чьим членом он фактически является. Аналогичным образом обстоит дело и со многими социальными отношениями и позициями ^. Это говорит о стремлении Знанецкого использовать более строгое определение социальной группы, делая акцент на системе ролей, определяемых культурными образцами, именно так, считает о'н, ее можно идентифицировать в качестве таковой ^.
В отличие от Дюркгейма, Знанецкий не принимает однолинейной детерминации человеческого индивида группой, членом которой является. Отношения между категориями "социальная группа" и "социальная личность" рассматриваются им в перспективе среднего пути между твердым социологическим холизмом, с одной стороны, и индивидуализмом - с другой. Теория социальных групп как культурных систем также имеет своим фундаментальным методологическим принципом гуманистический коэффициент, поскольку каждая группа, подобно социальной личности, имеет характер социальной ценности. И в том случае, когда она является объектом, нельзя не учитывать того, что вместе с тем она является и субъектом.
Способ определения Знанецким предмета социологии, его понимание гуманистической природы социальных систем ставят ряд методологических проблем. Некоторые из этих проблем ставились и до Знанецкого, но в поисках их решений нередко преодолевалось рамки научной рациональности во имя достижения аутентичное^ и в освоении человеческого опыта. Еще в методологическом Bsc;:ei-;'i{ к "Польскому крестьянину в Европе и Америле". подчеркивая специфику человеческого опыта, Знанецкий не пренебрег достижениями естественных наук. Именно успешный контроль за природой на основе научных знаний является ярким выражением смысла и легитимности научной рациональности.
"Науки о культуре", в том числе гуманистическая социология, по мнению Знанецкого, действительно имеют право на сущес-яование, если дают 'возможность овладения культурной реальностью, в том числе тем ее аспектом, который изучается социологией. В данном случае под контролем понимается не насилие над предметом, что, в сущности, делает, например, натуралистическая социология, а получение общедействительных и объективных знаний относительно общественных явлений, как это делают естественные науки в отношении природы. При этом гуманистическая социология не может не быть повернута лицом к действительному человеческому опыту, эмпирической социальной жизни людей. Она не может выстраивать свои теории, не имея в качестве своей основной предпосылки строго определенный эмпирический базис.

Эмпирические данные, вносимые наукой, в том числе социологией, являются, разумеется, хаотическими. Знакецкий классифицирует способы, формы получения эмпирических данных, которые могут послужить для социологического анализа и теоретических обобщений. Одна из этих форм - личный опыт социолога. Непосредственным опытом социолог располагает тогда, когда принимает активное участие в создании данной социальной системы и непосредственно чувствует ее внутренние тенденции, имеет непосредственное отношение к значению ценностей, (включенных в ее внутреннюю структуру ^.
Другим способем получения такого опыта является косвенное усвоение личного опыта других людей. Знанеикий убежден, что это можно осуществить в рациональной плоскости, не прибегая к иррациональному вчувствованию и вживанию в опыт других людей. И в том и в другом случаях социологу необходимо стремиться улавливать факты и избегать предварительных объяснений. Это действительно и в отношении опыта, выраженного устно или письменно, или же присутствующего в наблюдениях за социальной жизнью других людей.
Социолог должен сравнивать данные своих наблюдений с. ;;ан^ ными других наблюдений, чтобы достичь объективного описания социальных явлений. Когда используется текст, в котором закодирован интересующий социолога опыт, необходимы различные процедуры контроля, направленные против ошибочных и неверных сведений. Знанецкий перечисляет технические указания для интерпретации текстов и высказываний. Когда это необходимо, социолог должен попытаться найти дополнительные данные, вплоть до достижения безусловной уверенности в достоверности материала, необходимого ему для надежных теоретических обобщений. Вопрос в том, чтобы процедуры были в достаточной степени рационально обоснованы, обеспечивая, таким образом, формулировку общедействительных утверждений.
Флориан Знанецкий имеет чрезвычайно интересные находки в эмпирическом изучении социальных явлений. Его онтологическая концепция заставляет обращать внимание на источники социального опыта, которыми полностью пренебрегают объективистские социологические традиции, проходящие мимо субъективно значимой стороны социальной жизни. Такими источниками являются, например, личные дневники, корреспонденция и т. д., наиболее широко использованные в его "Польском крестьянине в Европе и Америке". Но многие процедуры сталкиваются с серьезными трудностями. Таков случай с сравнимостью личных переживаний.
ЯнЩепаньский обращает внимание на отношение Знанецкого к проблеме однородности и классификации общественных явлений: "Проверка посредством... сравнения... опирается на предположение, что здесь мы сравниваем описания двух систем, принадлежащих к одной и той же категории. Следующим условием осуществления такого контроля за личным опытом социолога является описание им системы, которую он принял, таким образом, чтобы стала возможна идентификация системы или категории, к которой относится эта система. Именно вопрос о том, могут ли быть 'выполнены эти условия в социологии, является одним из самых спорных. Потому что непрерывно ведется спор о методах описания, устраняющих субъективные интерпретации и деформации описываемых явлений, и постоянно ставится под сомнение однородность социальных систем, которая как будто устраняется их историческим характером и изменчивостью во времени, а также неповторимостью индивидуальных черт участвующих в нем людей" ^.
Подобные уязвимые стороны в подходе Знанецкого не означают, однако, полной дискредитации. Одним из путей преодоления ограниченности точки зрения Знанецкого является обогащение процедур. Но дело неизбежно упирается в более фундаментальные теоретические проблемы социологии, в положения, формирующие различные парадигмы, характеризующие состояние современной социологии. Речь идет о множестве вопросов, остающихся открытыми, несмотря на сильное желание избежать реально существующие эпистемологические и другие разрывы. Здесь остановимся па теоретической стратегии Знанецкого, чьей главной опорой в методологическом отношении является понимание индукции. Этот метод столь существен для него, что его социология называется не только гуманистической, по и индуктивной.

Социология, как и любая другая наука, использующая в качестве основного ресурса познания эмпирические данные, ориентируется прежде всего на индуктивные методы, и в этом смысле, говорит Зпанецкий, она является именно индуктивной 'наукой. Это не означает, что в ней нет места дедуктивным рассуждениям, а
-58
также феноменологическому анализу T. Индукция в социологии, однако, должна учитывать принципиальную разницу между природой и культурной реальностью. Когда речь идет об индуктивном методе, часто имеется в виду так называемая энумеративная (вычислительная) индукция. Генерализации на ее основе Знанецкий считает неуместными и опасными в социологии. Это так, потому что обобщения при помощи энумеративной индукции "ельзя контролировать с точки зрения типичного для данного класса социальных явлений, т. е. с точки зрения того, что отличает одни явления от других, в чем заключается суть интересующих социолога социальных явлений.
Применение в социологии статистического метода, основывающегося, в сущности, на энумератив'ной индукции, выглядит привлекательным, и эмпирическая социология часто прибегает к нему. Но у Знанецкого имеются серьезные возражения. Если социальные явления можно было бы рассматривать в качестве вещей, т. с. без гуманистического коэффициента, ценностно-значимых сторон, тогда статистические методы были бы действительно эффективным орудием в руках социолога. Методом, соответствующим предмету гуманистической социологии, является, по мнению Знанецкого, аналитическая индукция, известная с древности и использованная Галилеем и другими учеными. Что такое аналитическая индукция и почему именно она уместна в гуманистической социологии?
Аналитическая индукция имеет то преимущество, что ее обобщение выражает "существенное в каждом отдельном случае" данного класса явлений, iK которым относится обобщение. Она абстрагирует признаки, выражающие сущность данного феномена, и обобщения тем существеннее, чем больше признаков подтверждается в качестве повторяющихся или подобных для большинства случаев. По этой причине аналитическая индукция называется также типологическим методом, или методом типичных случаев ". "Итак, - утверждает Знанецкий, - когда отдельный конкретный случай анализирован в качестве типического или эйдетического, мы заключаем, что существенные для inero черты, определяющие, что он такое, являются общими и отличительными для всех случаев данного класса"^. Аналитическая индукция ставит строгие ограничения перед использованием дедуктивных рассуждений в социологии, и логически возможное полностью подчинено реально возможлому.
При аналитической индукции необходимо определить, какие из признаков эмпирически взятого социального феномена являются более существенными, какие - менее. Затем принимается гипотеза, что существенные признаки являются более общими, следовательно, должны встречаться чаще и в различных случаях. Исследование разнородных категорий подтверждает или отвергает гипотезу. Принципами научной абстракции при аналитической индукции, полностью применимыми в социальной сфере, являются: а) структурная зависимость и б) причинность. При помощи принципа структурной зависимости формируются статистические законы и осуществляется генетическая классификация социальных систем .принципа причинности - динамические законы, производится фуккп.иопальная классификация социальных изменений^. Таким cG')"; o;.i, аналитическая индукция одинаково успешно используется в "чауках о природе" и "науках о культуре", в том числе в социологии, Этот метод оказывается вполне приемлемым для исследования социальных явлений в структурном (стационарном) и процессуальном (динамическом) отношениях. Будучи принципиально различными по своему предметному содержанию, в онтологическом аспекте, "науки о природе" и "науки о культуре" отвечают одним и тем же методологическим критериям. Таким образом, Знакецкий уверен, что гуманистическая социология располагает возможностями возвыситься в познавательном отношении до естественных наук, не натурализуя при этом общественной жизни.

Построение гуманистической индуктивной социологии как соответствующей универсальным крит-ериям научной рациональности имеет своей конечной целью успешный и целесообразный контроль за процессами общественной жизни. Поздний Знанецкий обращается к определенному Контом предназначению социологии. В отличие от Конта, однако, он считает, что задача социологов не заключается в том, чтобы планировать и контролировать будущее человечества или вести его к миру, объединенному социально, культурно однообразному. Знанецкий считал, что социологи призваны быть "интеллектуальными лидерами в непрерывном процессе дифференциации и интеграции социальных ролей и социальных групп в мире. Выполняя эти функции, они косвенно содействовали бы непрерывному творческому развитию новых разновидностей культурных систем и обогащению и повышению разнообразия жизни людей" ^. Для Знанецкого теоретическая социология является ступенью, ведущей к практической социологии.

Флориан Знанецкий обогатил американскую социологическую традицию европейскими идеями и создал во многих отношениях оригинальную социологию. "Если оценивать в целом вклад гуманистической социологии, - отмечает Щ,епаньский, - то, наряду с трудами Макса Вебера следовало бы постав.нть и труды Знанецкого. Они показывают, что общественная действительность имеет свои особые законы, но процессы и явления в ней происходят так же закономерно и могут исследоваться научными методами. Отвергая крайние концепции Дильтея, феномснологов и их последователей, Знанецкий и Макс Вебер доказывают, что наука об общественной и исторической действительности не может отказаться от выяснения причинных связей, что существующие между природой, с одной стороны, обществом и культурой - с другой, различия не лишают социологию существования в качестве науки" ".
Сегодня нельзя сказать, что интерес к творчеству Знанецкого сравним с интересом к творчеству Вебера. И все-таки с точки зрения истории социологии творчество Знанецкого - определенным этап в серьезных дискуссиях об основах социологии, ее научно.м статусе, отношении гуманистической социологии с "науками о природе" и историческими перспективами общественной жизни как жизни именно людей, являющихся активными агентами в конституировании социальных систем и структур, социального мира. Тезис Знанецкого о том, что социальные системы и структуры являются продуктом человеческой деятельности, основателен. Но гуманистическая социология не в состоянии справиться с реальной проблемой онтологического статуса социальной системы и соответственно детерминации ею социальных действий. Эта трудная проблема, касающаяся отношения между социальной системой и социальным действием, фактически остается нерешенной в социологии Знанецкого, теоретически ориентированной главным образом на социальное действие. Гуманистическая социология обостряет теоретическую дилемму, но не в состоянии предложить перспективы ее преодоления.
Пристрастие Знанецкого к аналитической индукции усиливает его негативное отношение к использованию количественных методов в социологии, что вытекает из его взгляда на общественную действительность. Разумеется, ученый способствует распространению критического применения количественных методов в социологии, но трудности, связанные с этим применением, не должны означать отказа от них, они требуют поиска путей их сочетания с качественными методами. И в этом отношении общая оценка точки зрения Знанецкого не может быть однозначной.
Ряд знатоков его творчества обращают внимание на блестящий стиль изложения. Его произведения читаются легко. Это социолог, обладающий талантом писать ясно и доступно о самых сложных социальных 'проблемах.
Современная социология по многим проблемам в значительной степени ушла вперед. Но если это произошло, то в том и есть историческая заслуга Знанецкого. Мыслитель был глубоко убежден в 'практическом предназначении социологии. Основной пафос его гуманистической теории - не только понимание и объяснение социального мира, но и необходимость реального участия науки в практическом становлении достойного для человека мира.

Примечания
1. Znaniecki F. Zagadnienie-wai-to-sciw filozotie. Warsaw, 1910; Humanism i. poznanie. Warsaw, 1912; Znaczenie razwoju swiata i cziowieka. Warsaw. 1913: Westep do socjologji. Poznan. 1922; Socjologia wychowonia. 1,2. Warsaw, 1923-1930; Miasto w swiadornosci jedo obywateli. Poznan, 1931; Ludzie terazniejsi a cywilizacja przysziosci. Lwow, 1934.
2. Znaniecki F. Cultural Reality. Chicago, 1919.
3. Znaniecki L. Introduction //Z na n ieckiF. Social Relations and Social Roles. The Unfinished Systematic Socilogy. San Francisco, 1965. P. 41.
4. Znaniecki F. The Method of Sociology. N. Y ., 1934. P. 41.
5. Ibid, P. 12.
6. Ibid. P. 34.
7. Ibid. P. 37.
8. Znaniecki F. On Humanistic Sociology. Chicago. 1969. P. 39.
9. Znaniecki F. The Method of Sociology P. 39.
10. Ibid. P. 28-29.
11. Znaniecki F. Cultural Sciences. Urbana, 1963. P. 381.
12. Шчепаньски Ян. Хуманистичната индуктивна социология на Ф.Знанецки/ДЦепаньский Ян. Социология и общество. София 1973 С. 185.
13. Bierstedt R. American Sociological Theory. N. Y., 1981. P. 239.
14. Znaniecki F. Social Actions. N.Y., 1936. IS.BierstedtR. Op.cit.P.192.
16. Znaniecki F. Cultural Sciences. P. 389.
17. Znaniecki F. Social Relations and Social Roles...
18. Znaniecki F. The Method of Sociology. P. 167.
19. Znaniecki F. Social Groups in the Modern World//Berger M., Abel Т., Page Ch. (eds.) Freedom and Control in Modern Society. N. Y., 1964. P. 126 ff.
20. Z naniecki F. The Method of Sociology. P. 167.
21. Щепаньский Ян. Цит. соч. С. 193.
22. Znaniecki F. The Method of Sociology. P. 218.
23. Ibid. P. 251.
24. Ibid. P. 253.
25. Ibid. P. 261-262.
26. Znaniecki F. Cultural Sciences. P. 419.
27. Щепаньский Ян. Цит. соч. С. 20S.
И. И. Антонович
ТОЛКОТТ ПАРСОНС - ОСНОВАТЕЛЬ ФУНКЦИОНАЛИЗМА, СОЗДАТЕЛЬ ТЕОРИИ СОЦИАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ
Толкотт Парсонс - один из немногих теоретиков социологии в США, достигший мировой известности и авторитета. По происхождению американец, он получил' основательную подготовку в университетах Европы и выступил со своими теоретическими концепциями в 30-40-е гг., когда проявились первые признаки кризиса западной социологической теории. Авторитет Парсонса в современной социологической мысли чрезвычайно высок. Некоторые исследователи канонизируют его.

Американский историк социологии АЛЬБИН Гоулднер пытался даже провести параллель между теоретическими воззрениями на общество у Парсонса и Платона. Так, он утверждал, что Парсонс похож на Платона своим всеобъемлющим охватом социальной действительности. Разницу же усматривал в том, что Платону свойственно было акцентировать внимание на условиях становления человека, так называемых "человеческих условиях" (human conditions), тогда как Парсонс больше занимался социальными причинами и закономерностями развития личности, следовательно, социальными условиями (social conditions) '.
В этой оценке много преувеличения. Но она свидетельствует о чрезвычайно высоком научном авторитете Парсонса, который, пожалуй, даже возрос после его смерти. По-видимому, объяснение следует искать в том, что в отличие от пессимистических оценок, свидетельствующих о кризисе буржуазных теоретических представлений об обществе в 30-е гг., Парсокс выступил как оптимист, предлагающий в изучении общественных функций найти условия и причины, определяющие общественное целое. Это был во многом новационный подход. Вопрос о целостности общественной системы и ее устойчивости ускользал от внимания западных теоретиков на всем протяжении XX в. ввиду растущего давления эмпирических исследований общественных процессов.
Парсонс родился в 1902 г. в штате Колорадо, в городе Колорадо-Спрингс; там и провел свое детство в атмосфере протестантизма, пуританской и реформистской традиции, в спокойной, стабильной мелкобуржуазной атмосфере американского "среднего Запада". В 1920-1924 гг. Парсонс учился в Амхерст-колледже, где прошел курс биологии и философии; на третьем году обучения у него появился интерес к социальным наукам и это заставило его переключиться полностью на социально-философские исследования.
Очень быстро он обнаружил недостаточность, своего рода провинциализм, тогдашней американской социологии. Это подтолкнуло его к поездке в Европу для продолжения учебы в европейских университетах. В частности, один год он провел в Лондонской школе экономики, где познакомился с социологами Хобхаузом и Гинсбергом, историком Тоуни, политологом и экономистом Ласки и особенно с представителем культурной антропологии Малиновским, влияние которого на себе чувствовал всю свою жизнь. После этого ему удалось добиться стипендии для учебы в Гейдельбергском университете в Германии (1925-1926). Здесь особенно глубоко и всесторонне он изучил концепцию Макса ВеС (1) а.
По возвращении в Соединенные Штаты в 1927 г. он поступает в Гарвардский университет и проводит там практически всю свою академическую и научную жизнь. Научные титулы и призn^i''ric ripi.'liJ.in к нему достаточно позд.чо, по это не остаговп.ю сч-" энергичных поисков как новых теоретических концепций, так ii новых форм организации социологов.
В 1931 г. Парсонс знакомится с Питиримом Сорокиным, осноB:'4iUHM в Гарварде отделение социологии, и работает с ним в течение длительного времени. Научная карьера Парсонса почти не изменилась во время второй мировой войны. В 1944 г. совместно с социальными психологами Гордоном Олпортом, Г. Мирреем, антропологом Клайдом Клаконом, социологом Джорджем Хотмансом и Сэмуэлем Стауфсром он основывает отделение социальных отношений. Целью этого отделения было интегрировать преподавание социальных наук - наук о человеке - в попытке создания единой междисциплинарной структуры. Нарсоне избирался президентом социологического общества восточных штатов США. В 1949 г. его избрали президентом американской социологической ассоциации. Он переизбирался на эту должность несколько раз: был первым редактором журнала "Американский социолог", котопый представлял собой орган социологической ассоциации. Идеи П?рсонса, после его смерти в 1979 г., развиваются обширной школой его последователей, среди которых такие из1вестные имена мировой социологии, как Робин Уильяме, Нейл Смслзер, Эдвард Шилз и др.
Главный вклад Парсонса в буржуазную социологическую теорию - его учение о социальной системе, ее функциях и устойчивости. Социальная система, по Парсонсу, устойчива благодаря способности к самоподдержанию и саморегуляции, которые, в свою очередь, диктуются развитием и совершенствованием социа.'!,ных функций. В этом и состоит суть функционализма, по-разному интерпретируемая различными его представителями, но игочно закрепленная в этой основной формуле, увиденной Парс'л;сом.

Изучая социальную функцию, он отвлекается от ее субъекта, личности - носителя социальной функции - и рассматривает общественные процессы исключительно через призму социальной роли. Индивиды выступают у него ка'к "исполнители социальных нолей". Это, конечно, помогает отвлечься от конечности ограниченяости во времени и пространстве каждого индивидуального действия, осуществляемого индивидом. Переход на рассмотрение социальных ролей вместо социальных действий и поведения личностей создает своеобразное представление о бесконечности социального процесса, ибо конечность, т. е. смертность, носителем которой является действующий индивид, в концепции Парсонса исчезает.
Это намного более радикальный разрыв с традицией, чем мо.жет показаться на первый взгляд. Новый подход предполагает новый уровень абстракции. В такой теоретической схеме общество не агрегат конкретных действий, личностей, социальных групп, классов, а совокупность социальных процессов, формой проявления которых служит традиция. Такой подход к обществу, конечно, вполне возможен. Но, взятый изолированно, он противостоит не только социологической традиции, но и эмпирической реальности, гла1вным содержанием которой является человеческое содержание общественного бытия. Нельзя сказать, что Парсонс к такой изоляции стремился, но этот упрек он заслужил, ибо предпосылки функционализма он не столько выводил, сколько вычленял из учения .предшественников.
Формулируя исходные позиции функционализма, Парсонс с самого начала уже в своих первых статьях, появившихся в 19281930 гг. объявил войну на два фронта одновременно: марксизму, с 'одной стороны, и его критикам, в особенности Зомбарту и Максу Веберу, - с другой. В дальнейшем, развивая свою теорию, он не скрывал, что выступил против марксизма и его критиков в основном за то, что они явились антагонистами капиталистического общества: Маркс предсказывал его гибель, поэтому был неприемлем .для Парсонса; Зомбарт и Вебер, в свою очередь, были пессимистичны в оценке капиталистической перспективы и тоже оказались под огнем парсонсовской критики. Правда, Маркс у Парсонса стоит не столько особняком, сколько смиренно следует за Зомбартом и Вебером. Даже если отвлечься от имеющегося здесь смещения исторического ряда, нельзя не отметить, что Парсонс и тут стратегию "вычленения" использует вполне преднамеренно: он опускает то, что составляет революционный момент Марксова анализа капитализма, оставляя для рассмотрения лишь те самые значительные моменты, которые вроде бы роднят Маркса с Зомбартом и 'Вебером.
Не следует забыв? ть, что теоретические взгляды Парсонса развивались в УСЛОВИЯХ "великой депрессии", поразившей сначала США, а затем весь западный мир. С учетом этого оптимизму не откажешь в определенной гражданской доблести и мужественности, желании вывести свою систему и общество, в котором он жил, из состояния кризиса. Оптимистическая перспектива нашла немало внимательных слушателей и потребителей, готовых пойти за теоретическими указаниями Парсонса к реформации социальной системы, уточнению ее структуры, совершенствованию ее функции. Это один из немногих случаев движения буржуазной социологической теории, '.когда основные выводы легли на достаточно благо5-66

65

приятную общественную ситуацию, как в духовной атмосфере, отравленной кризисом и взывающей к жизнеутверждающим программам, так и в социально-экономической деИствительности упадка, в которой зрели силы, ищущие выхода из него.
Замечая эти особенности социально-исторической обусловленности взглядов Парсонса, Гоулднер подчеркивает, что присущее его концепции оптимистическое начало не развивалось в традиционном философском антагонизме: оптимизм - пессимизм, оно не противостояло пессимизму и не намеревалось отрицать его. Таким образом Парсонс утверждал новый подход, который нес с собой возможность выхода в завтрашний день. Вряд ли большая часть политиков, экономистов, владельцев средств производства, занятых способами выхода из кризисного состояния, воспринимали концепцию Парсонса именно как модель действия. Но духовный оптимизм. исходивший из его концепции, оказался бальзамом для депрессив. ного, травмированного состояния умов периода депрессии. Парсон са заметили сразу и дали ему широкую рекла'му в университетской среде. Это было кстати. Парсонс всю жизнь сторонился широких аудиторий, массовой печати, телевидения. Он был академической фигурой и остался ею до конца. Именно академическая атмосфера была позже умело использована им как основная инф. раструктура, через 'которую фундаментальные выводы его теории получили самое широкое распространение в кругах интеллигенции. как научно-исследовательской, так и политиков, которых готовили такие престижные учебные центры, как Гарвард.

Со времени появления его первой 'крупной работы - "Струн тура социального действия" (1937) -- интеллектуальное в.-шянис и личность Парсонса все время превосходила американский социологический пейзаж. Он не просто порвал с социологической традицией, сложившейся в стране к моменту его 'выхода на самостоятельную теоретическую деятельность, но во многом изменил н традиции социологического мышления вообще.
Ведущей особенностью социологической практики 30-х гг. был небывалый размах эмпирических исследований. Социологические измерения велись повсюду, без опоры на теоретическое обоснование. Социология попросту оказалась бессильной проникнуть в область эмпирического факта. Она не могла повлиять на энтузиазм и массовый 'порыв, с которым социологи обратились к изучению социальной действительности, фиксации социальных фактов, устроению их рядов и бесконечному накоплению возрастающего их множества.
Ведущими в этом могучем эмпирическом порыве были ученые Чикагской социологической школы, с начала XX в. начавшие исключительно динамичные исследования процессов урбанизации, свершавшихся на американской земле с невиданным размахом. быстротой и силой. Во главе школы стояли два известных американских исследователя - Парк и Берджесс, которые явились одновременно лидерами школы и создателями социологии урба. низации. Они же предопределили и ориентацию буржуазной социологической теории как в США. так и многих западноевропейских странах на десятилетия после второй мировой войны.
Изучая урбанистическую среду, они концентрировали внимание на патологических аспектах, конфликтах, дисфункциях урбанистического мира. Особое место в их исследованиях принадлежит расово-этническим отношениям, изучению преступности, социальной дезорганизации. Можно говорить, что работы Чикагской школы определенным образом подтолкнули Парсонса на противоположный подход к обществу с точки зрения функции и устойчивости, исходя из необходимости противостояния социальной дезорганн зации и патологии. Так или иначе это отражало собой последующую традицию развития буржуазной социологической теории, и сегодня вращающейся вокруг двух основных полюсов: поисков социальных причин, манифестацнп, иллюстраций фактов патологии и дисфункции и выводов на этой основе формул социального действия. восстанавливающих социальное равновесие, баланс, синтез интересов.
По этоп причине многие исследователи Парсонса склонны представить его "флибустьером" в американской и буржуазной социологии в целом. Основания для этого есть. Но не столько в том, что Парсонс ВЫСТУПИЛ против рассмотрения общества с позиции социальной патологии, пессимизма и классификации феноменов кризиса, сколько .в силу того, что ^попытался осмыслить социальную действительность США с точки зрения европейской классической социологии.

Многие из теоретических выводов Парсонса были вдохновлены изучением работ М. Вебера,Дюркгейма, Тенниса. Зиммеля, Маркса, Хальбвакса, Пьяже, Мальтуса, Малиновского, в то время малоизвестных в США. Уже этого было достаточно, чтобы Парсонс далеко .выбился за пределы круга американских исследователей, занятых в основном собственным социальным миром и преувеличенно толкующих выводы своих предшественников - Кули, Томаса, Мида и др. Дело, однако, не только в этом. Парсонс добросовестно изучал гуманистическую традицию английской философской школы Гоббса, Локка, Милля, немецкую философскую традицию - Гегеля, Дильтея, Зомбарта, Вебера, французский позитивизм, в первую очередь Огюста Конта.
Выводы этих мыслителей убедили его в том, что человеческое общество обладает значительной устойчивостью на всех этапах истории, что существуют какие-то базисные структуры коллективной общественной жизни, которые не столь изменчивы, как это принято считать, что они развиваются благодаря скрытой мотивации человеческого 'поведения, тяготеющего к солидарности, интеграции и к общественной активности.

Уже в первых своих статьях Парсонс достаточно активно подчеркивал эти взгляды ", что сразу заслужило ему репутацию активного противника эмпиризма. Но как всякая быстрая репутация она была неточна: Парсонс никогда не был активным противником эмпирических исследований. Он неизменно выражал уважение
5* 67
своим коллегам, занятым эмпирическими исследованиями, хвалил утонченность их аналитических методов, склонность к точности и т. д., столь же неоднократно заявлял, что слабое знание методики и техники эмпирического анализа было его недостатком.
Парсонс выступал против другого: он бьп убежден, что общественная наука нс может удовлетворяться только эмпирическими исследованиями. Социальная и социологическая теории, по его мнению, могут быть сформулированы только благодаря теоретическим постулатам, которые невозможны без интуиции гипотез, логических взаимосвязей, эксплицируемых и качественных интерпретаций и, наконец, без элементов научного предвидения^.
Парсонс не без основания отмечает: то, что называется фактом. представляет собой реконструкцию действительности, обрабатываемую с помощью определенных методов познания и соответственно оцениваемую на базе каких-то теоретических предпосылок. Задача теоретика, по его мнению, в том и состоит, чтобы объяснить существующий концептуальный аппарат, применяемый для эмпирического изучения, уточнить его новыми выводами и наблюдениями. Наиболее совершенным теоретическим аппаратом из всех наук об обществе обладает экономическая наука. Она единственная, по его мнению, сумела выработать логические модели, основанные одновременно на индукции и дедукции, на наблюдении конкретных фактов и логическом анализе. Благодаря этому ей удалось устранить многие из неточностей и неуверенностей в человеческом поведении и объяснить ряд непредсказуемых социальных событий. которые имели место в истории ".
Примечательно, что Парсонс начал свою научную карьеру как представитель экономической науки, потом вернулся к ней спустя 25 лет уже признанным социологом. Его интерес к экономической науке, интенсивная защита экономического обоснования социальных процессов резко выделяли его из числа современных социологов как в США, так и в западных странах. В 30-40-е гг., когда развивалась концепция Парсонса, американские буржуазные социологи, как и социологи стран Западной Европы, были удивительно безразличны к выводам экономической науки, к интерпретации экономических процессов, попыткам предвидеть экономические трансформации общества.
Теоретическое наследие Парсонса огромно. И это несмотря на постоянное активное участие его в административных делах всевозможных ассоциаций, в редактировании журналов (кроме социологических, в 1967 г. Парсонс основал журнал "Дедалус", орган Американской академии искусств и наук, который выходит и сегодня, представляя собой общетеоретический журнал либеральноинтеллектуального направления).
Все наследие Парсонса можно разделить на три этапа, соответствующие трем направлениям его деятельности:
1. Создание так называемой теории социального действия, в которой предпринята попытка проследить преемственность социологической мысли, социальной философии у многих представителей западной общесгвенной науки. Это единственная в своем роде попытка выстроить общую линию социально-философской традиции Запада, начиная со второй половины XIX в.
2. Концепция общей теории социального действия ярче всего выразила его стремление обосновать и развить теорию функционализма, исходящую из необходимости укрепления общественной стабильности на основании анализа социальной функции.
3. Социальное действие и личность. Теория Парсоиса, хотя и игнорировала индивида как носителя социальной роли, однако не могла остаться равнодушной к социальным параметрам личного и общественного в социальном процессе, необходимости поиска путей их балансирования и равновесия, выработки теоретических предпосылок, с помощью которых можно анализировать личностное начало истории.

Первая из его крупных работ - "Структура социального действия" - появилась в двух томах в 1937 г.^. Над ней Парсонс работал в течение нескольких лет. Первый том посвящен исследованию теоретических взглядов Маршалла. Парето, Дюркгейма, второй - Максу Веберу. Знакомство с работой позволяет увидеть, с. каким пиэтетом он относится к Веберу. Главную его заслугу Парсонс видит в формулировке понятия социального действия, которое. видимо, и послужило исходной предпосылкой для формулирования собственных теоретических воззрений.
Концепция социального действия всестороння. С ее помощью Парсонс рассчитывал объединить экономический и социологический подходы к обществу. Видимо, отсюда его интерес к экономическим воззрениям Альфреда Маршалла, в изучении взглядов которого Парсонс надеется выявить психологические и социологические основы, питавшие классическую политэкономию, особенно ее подходы к изучению мотивов человеческого поведения, к поиску стимулов экономической деятельности. На протяжении своего двухтомника Парсонс неустанно подчеркивает, что чрезмерная изоляция социальной психологии, социологии, экономической науки, их ограниченность предметами своего исследования мешают выработке единого унифицированного полхода к обществу и общественным процессам. Он указывает, что эта изоляция способствует торжеству симплицистской, упрощенной, утилитаристской и либеральной идеологии, которая, кстати, оказалась господствующей в буржуазном духовном развитии во второй половине XX в.
Названный двухтомник свидетельствует о диалектическом подходе Парсонса к изучению социальной мысли. При всем своем внимании к Маршаллу и Веберу анализ социологических концепций Парето и Дюркгейма Парсонс делает с намерением уточнить и дополнить модель экономического поведения, сформулированную Маршаллом. Он чрезвычайно внимателен к детальному анализу нерациональных мотивов поведения, которые столь подробно рассмотрены у Парето. Парсонс оговаривается, что трагедией буржуазно-экономической науки явилось невнимание к всестороннему,
социологически углубленному рассмотрению неэкономических видов поведения, как они находят себя у Парето.
На всем протяжении своей научной деятельности Парсонс обращался к Дюркгейму. Свой стойкий интерес он объясняет тем, что Дюркгейм научил его видеть многие и:? ложных идей, заложенных в буржуазную социологическую теорию". В момент выхода двухтомника "Теория социального действия" Дюркгейма считали изобретателем и обоснователем "коллективного духа" (espril collectif), за который даже последователи Дюркгейма не столько восхваляли, сколько критиковали его. Дюркгейм, мол, не заметил, что всякое коллективное сознание уязвимо для манипуляции, чрезмерное акцентирование коллективного сознания в обществе ведет к внедрению манипуляции как постоянной политической стратегии, способной привести к социальным взрывам и непредвиденным социальным последствиям.
Парсонс открывает иного Дюркгейма. Понятие "коллективного духа" представляется ему в первую очередь ключом к исихосоциологическому объяснению морального поведения и нормативного социального действия. Он полагает, что та роль, которую Дюркгейм отводил в экономическом поведении социальному договору. раскрывает суть функционирования современных экономических институтов. Читая Дюркгейма, Парсонс впервые понял, сколь деструктивную роль в общественном поведении играют силы социальной дезорганизации, дифференциации, сколь необходимо противопоставить им силы солидарности и интеграции ". Благодаря такой трактовке Дюркгейма стяновится понятной внутренняя структура двухтомника. Сосредоточивая свой анализ на Маршалле, Вебере, Парето и Дюркгсймс, Парсонс, в первую очередь, попытался создать единое целое в смысле объяснения современного капитализма, его происхождения и эволюции. Он шел путем "вычленения" линии единства, хотя. чтобы подняться над различиями этих мыслителей, нужен весьма высокий уровень абстракции. И он достигнут Парсонсом настолько, что порой кажется, что он не "вычленяет единство", а привносит его силой своего воображения.
Этому условному единству противопоставляется К. Маркс, который занимает в двухтомнике скромное, даже вторичное место, отнюдь не соответствующее его реальному влиянию на развитие общественной мысли.

Интересно одновременно заметить, что исследования Паречо, Вебера, Дюркгейма сосредоточены на проблеме отношения экономического и социального, а также на поиске решений устранения противоречий между экономическим и социальным в функционировании капитализма. Таким образом, задача, которую преследовал Парсонс, состояла в том, чтобы объяснить и проанализировать капитализм нс только как экономический институт (т. е. не только как структуру), но и как зависимость экономических оснований капитализма от социальных отношений, системы ценностей, от социального поведения и экономической природы.
В этом, разумеется, и скрыто намерение превзойти экономическую теорию капитализма, созданную Марксом, вывести экспликагивную теоретическую модель капиталистического общества как структуры и функции на новый уровень социологической, морально-этической, культурной аргументации. Во многом это Парсонсу удалось, благодаря чему в буржуазной социологической теории апологетическая традиция получила новый стимул и новую аргументацию.

Дело здесь нс в том, что в известной степени он сумел ликвидировать недостаточность экономического объяснения капиталистического производственного процесса. Выводя теоретическое внимание за пределы сугубо экономических структур поведения, Парсонс помог найти в социальных отношениях, в ценностных системах, религиозных взглядах новые формы, средства, способы оздоровления "ощественной функции, совершенствования общественных отношений и обеспечить иреодоленне на этой основе общественных дисфункций н неустойчивости,.историческую недостаточность капитализма.

Этим во многом и сегодня можно объяснить стабильный интерес к теоретическому наследию Парсонса со стороны западных социологов. Остается только сожалеть, что этот интерес не. проявился у отечественных обществоведов. За исключением редких критических обзоров теории социального действия, поверхностных характеристик функционализма, появившихся в учебниках по истории западной социологии, в современной марксистской мысли .нет интеллектуалов, посвятивших свое внимание глубокому изучению Парсонса. Ввиду этого значительная часть фундаментальных теоретических постулатов современной западной социологической теории ускользает от нашего внимания.
Парсоис явился бы классиком западной социологии даже в гом случае, если бы только ограничился названным двухтомником, где оч сделал успешную попытку^ установить единую логическую линию развития социологической теории. Он интенсивно развивал исходные теоретические предпосылки, сформулированные в этой книге, в 1ечение всей своей жизни. В 1951 г. вышла, можно сказать, главная его к-нига - "Социальная система"^, восторженно принятая большей частью современников Пареонса как в США, гак и за рубежом.
В центре внимания автора - проблема социального порядка, природы интеграции и стабильности социальных систем, социальные. взаимодействия, социальная структура, социальные действия. Общественное равновесие достигается, по Парсонсу, интеграцией мотивов действий, гармонизацией ролей через нормативные культурные стандарты, общие для всех из них и играющие роль основной силы, мобилизующей единство социальной системы и функцию сопи ьльной структуры.
Уже в начале книги Парсонс формулирует ее главную мысль: люди в основном руководствуются одними и теми же мотивами социального поведения, придерживаются одних и тех же ценностей, и ожидают, что другие будут поступать таким же образомДа тех пор, пока существуют общие системы ценностей, едина" мотивация поведения, общество способно функционировать в упорядоченном состоянии. Социальная интеграция может обеспечиться при условии социального неравенства и противоречий. Общество входит в период глубокого кризиса, когда наступает конфликт социальных ролей. В основе конфликта так или иначе лежат конфликтные ценности ^
На первый взгляд это вроде бы банальные суждения, их можно назвать идеалистическими, используя для этого традиционное клише, господствовавшее в нашей методологии изучения истории идей десятилетиями. На деле здесь все сложнее. Парсонс одним из первых западных социологов XX в. подтвердил мысль, заложенную в трудах многих представителей .классической западной социологии XIX в., что общество может нормально функционировать только при условии синтетического баланса, продуктивного взаимодействия своих духовной и материальной структур.

Дело не в том, что детерминирует, а что детерминируется и. насколько - материальное или идеальное. Задача, по Парсонсу, сводится к тому, чтобы они гармонично дополняли друг друга.. выходили друг на друга своим созидательным, творческим потенциалом, а нс своим огранн-шнающнм, дезинтегрирующим, противоречивым компонентом.
Люди взаимодействуют друг с другом и одновременно противодействуют один другому. Эта модель более-менее универсальна i-'. разрезе классов, социальных групп и индивидуального поведения Поскольку противодействия избежать нельзя, нужно лишь заботиться о том, чтобы силы взаимодействия непременно превышало возможности противодействия, чтобы связующее, объединяющее начало социальных процессов было мощнее, чем стремление к распаду, к социальной патологии. Установившееся взаимное ожидание от действий друг друга Парсонс называет стандартами. Предвидимый результат человеческого действия Парсонс называет предвидимыми реакциями-санкциями.
Когда люди руководствуются стандартами и ожидают пргтвидимых реакций-санкций, они осуществляют единую систему ролей,. поддерживающую все социальное целое. Обществу в этом случае ничто не угрожает. Следует только его и дальше укреплять '^.
В общественном целом Парсонс видит три главных компонента: личность, культуру и социальную систему. Функциональными' условиями социальной системы он считает отношения взаимодействия. Пока они сохраняются - система жизнеспособна. Когда они нарушаются, система входит в состояние кризиса, который может оказаться фатальным. Это достаточно очевидно, ПОЭТОМУ Парсонс и не останавливается на детальной разработке этой исходной позиции, а идет дальше. В социальной системе он ищетпостоянные, далее неразделимые источники структурной дифференциации, вариаций общих, переменных возможностей гармонии,
Главные компоненты внутренней дифференциации социальных систем следующие: единичные актеры, играющие объективные роли: типы социальных ролей-ориентаций, исходящие отсюда; экономические основания ориентации; формирование представлений об этих ориентациях: система культурной ориентации; интегративные структуры ". Последние - это главное, объединяющее собой и ценностные моральные ориентации, и стереотипы, и регулятивныеобразцы, руководящие поведением и ограничивающие личную сферу интереса, формальные и неформальные функции, позитивные коллективные функции, все многообразие социальных ролей '^.
Нам кажется, что в этой притягательности общих взаимоприемлемых структур ценностных ориентаций, мотивов, совместных социальных ролей кроется секрет общественной устойчивости. Его Парсонс сформулировал только для капиталистического общества,. на самом деле его с успехом можно использовать как универсальную формулу общественного движения, превосходящую макросециальные проблемы соответствия производительных сил производственным отношениям.
Такое соответствие, конечно, необходимо для общественногофункционирования и общественной устойчивости. Но само по себе оно еще не объясняет, откуда берутся дисфункции, каким образом накапливаются 'процессы социальной дезинтеграции, каковы те первые лазейки, через которые социальная патология попадает и в производительные силы, лишая их основной новациопной динамики. и в производсгвенные отношения, загромождая их дополнительными образованиями и подсистемами, представленными недоброкачественным, точнее, злокачественным социальным материалом. забивающим все поры общественной производительности.
Действующая личность имеет тенденцию играть ту социальную .роль. которая максимально соответствует ее мотивам и потребностям. Если общество способно обеспечить эту роль, тогда общественная функция развивается ровно, общественная устойчивость находится в апогее. Социальная дифференциация не угрожает нарушению функции, она лишь служит необходимым ее выражением Интеграционные социальные процессы довлеют над процессами' дезинтеграции. Система устойчива и функционально здорова

Этот универсальный подход Парсонса представляет собой теоретическую предпосылку, которую следует помнить руководителям любой общественной системы, если они хотят избежать катаклизмов, кризисных поворотов в ее функционировании. Социальный порядок, утверждает Парсонс, возможен только благодаря ценностным системам, восприни.мающимся всем обществом. Почти все в этой формуле вопиет против традиционных, исторически сложивщих,ся представлений об обществе, сформированных марксистскими социологическими школами, изыскивающими причину устойчивости только в материальных общественных процессах.
Марксисты, разумеется, правы, ибо процессы материального производства составляют те базисные структуры общества, без которых невозможна устойчивость. Но нормальное функционирование"

73

систем и 'подсистем общественного производства невозможно, если не будет общей системы ценностей, приемлемой для основной массы его членов. Это обстоятельство не то чтобы игнорировалось марксистской мыслью - это невозможно, ибо социально-политическая практика систем, основанных на марксизме, как раз состояла в достаточно энергичном насаждении систем ценностей, одинаково обязательных для всех социальных слоев, классов и групп. Но одно дело - энергически насаждать единые идеологические структуры, ценностные ориентации, подходы, другое дело-добровольно воспринимать их в качестве мотивации для личностного поведения и исполнения. Добровольное восприятие общих систем ценностей как основа общественной устойчивости, предпосылка нормального функционирования общественной системы впервые по-настоящему сформулировано и аргументировано Парсонсом. И этим его теоретическое наследие представляет непосредственный интерес для всех представителей социологической мысли.
Благодаря ему мы помним, что "социальная регулярность", в которой выражают себя основные общественные функции, невозможна без систем духовных ценностей, максимально соответству ющих этим функциям, обосновывающих и оправдывающих их. Социологически пока еще не удалось установить с достаточной увеченностпЮ, что в этом соответствии динамичнее и сильнее. Несмотря на материалистическое решение основного вопроса философии, нам ни разу не удалось объяснить, почему дисфункции экономики и социальный упадок на различных этапах истории не помешали расцвету духовности и почему "идейная безупречность", не смогла обеспечить прогресс общества. Парсонс приглашает нас посмотреть на эти проблемы глубже. Этим его мысль интересна и для исследователей марксистского толка.
Проблемы первичности материального над идеальным и наоборот нередко теряют свое значение в ходе исторического процесса, ибо дело часто бывает не в том, что первично, а что вторично, а в том, чтобы они гармонично дополняли друг друга, оздоровляя общественную функцию, делая ее непрерывной, а всю систему устойчивой, чтобы на основании нормального функционирования материального производства создавался 'мир здоровых ценностей, опосредующих здоровый образ жизни, здоровые потребности, увлечения и интересы. Социальное - это единство материального и идеального в общественной функции.
Индивид при своем рождении попадает в условия социализации, созданные на основе такого взаимодействия. Первичная его социализация-сам факт появления в общественном целом и выход на самостоятельную социальную роль, тем более что, как полагает Парсонс, быть новорожденным - тоже определенная социальная роль. Вторичный уровень социализации, сопровождающий индивида с момента рождения и до конца - смерти, - социальный контроль. Это главное средство обеспечения равновесия в обществе. 8 методике механизма социального контроля Парсонс не исключает
ни духовного, nil материального, ни репрессивного, ни просветительного начал. И все же, когда в обществе существует взаимодействие системы и функции, социальное равновесие поддерживается в основном общностью систем ценностей и ориентаций, а не с помощью репрессивных средств социального контроля.
Общая социологическая теория, сформулированная Парсонсом, не. представляет собой повторения традиционных предупреждений об опасности социальной патологии, дезинтеграции и кризиса. Она разрабатывает целую сферу новых понятий, объясняющих все общественные процессы и наращивающих конкретный потенциал взаимодействия, социальной стабильности и устойчивости. Теория социальных систем, полагает Парсонс, должна заниматься фено^ менами пнституционализацип групп ценностных ориентаций в социальной системе, при том условии, что эта институционализация и изменения в сложившихся стандартах и стереотипах поведения содействуют существующему конформизму социальных ролей, препятствуют внедрению форм социально отклоняющегося поведения и патологии.

Социологи должны знать, что дорого людям и что они ценят. Они должны установить всю поливариантность оценок и ценностей. а когда они их найдут, необходимо найти средства, с помощью которых эти поливариантности будут внедрены в общественный процесс и станут основными стимулами социального поведения ^. Социология должна самоустраняться от исследования проблем власти, экономических и политических институтов. Она призвана искать средства легитимизацпи, оправдания и через него объяснения повседневному социальному поведению, а также рекомендовать механизмы трансформировани-я его таким образом, чтобы оно постоянно работало на единство социальной системы, оздоровление ее функций и укрепление устойчивости.
Цель этого .подхода - произвести радикальную трансформацию политических, социальных, экономических институтов в своего рода систему символов нравственного порядка. Как иначе обеспечить интеграцию социальных ролей, если не через социальные институты, социальное поведение? А поскольку в основе того и другого лежит единая, общая, разделенная система ценностей, то нравственное начало опосредует все общественно-экономические процессы. Конечно, Парсонс не первыи искал способы рассмотрения взаимосвязи ценностно-нравственной символики с институтам", обеспечивающими социальные изменения. Но он больше, чем другие социологи XX в., стремился защитить значимость нравственноэтического измерения социального поведения, сделав его первоусловием общественной устойчивости. И в этом гуманистическая yc-iремленнос.ть его концепции, которая, возможно, легла в основу ее притягательности для всех социологов, порой не сходящихся между собой ни в чем другом.
История XX в. во многом оправдывает этот подход, свидетельствуя, что общественно-экономические системы прекращали свое существование во всемирно-исторических катаклизмах не от слабостн индустриально-технической базы, а от коррупции и паралича систем власти. В основе этой коррупции и ее главным измерением: неизменно выступает моральный упадок общест-ва.
В свете этого достаточно обозначившегося обстоятельс-тва беспредметны споры о том, что наступит раньше: моральный упадок или социально-экономическая коррозия. Важно отметить, что социально-экономическую коррозию необходимо лечить средствами смелой реформы, жестких мер социального контроля и социальной регуляции. Моральный упадок не поддается лечению и, единожды внедрившись в общество, распространяется повсеместно, охватывая социальные слон и группы, проникая во все мотивации социального поведения, пока моральным разложением не оказывается охваченной вся система. История дает бесчисленные свидетельства того, как i-игантскпе империи, олицетворявшие собой величие. мощь и гордость эпохи, падали бездыханными, сраженные моральным разложением.
Забота о здоровом социальном духе - условие здорового социального тела, и если бы Парсонс сформулировал только эту основополагающую Формулу, он не стал бы классиком западной социологии. Парсонс дал этой формуле социологическую интерпретацию, развил систему теоретических постулатов в обоснованиенеобходимости действий по оздоровлению общественной системы, укреплению функций, максимально используя духовное начало как полноправный компонент процесса общественной производительности. Система теоретических координат, созданная им, и сегодня несет в себе ответы на многие проблемы и болезни, которыми поражено современное общество. Умелое использование ее для объяснения общественных процессов может дать продуктивный результат. Теоретические постулаты Парсонса не претендуют, естественно, на предвидение всех разновидностей современного социального процесса. Они несут с собой предупреждение против социальной. патологии II дезинтеграции как главного зла всякой общественной системы и общественной функции. Современники слышат это предупреждение достаточно хорошо, хотя не всегда умеют восппльзоваться им.
Примечания
1. Goldner A. \V. The Coining Crisis of Western Sociology. N.Y.. 1970.. P. 432-434.

2. Parsons Т. Working Papers in the Theory of Action. N.Y., !953.. P. 19-24.
3. Parsons Т. Structure and Process in Modern Societies N.Y, 1961. P. 37-39.
-"..Parsons Т. Economy and Society. N.Y., 1956. P. 97-131.
5. Parsons Т. The Structure of Social Action. N.Y., 1968. Vol. 1. Marshall, Pareto. Durkheim, Vol. II. Max Weber.
6. Parsons T. On Building Social System Theorv: a Personal History /." Daedalus. Autumn 1970. P. 828.
7. Parsons Т. Sociolo^ical Tileory and .Modern Society. N. Y., 1967. Cli. 1.
8. Parsons Т. The Social System. N.Y., 1951.
9. Ibid. P. 3-23.
10. Ibid. P. II-13. il. Ibid. P. 137-149.
12. Ibid. P. 149-150.
13. Parsons Т. Social Structure and Personality. N.Y., 1970. P. 127-154.
П. Штомпка (Польша)
РОБЕРТ МЕРТОН: ДИНАМИЧЕСКИЙ ФУНКЦИОНАЛИЗМ
Роберт Кикг ViepTOU родился в 1910 г. в Филадельфии, в семье рабочего. В 1931 г. он окончил университет в Темпле, штат Филадельфия, и получил стипендию для защиты докторской диссертации в Гарвардском университете, где на формирование его взглядов оказали влияние такие крупные ученые, как Питирим Сорокин, основатель социологического факультета в Гарварде.. Толкотт Парсонс, впоследствии возглавивший структурно-функциональное направление в социологии, и Джордж Сартон, выдающийся историк науки. В 1936 г. Мертон защитил свою докторскую диссертацию "Наука, техника и общество в Англии XVII века", опубликованную в 1938 г. После трех лет обучения в Гарвардском университете и двух лет в университете Тулана, штат Нью-Орлеана, он стал профессором Колумбийского университета в Нью-Йорке, где и работал в течение 38 лет, вплоть до ухода на пенсию в 1979 г. В эти годы совместно с Полем Ф. Лазарсфельдом он стал основателем знаменитого Бюро прикладных социологических исследований.
В 1957 г. Роберт К. Мертон был избран президентом Американской социологической ассоциации, получил самый почетнып титул в сообществе американских социологов, а в 1968 г. стал членом Национальной академии наук. Одновременно он являлся президентом различных академических обществ и иностранным членом многих академий наук. Мертон был награжден многочисленными почетными степенями (21) крупнейших университетов Соединенных Штатов и Европы. Его работы явились значительным вкладом в развитие различных социологических дисциплин: общей теории, социологии отклоняющегося поведения, социологии науки, социологии профессий, медицинской социологии, социологии средств массовой информации. Мертон является одним из авторов, наиболее часто цитируемых в современной социальной науке. В настоящее время Мертон живет и работает в Нью-Йорке. После ухода на пенсию он все еще принимает активное участие в академической жизни.
Систематическая теория
По словам Даниэля Белла, писатели, подобно бегунам, преодолевают дистанцию, соответствующую их способностям. Человек, привыкший к 100-метровой дистанции, вряд ли будет силен на полукилометровой; дыхательные способности и чувство скорости будут у них различны. Мертона можно сравнить с бегуном на
средние дистанции. Большая часть его наиболее значительных работ написана в форме подробных эссе, длинных статей, введений, очерков, обсуждений, иногда органически переходящих в книгу, как, например, комментарий к Шендону, занявший 290 странниц (Мертон, 1965, 1985), или "Episodic Memoir" объемом в 150 страниц, в котором прослеживается история развития социологии науки (Мертон, 1979). Эти работы объединяются в многочисленные сборники, среди которых наиболее значительными являются: трижды издававшаяся "Социальная теория и социальная структура" (1949, 1957, 1968), "Социология науки" (1973), "Социологическая амбивалентность" (1976) и "Социальные исследования и практические профессии" (1982). В подлинном смысле слова. Мертон написал всего лишь одну книгу, и это была его докторская диссертация.

Круг интересов Мертона чрезвычайно широк: от наркоманов до специалистов различных профессий, от аномии до социальных эпох, от приятельских компаний до ролевых конфликтов, от функционального анализа до научного этоса, от медицинского образования до многочисленных открытий, от бюрократической структуры до происхождения средневековых афоризмов и т. д. Создается впечатление, что он наугад выхватывает различные темы и глубоко изучает их, как художник, полирующий маленькие блестящие кусочки мозаичного стекла и собирающий их потом в единое целое.
Но создают ли эти разноцветные кусочки стекла настоящую мозаику? Несут ли разрозненные проявления мудрости социологическую систему? Некоторые исследователи отвечают отрицательно на этот вопрос. Они действительно правы в том, что Мертон. никогда не ставил своей целью создание системы; он был противником попыток разработки собственной системы на пустом месте, противопоставляя этому изучение наследия титанов социологической науки. Однако критики глубоко ошибаются, утверждая, что в работах Мертона отсутствуют систематические взаимосвязи. Эвристический контекст открытия не может сдерживать создание теории. Кажущееся на первый взгляд очевидным отсутствие системы в получении результатов не исключает систематического характера конечных выводов. В работах Мертона существует система социологических взглядов, основанная на его постоянных, иногда систематических, а порой фрагментарных исследованиях. Составными элементами его системы являются нестандартные решения многих, спорных с его точки зрения вопросов.
Целостность и единство системы обеспечивается настроением се создателя, направлением в социологии, созданным Р. Мертоном.

Что представляет собой его система? Теорией какого уровня она является? Два обстоятельства, в которых отчасти повинен и сам Мертон, могут ввести нас в заблуждение.
Во-первых, выступая против схоластической, формалистической "высокой теории" Парсонса и его последователей, Мертон в
своих ранних работах не проводил четких границ между способом и уровнем теоретизирования. Основываясь на эмпирически обоснованной и эмпирически подтвержденной теории, он вместе с тем подразумевал, что она может быть применена на среднем уровне всеобщности как теория "среднего радиуса действия". Но, как заметил Стинчкомб (1975. 26-27), "в споре между Парсошсом и Мертоном всеобщность отождествляется с пространностью. Мертон, имея верную точку зрения на пространность, был не прав в оценке общей теории. Но на самом деле все как раз наоборот. Общая теория Мертона более совершенная, чем теория Парсонса, поэтому с эмпирической точки зрения его работа плодотворнее".

Во-вторых, в своих теоретических исследованиях, будучи убежденным, что "общая теория" является "преждевременной", он предпочел оставаться на среднем уровне, разрабатывая многочисленные промежуточные теории, такие, как теории отклоняющегося поведения, ролевых конфликтов, референтных групп, социологической амбивалентности, бюрократической структуры, научных сообществ и многие другие, не стремясь к всеобъемлющему объяснению социальных структур и процессов. В действительности в работах Мертона содержится, хотя и не сформулированная явно, общая теория. По словам Р. Будона, в работах Мертона гораздо больше систематической общей теории, чем он сам когдалибо признавал. В них содержится определенная система взглядов на общество, определенное представление о социальном порядке и социальном изменении '.
Социология: цели и задачи
Две формулировки Мертона наиболее точно отражают суть предмета: задачей социолога является "ясное объяснение логически взаимосвязанных и эмпирически подтвержденных предположений о структуре общества и его изменениях, поведении человека в рамках этой структуры и последствиях этого поведения" (1968, 70): цель социологии заключается в значительной мере в выяснении того, "как различные, изменяющиеся типы социальных структур и культур влияют на поведение человека и его судьбу" (1976, 184). Таким образом, очевидно, что предметом социологии является, по Мертону, социальная структура, которую необходимо изучать во всем многообразии различных ее аспектов: генетического (как она возникла) и функционального (как она влияет на поведение людей), статического (как она функционирует) и динамического (как она изменяется). Определяющей чертой социологии является сфокусированность на социальной структуре.

Это становится еще более очевидным, когда мы рассматриваем подход Мертона к проблеме демаркации, особенно к способу разграничения социологии и психологии. В чем коренится различие между этими двумя взаимодополняющими и равноценными областями знания? С точки зрения Мертона, разница состоит в
том, что именно каждая из этих наук рассматривает как проблематичное, а что - как заданное. Для психолога соцналыю-структур;1ый аспект изначально определен как контекст индивидуального поведения, в то время как последнее является проблематичны'.'. Для социолога, наоборот, в центре анализа находится структура социального окружения, а индивидуальные особенности и психологические процессы рассматриваются как данное и анализ л\ нс входит в компетенцию социолога^.
Определение социологии как науки, сфокусированной на социальной структуре, позволяет высказать предположение об оцтоло"ичсс!';о-"; кредо A'icpTO.ia, о наиболее фундаментальных предпось::ь.ах его теории. Очевидно, что он рассматривает общество как ргальность ки1 generis, обладающую специфическими особенностями ii закономерностями по отношению к свойствам, присушим индивидам, н закономерностям индивидуального поведения. Социальная реальность является сверх-индивидуальиой, изначальн'" ll,'eя первостеценное значение для индивидов, но, будучи заBil'.HMori от них, нс является сверх-нидивидуальной. Социальная структура включает в себя людей и их действия, при этом не являясь их простой совокупностью. Это может быть названо пнтсрннднвидуалыюй реальностью, производной от различных отношении между группами индивидов, или же системной реальностью, со:точщсй кз различных социальных совокупностей индивидов, ев',:..аяных между собой системой взаимоотношений. Такая O'ITOлогичсская концепция - разновидность структурного реализма - позволяет избежать и материализации, столь типичной для метафизического холизма, и атомизсции социальной реальности, которая имеет место в различных формах теоретического (или метафизического) индивидуализма.
Теоретическое направление: функционализм или структурализм
Основываясь на данной онтологической концепции, Мертон выявил и разработал два специальных направления социологического анализа: функциональный и структурный анализ. Для него "суть функционализма состоит в объяснении явлений путем установления их последствий для больших структур, в которые они включены" (1968, 100-101). После публикации его знаменитой "Парадигмы для функционального анализа" (1949), где в общих чертах он наметил поразительно ясный, глубоко переработанный вариант функционализма, применимый для концептуализации социального конфликта и социального изменения^ в Мерто:!'? стали видеть олицетворение функционализма. Поэтому, когда четверть века спустя он написал книгу "Структурный анализ в социологии" (1975), в которой было представлено соответствующее социологическое направление, некоторые рассматривали это как решительный разрыв с функциональным анализом, отказ от прошлых убеждений и создание принципиально нового направления.

6-66 81
Автор данной статьи принадлежит к числу тех, кто рассматривает структурный анализ как естественное развитие функционального, дополняющее, хотя и не заменяющее его. Позиция Мертопа весьма определенна: "Разновидность функционального анализа в социологии со временем эволюционировала в разновидность структурного анализа" (1976, 9). Функциональный анализ выявляет последствия социального явления для его дифференцированного структурного контекста; структурный анализ устанавливает детерминанты явления в рамках его структурного контекста. Очевидно, что эти направления являются двумя сторонами одной медали, рассматривающими два вектора отношений между социальным явлением и его структурным окружением. Не существует противоречия между Мертоном-функционалистом и Мертономструктуралистом: оба теоретических направления слились воедино. Это признает П. Блау, когда пишет: "Функциональная парадигма находится под влиянием структурной парадигмы, которая объясняет наблюдаемые социальные модели с точки зрения структурных условий, которые порождают эти модели, и, более того, она дополняет предшествующий анализ, подчеркивая важность выявления функциональных и дисфункциональных последетзий этих моделей" (1975, 118).

Идея Мертона о социальной структуре, находящаяся в центре его функциональных исследований, включает четыре определяющих критерия. Сфокусированность на отношениях, связывающих различные компоненты общества, прослеживается уже в раннем определении социальной структуры, сформулированном задолго до структурной революции или структурного уклона в современной науке: "Под социальной структурой следует понимать орга' низованный контекст социальных отношений, в которые вовлечены члены общества или группы" (Мертон, 1968, 216). Акцент на "смоделированный", регулярный, повторяющийся характер отношений является одним из центральных тезисов, красной нитью пронизывающих работы Мертона; термин "смоделированный" - одно из излюбленных его определений. Как заметил П. Лазарсфельд, "этот термин является наиболее часто употребимым в работах Мертона" (1957, 57). Третий составной критерий социальной структуры - концепция глубокого, скрытого, базового уровня (соответствующая концепция латентных функции в функциональном анализе) - является единственным аспектом в теории Мертопа, прямо подверженным логически-лингвистическому структурализму Якобсона, Леви-Стросса и Чомски. По словам Мертона, "аналитически целесообразно различать поверхностный и латентный уровни социальной структуры" (1976, 126).
Но, наверное, самым важным для Мертона в понятии социальной структуры является четвертый критерий - идея сдерживающего или вспомогательного влияния, которое социальная структура оказывает на реальные социальные явления (поведение, убеждения, отношения, мотивации и т. д.). Концепция "структурного контекста" и особенно "структурного сдерживания", как ограничивающая эффективное поле деятельности,-появляется в ранней "Парадигме для функционального анализа": "Я убежден, что структура сдерживает индивидов, помещенных в нее для развития культурных потребностей, моделей социального поведения и психологчческих склонностей" (Мертон, 1968, 177). В другой работе он писал: "Поведение есть не просто результат индивидуальных особенностей, но продукт интеракции последних и смоделированных ситуаций, в которых оказывается индивид. Именно эти социальные контексты и оказывают значительное влияние на степень действительной реализации способностей индивида" (Мертон, 1982, 174).
Но структурный контекст оказывает не только негативное, но и позитивное влияние, облегчая, воодушевляя, стимулируя определенные выборы действующих лиц и сил: "Социальная структура отфильтровывает культурные ценности, делая поведение в соответствии с ними возможным для обладателей социальных статусов в рамках этого общества и трудным или невозможным для других... Социальная структура является барьером или, наоборот, открытой дверью для поведения согласно культурным мандатам" (Мертон, 1968, 216-217) *.
Социальная структура. Сложность и Конфликт
В рамках общей теории, основанной на двух направлениях - структурном и функциональном, Мертон разработал более конкретную концепцию социальной структуры. Две особенности делают ее безошибочно узнаваемой, как принадлежащей именно Мертону. Во-первых, она рассматривается как сложная и многомерная, включающая в себя множество компонентов, элементов, пунктов, объединенных в различные типы систем или взаимозависимостей. Существуют статусы, роли, ролевые и статусные установки, нормы, ценности, институты, коллективы, группы, организации, интересы, распределяющиеся по многочисленным уровням. По словам Мертона, "даже простая на первый взгляд социальная структура чрезвычайно сложна" (Мертон, 1968, 370). Второй особенностью социальной структуры, по Мертону, является акцент на асимметричные отношения: конфликты, противоречия, дисфункции, отклонения, напряжения, амбивалентность. Мертон подчеркивает, что "для структурного анализа первостепенное значение имеет тот факт, что социальные структуры порождают социальный конфликт, будучи до определенной, исторически сложившейся степени, лабиринтами социальных статусов, страт, организаций и сообществ, которые имеют общие, хотя и потенциально конфликтные, интересы и ценности" (1976, 124-125). Далее эти две вышеупомянутые особенности рассматриваются подробно.

Центральной идеей Мертона является рассмотрение индивидов (и их действий) как структурно обусловленных, закрепленных
6* 83
в системе социальных отношений. Структурное размещение индивида и есть его социальный статус; "признаваемая позиция в социальной системе, занятая предназначенными индивидами" (Мертин, 1968, 368) (например, врач, студент, домашняя хозяйка, отец). Каждый статус, являясь основным строительным блоком социальной структуры, имеет три основных аспекта. К ним относится смоделированный набор социальных (общепринятых) экспектаций в отношении требуемого поведения любого индивида. Это нормальный аспект статуса, сформулированный в концепции ролевой установки Мертона. Аналогично каждый социальный статус имеет соответствующий набор шансоц, возможностей, ресурсов, льгот, доступных для индивидов. Это его вероятностный аспект. Наконец, каждый статус имеет соответствующий набор смоделированных убеждении, взглядо", жизненных принципов, типичных для определенной группы индивидов. Это идеальный аспект статуса.
Теперь можно псре",т:1 непосречственно к социальной структуре как основе социального мира, абстрагируясь от индивидов, занимающих статусы н выполняющих роли, и попытаться определить ее измерения и компоненты^.
В одном из своих первых аналитических опытов Мертон различал концепцию культурной структуры и концепцию социальной структуры в узком смысле: "Данное окружение индивидов может быть рассмотрено с точки зрения вовлечения культурной структуры, с одной стороны, и социальной структуры - с другой" (1968, 216). Обе эти категории разработаны и конкретизированы в более поздних его работах. Культурная структура^ характеризуется только нормативными терминами - система норм, ценностей, ролей и институтов. Аналогично положение о социальной структуре в узком смысле постепенно обогащалось понятием "вероятностной структуры", основанной на представлениях о "жизненных возможностях" и "узаконенных имущественных интересах". Это следует понимать как иерархию различных возможностей доступа к ресурсам, льготам, ценностям (богатство, власть, престиж, образование и т. д.). Думается, правомерно утверждать, что Мертон различает нормативное и вероятностное измерения социальной структуры.
Но в ряде его работ вырисовывается еще и третье измерение. Он упоминает о "состоянии общественного мнения" или "преобладающем мировоззрении" (1968, 574), а также говорит о перспективе и взглядах как "результате социальной позиции" (1968, 268), вводит основное различие между отношениями и фактическим поведением, между публично демонстрируемыми и сугубо личными отношениями (1959, 180). Эти различия относятся к сфере социального сознания, которое является структурным, а не психологическим измерением. Мертон не вводит специального термина для этой сферы, поэтому сами назовем ее идеальной структурой.

Таким образом, множественное и многомерное строение социальной структуры должно быть представлено как комбинация трех уровней: нормативной, вероятностной и идеальной структур.

Компоненты социальной структуры на всех трех уровнях различно взаимосвязаны как на одном из них, так и между ними. Фактически только изучение этих взаимоотношений и отражает суть социальной структуры как системы отношении. У Mepio.ia наиболее важной чертой анализа, не характерной для традиционных функционалистов и других сторонников социального равновесия, гармонии и согласия, являются рассмотрение интеграции как явления проблематичного и непредвиденного, а не заданного. Различные степени интеграции устанавливают границы спектра от полного согласия (consensus) до полного разногласия (dissensus), причем крайние полюсы представляют собой лишь аналитические возможности, редко имеющие место в эмпирической реальности. Возможно, покажется странным, что в противовес положениям нормативного функционализма Мертон сосредоточивает свой анализ на ситуациях, расположенных ближе к полюсу разногласий - на различного рода отклонениях, напряжениях, противоречиях и конфликтах в социальной структуре, рассматривая их как нормальные, типичные, постоянные, а не как патологические нарушения и отклонения.

Вопреки господствующему представлению о Мертоне-функционалисте, думается, что ему по праву принадлежит идея о конфликтности общества, весьма далекая от утопии всеобщей гармонии. Взгляните на его центральные теоретические категории: дисфункция, ролевой конфликт, социологическая амбивалентность, аномия. Все они, по словам Р. Дарендорфа, относятся к негативному облику общества (1968, 129-150)..Один из числа немногих, несогласных с этим утверждением, Л. Козер отмечает: "Аналитические стратегии Мертона, между прочим, можно расценивать на основании его пристального внимания к противоречиям и конфликтам в рамках глобальных структур, к амбивалентности в мотивации действующих лиц, и к многоступенчатости восприятия, на которую они ориентируются. Действующие лица у Мертона сталкиваются с ролевыми и статусными установками, часто с противоречивыми экспектациями, и постоянно лавируют между ними. Мир Мертона - это планета непримиримых богов" (1975, 98).
В качестве иллюстрации интереса Мертона к противоречиям приведем его идею о "социологической амбивалентности", менее известную, чем широко обсуждаемые понятия "ролевого конфликта" или "аномии". В своем первоначальном смысле "социологическая амбивалентность" относится к отношениям между нормативными стандартами, составляющими единую социальную роль: "Суть социологической амбивалентности состоит в том, что в социологически смоделированной ситуации в процессе взаимоотношений от человека ожидаются несовместимые поведения, отноШРНИЯ или ценности" (1983, 28). Применяя это положение к медицинским профессиям, Мертон утверждает, что "для каждой нормы существует по меньшей мере одна соотносимая норма, которая является не только непоследовательной, но и отличается от первой настолько, что врачу весьма затруднительно следовать и той, и другой одновременно" (1982, 181). Рассмотрим "беспристрастный осмотр", состоящий из двух, потенциально противоречивых норм: инструментальной беспристрастности и сочувственного внимания. "Врачи должны быть эмоционально равны по отношению к пациентам. Но они должны избежать черствости на почве этой беспристрастности, должны сочувствовать своим пациентам" (1967, 681. Другой случай социологической амбивалентности: врачи должны обеспечить адекватный п обстоятельный медицинский осмотр каждому пациенту. Но ни один пациент не может занимать слишком много ограниченного времени в ущерб другим пациентам ^
Нормативное разногласие может иметь место не только внутри одной роли, но также между нормами и ценностями (экспектациями) в рамках социального института. Здесь, как и повсюду, дезинтеграция является скорее правилом, чем исключением. "Основной характеристикой социальных институтов является смоделированность на базе потенциально конфликтных нормативных пар... Социологическая амбивалентность повсеместно внедрена в социальные институты" (Мертон, 1976, 33). Н снова используется концепция социологической амбивалентности, на этот раз во втором значении. Приведем анализ амбивалентности ученых, проведенный Мертоном: "Говоря о дезинтеграции социального института науки, я имею в виду, что он объединяет несовместимые ценности" (1976, 36). Так, ценностная установка на подлинность, сосредоточивая внимание на установлении приоритета в научных открытиях, находится в противоречии с таким качеством, как скромность, выявляя чувство долга ученого по отношению к предшественникам и современникам. Норма "организованного скептицизма", требующая тщательной и детальной проверки результатом, находится в противоречии с нормой "коммунизма", согласно которой результаты должны без промедления стать достоянием общественного знания. Мертон зарегистрировал ряд аналогичных случаев в научном этосе^.
Социальные процессы: возникновение и управление
В противовес упрощенным объяснениям теории Мертона-функционалиста как статической необходимо возразить: его подход к сложным и охваченным конфликтами социальным структурам динамичен. Под динамическим теоретическим подходом я понимаю сфокусированность на изменениях социальных структур и рассмотрение их не только как имманентных внутренних изменений, но и как трансцендентальных изменений этих структур, признание и экзогенных и эндогенных источников этих изменений. Взгляд Мертона на общество является динамическим именно в конкретизированном выше смысле этого слова, объединяя как внутренние структуры изменения, так и изменения социальных структур. Теория Мертона не оставляет сомнений в том, что "социальные структуры порождают и внутренние структурные изменения, и изменения самой структуры и эти изменения происходят посредством кумулятивно смоделированных выборов в поведении и распространении дисфункциональных последствий, являющихся результатом определенных типов отклонений, напряжений, конфликтов и противоречий в дифференцированной социальной структуре" (1976,125).

Существуют два типа изменений в рамках динамики Мертона. Первый тип включает регулярные, функциональные, или "ежедневные", действия общества. Суть таких изменений заключается в протекающих адаптивных процессах, воспроизводящих определенное состояние социальной структуры или по крайней мере удерживающих ее в заданных рамках. Второй тип изменений включает трансформацию общества. Он представляет собой морфогенетические процессы, которые разрушают существующую структуру и создают на ее месте принципиально новую. Первый тип изменений влечет за собой воспроизводство старого социального порядка, второй - приводит к образованию нового социального порядка.
Изучение Мертоном адаптивных процессов проиллюстрировано и довольно хорошо известно. Это был период серьезного увлечения функционализмом, особенно его типичной идеей компенсаторных механизмов, основанной на логике негативной обратной связи, которая имеет тенденцию к восстановлению "статус-кво", как только возникает раскол. Особенно наглядны анализы распределения ролей в ролевых установках и социальных механизмах адаптации в статусных установках. Их цель - рассмотрение "общей проблемы выявления социальных механизмов, которые служат для формирования экспектаций членов ролевой установки таким образом, чтобы обладатель статуса был менее склонен к конфликту. чем в случае, если бы эти механизмы не работали" (1968/425) в.
Но адаптивные процессы - лишь часть социальной динамики. Необходимо видеть различие между изменениями в социальной струкгуре, нивелирующими несоответствие, .конфликт, отклонения и напряжения, и изменениями социальной структуры, в корне меняющими ее, создавая новые структурные организации. Редко признается вклад Мертона в развитие этой сферы социальной wна'1пкн, а ведь он явился фактически предвестником остроактуальной проблематики "морфогенеза", "структурализма", или "социального строения реальности"^.
Согласно теории Мертона, морфогенетический процесс может быть определен следующим образом. В условиях, которые еще малопонятны, структурный конфликт влечет за собой изменения социальной структуры вплоть до возникновения новой структуры, и тогда структурный конфликт воспроизводится в новой формс. Логикой, определяющей этот процесс, является скорее распространение, чем нейтрализация, или, другими словами, скорее позитивная, чем негативная обратная связь. Мертон выделяет два основных механизма морфогенезиса: первый - механизм аккумулированных дисфункций, второй - механизм аккумулированных нововведений.
Существует несколько модальностей динамического мех^ни^ма, основанных на аккумуляции дисфункций. Во-первых, имеют место ситуации, при которых определенные структурные элементы являются дисфункциональными для социальной системы в целом или каких-либо ее базовых сегментов. Например, неуправляемая модель эгоистического гедонизма в случае широкого распространения может привести к разрушению социальной системы. Чем значительнее число таких дисфункциональных элементов, чем выше степень их дисфункциональности, тем вероятнее разрушение системы.
Во-вторых, есть ситуации, когда некоторые элементы являются в целом функциональными для социальной системы, но имеют ряд дисфункциональных побочных эффектов. Например, стремление к успеху, или "синдром достижения", может быть прогрессивным для экономики, в то же время он порождает пренебрежение к семейной жизни, интересам личности и последующее крушение структуры семьи. Возникает вопрос об относительной тяжести аккумулированных дисфункциональных, побочных эффектов, переходящих определенную грань, тем самым нарушающих баланс функциональных результатов и приводящих к институциональному расколу и радикальному социальному изменению в форме замены структуры.
В-третьих, наиболее часты, согласно концепции Мертона, ситуации, когда определенные структуры являются функциональными для отдельных групп или страт общества и дисфункциональными для других, например, прогрессивное налогообложение, социальная безопасность, апартеид и др. В такой ситуации реальный результат (стабильность или изменение) зависит от сравнительной власти противостоящих групп, или страт, которым выгодны или, наоборот, невыгодны эти смоделированные социальные организации. Как только группа (страта), подвергающаяся дисфункциональному воздействию, получает значительную власть, она, вероятнее всего, произведет структурные изменения.

Наконец, в-четвертых, имеют место ситуации, когда некоторые структурные элементы являются функциональными для определенных подсистем и дисфункциональными для других. Например, традиционная мораль, формы коллективов, безусловно, имеющие значение для интеграции общества, часто могут тормозить модернизацию экономики, становясь, таким образом, дисфункциональными для экономической подсистемы. Стремление к изменению здесь зависит от сложных, исторически сложившихся обстоятельств, определяющих функциональное значение субсистем, подвергающихся дисфункциональному воздействию. Если дисфункI!.IIH затрагивают подсистемы стратегического, жизненно важного значения в данной исторической ситуации, структурное изменение вполне возможно. Мертон определяет механизм морфогенезнса методом дисфункций, включающих четыре типа указанных выше ситуаций, следующими словами: "Аккумуляция дисфункций в социальной системе часто является прелюдией к согласованному социальному изменению, которое может приблизить систему к ценностям, почитаемым членами данного общества" (1982, 89).
Альтернативным механизмом морфогенезиса является аккумуляция нововведений. Здесь Мертон сосредоточивает внимание на отдельном случае - возрастающем изменении нормативных структур путем институционализации нарушений институциональных правил. Морфогенезис, осуществленный методом нарушения норм, начинается со случаев отклоняющегося поведения индивидов, для которых эти нормы становятся слишком строгими, хотя и узаконенными в обществе. Например, вор, который не сомневается в законности пятой статьи, карающей за воровство, придет в ярость, если у него будет что-то похищено, и не особенно удивится, если будет пойман и приговорен.
Некоторые отступления от норм носят сугубо личный характер, они незаметны, не доступны наблюдению. Но когда нарушения становятся широко распространенными, практикуются большинством индивидов в различных ситуациях, общественное сознание обязательно всколыхнется. Когда злоумышленники выявлены, примеры наиболее грубых нарушений могут стать предметом общественного знания, часто вызывающим зависть. "Эти удачливые нарушители, - заметил Мертон, - удачливые с точки зрения референтных групп, к которым они принадлежат, становятся прототипами для других членов их окружения, которые, будучи первоначально менее уязвимыми и отчужденными, более не считают нужным придерживаться правил, которые раньше считали законными" (1964, 235).
Случаи общего стимула к нарушению в больших коллективах индивидов, где бытует широкораспространенное мнение, что "все так делают", и тенденция к имитации успешных нарушений и являются причинен узакоинвания нарушен!;^, их регулярного повторяющегося характера. Уклонение от оплаты налогов, обманы на экзаменах, попытки избежать таможенный и валютный контроль, мелкое воровство в офисах и т.д.- хорошо известные примеры. Но заметьте, что, хотя и редко выполняемые, нормы все же носят законный характер.
Признаком критической фазы, по словам Мертона, является "возрастающая частота отклоняющегося, но "успешного" поведения, которая снижает, а как крайняя возможность и ликвидирует законность институциональных норм для других в рамках данной системы" (1968, 234). И на этой стадии может быть полностью применена теория Мертона об "институпионализации нарушенн!";", являющаяся в этом смысле более значительной, чем простая смодслированность, ТРЖ как она подразумевает не только повторены"
или регулярность поведения, но и уступки по отношению к закону, принятие и даже позитивную оценку нарушений.
Это приводит к последней фазе морфогенетического процесса: нарушения получают статус одобряемых норм, узаконенных и внедренных в новую нормативную структуру. Так, обращаясь к печально известным, многочисленным нарушениям устаревших законов о разводах, Мертон отмечал, что "если бы публика чаще выражала недовольство институционализацией нарушений, выявляя тем самым несоответствие между статьями закона и случаями несоблюдения их, это также могло бы явиться мощным катализатором в процессе изменения закона" (1963, XI). Цикл морфогенезиса заканчивается, давая начало новому, так как новые формы неизбежно нарушаются, по крайней мере, некоторыми членами общества и вновь начинается процесс нормативного изменения.

Принципы ревизионистской интерпретации
Завершая краткий обзор теоретической системы Мертона, отметим, что рассмотрены лишь несколько компонентов его обшир.ных социологических работ: начав с основных онтологических предпосылок, мы рассмотрели его общее теоретическое направление и заключили обзор анализом субстантивного представления о социальной структуре и социальных процессах.
Главной целью в процессе анализа было придерживаться пяти требований к интерпретации, которые в некоторой мере приближают его к уровню, заслуживающему одобрение Мертона. Правомерно утверждать, во-первых, что, несмотря на частичный, фраг?.:ентапныН характер, его исследования явились вкладом в соответствующую систему взглядов. Конечно, его система далеко не полна, в ней много слабых мест, пробелов, областей неизведанного. Но все оазисы знания прекрасно дополняют общую топографию. А наличие белых пятен обеспечивает систему огромным исследовательским потенциалом - проблемами для плодотворного из'.'чения.
Во-вторых, несмотря на то, что исследования Мертона были сосредоточены на среднем уровне всеобщности, он создал целостную теорию общества. Некоторые разногласия с критиками по этому поводу могут быть объяснены различными подходами к концепции социологической теории. В одной из своих ранних работ автору удалось дать определение более чем двадцати значениям термина "теория" в современной социологической литературе (Штомпка, 1979, 153-56). Если кто-то и предпримет отчаянную попытку более узко охарактеризовать теорию как дедуктивную. объяснительную, аксиоматичную систему, тогда, конечно, вы не обнаружите подобной теории в работах Мертона, как и в работах других социологов.
Умозрительная практика нашего предмета, столь далекая от требований естественных наук, трактует теорию в более свободном, широком смысле. Я согласен с П. Блау, который предупреждает, что нереалистичные, формальные, логические требования к социологическим теориям могут парализовать теоретические попытки и встать на пути прогресса в нашей дисциплине (1969, 122). В моем представлении любая общая социологическая теория состоит из трех компонентов: фундаментальные онтологические предпосылки о природе социальной реальности, концептуальная модель, дающая представление о строении и; функционировании общества, и эмпирические гипотезы, позволяющие объяснить и (по крайней мере частично) предсказать актуальные социологические явления (Штомпка, 1985, 12-13). Такая теория., безусловно, представлена в работах Мертона.
В-третьих, вопреки существующим стереотипам, согласно которым Мертон является олицетворением функционализма, считаю, что он в большей степени принадлежит и всегда принадлежал к структурному направлению. Источником вдохновения для него были работы Дюркгейма, Маркса, благодаря которым он воспринимал все социальные явления в рамках структурных контекстов, во взаимосвязи с другими явлениями внутри единого социального целого. Это связи двух типов: казуальные, когда явление ограничивается или поддерживается структурным контекстом, и функциональные, когда явление оказывает структурное воздействие. Функциональный анализ, безусловно, является особым подтипом более общего структурного подхода, доминирующего в исследованиях Мертона.
В-четвертых, вопреки абсолютно ошибочной, "идеологической" критике, обвиняющей Мертона в пренебрежении к социальным конфликтам, я утверждаю, что он по праву может считаться теоретиком конфликта. Его .концепция социальной жизни насыщсна такими понятиями, как противоречия, отклонения, напряжения. амбивалентность, дисфункции и 'конфликты всех типов. В человеческой дра'ме, описанной Мертоном, нет места спокойной, гармоничной, согласованной, уравновешенной утопии; она полна муками неопределенности и непреднамеренными, латентными последствиями любого действия; агонией амбивалентности и непосильной тяжестью норм, ролей и статусов; страхом перед отсутствием норм или аномией; риском поражения или саморазрушительными пророчествами.

В-пятых, в отличие от другого рода беспочвенной критики. ставящей в вину Мертону статический уклон, я считаю, что теория его динамична в полном смысле этого термина. Мертон нс только признает различные модальности, изменений, но и сосредоточивает внимание на структурных изменениях - структурно порождаемых и имеющих структурные последствия. Он не только изучает репродуктивные (адаптивные) процессы, но и уделяет значительное внимание морфогенетическим процессам, посредством которых образуются новые или существенно измененные структуры. Что еще можно требовать от подлинно динамического аналитика?
Структурная теория общества, объединяя "социальную статику" и "социальную динамику", "социальную анатомию" :: '.'"циальную психологию", согласие и конфликт, стабильнисть ii п:.:л;енение, воспроизводство и образование, адаптацию и .морфогс';с.:ис, обеспечивает полноценную, многомерную парадигму для социологии, которая глубоко уходит корнями в классическую социологическую традицию XIX в. и особенно в работы Маркса, Зг.ммеля и Дюркгейма, которые явились идейными наставникамя Мертона. На длительное время "парадигма" задала тон интеллектуальным поискам в рамках дисципли.ны, определила основпоо направление в социологии. Я не вижу ничего плохого в понятии "основное направление", считаю, что структурная парадигма не исчерпала своих возможностей. Основанная на лучших мыслительных традициях, она может еще обеспечивать ценные, эвристические стимулы для социологии будущего. Мертон сделал вклад в ее определение, объяснение и расшифровку, создав тем самым связующее звено 'между наследием титанов социологической мысли и нарождающимися перспективами социологической теории. Возможно, наиболее значительная лепта, внесенная Р. Мертоном в развитие современной социологии, - обоснование ценности этого классического наследия, столь необходимо сейчас в силу некоторых разрушительных, иррациональных и весьма преждевременных сомнений.
Примечания
1. Главной целью моего изучения творчества Р. Мертона является поиск общей и систематической теории (см.: Штомпка, 1986). Аналогичную цель поставил перед собой К. Крозерс (1987). Не тот ли это случай, который Мертон назвал "многократными открытиями"? Ученые из Польши и Новой Зеландии независимо друг от друга придерживаются удивительно схожих принципов, и это способствует лучшему пониманию творчества Мертона.
2. В работах Мертона есть много примеров подобных оппозиций: социальная "аномия" не совсем идентична личной "аномии", социологическая амбивалентность отличается от психологической неуверенности, институциональный альтруизм нельзя огождествлять с альтруистическими отношениями, социальная видимость ролевых действий не равносильна индивидуальным восприятиям, организованный скептицизм в науке не является эквивалентом личных сомнений ученых и т. д.
3. Анализ другого раздела "Динамического функционализма" подробно представлен в другой работе (см.: Штомпка, 1974).
4. Наиболее широкое применение эта идея нашла в "теории отклонения" Мертона ("теория аномии"), где главное объяснительное условие рассматривается как строгое ограничение (или полный запрет) социальной структурой доступа к одобряемым способам достижения целей (превозносимых культурой) для значительной части населения (Мертон, 1968, 200). Другие примеры: объяснения институционализованного альтруизма (1982, 110). социологической амбивалентности (1976, 4-7), структурных ограничений для легальных реформ (1976, 209) и т. д.
5. Я должен предупредить читателя, что в этом разделе позволил себе перефразировать, дать некоторые свои определения и интерпретации отдельным формулировкам Мертона. Это объясняется как наличием слишком подробных высказываний, так и глубоким подтекстом во всех его работах. Полная документация по этому вопросу может быть найдена в шестой главе моей монографии о Мертоне (1986, 158-239).
6. Мертон приводит 20 аналогичных примеров амбивалентности в социальной цоли врача. Дальнейшее развитие эта идея получила в исследовании "амбивалентности организационных лидеров" (1976, 73-89) и в анализе "обращения 'i:! помощью" (Мертон, 1983). Очевидно, что он обращался к этоН теме в различные периоды своей деятельности.

7. Другие институциональные сферы, где Мертон обнаруживает случаи амбивалентности, это брак и семья (19/6, 227), бюрократическая организация (19(^. '254-258).
i'. Он выделяет шесть социальных образований, структура которых позволяе! урегулировать конфликт в рамках ролевой установки, и такое же число механизмов, обеспечивающих адаигацию в статусной установке (см.: Ш гомика, i986 202-210).
'.' Эги названия даны нс Мертоном, а соответственно У. Букли, А. Гндденоэним. Р. Бергером и Т. Лукманом.
А. М. Каримский
СКИННЕР: СОЦИАЛЬНЫЙ БИХЕВИОРИЗМ
Бихевиоризм в обществоведении - скорее установка и методологическая позиция, чем единая формальная концепция. Генетически он связан с бихевиоризмом в психологии и, взятый в предельно широком смысле, включает в себя разнотипные теоретические явления; главными среди них являются бихевиористские направления в социальной психологии и социологии, а также в политологии, лингвистике, правоведении, ряде прикладных дисциплин. Понятие социального бихевиоризма неоднозначно. В соответствии со сложившейся в литературе традицией мы понимаем его как всякое приложение законов животного поведения к объяснению общества и социально значимого поведения человека. В этом нестрогом смысле под эту рубрику подводимы 'как социально-философские, так и социологические теории (тем более что их строгое разграничение подчас 'невозможно). Существует мнение, что идел социального бихевиоризма впервые были изложены Г. Мидом в 1934 г. ' Не входя в детали, можно согласиться, что как идейно-теоретическое явление социальный бихевиоризм оформляется в 30-е гг., хотя бихевиористская социология во многом воплотила его черты уже в конце 20-х гг.
Следует иметь в виду и иные словоупотребления. Так. П. Н. Шихирев считает, что в теоретическом плане в бихевиоризме можно выделить три основных направления: "конвенциональный (или обычный) (Халл, Миллер и Доллард, Маурер, Берлайн, Харлоу), радикальный, представляемый Скиннером и его последователями, и выдвигающийся сейчас на первое место социальный (точнее, социального научения) бихевиоризм, который представляют Бандура и Стаатс"^. Специфику социального бихевиоризма П. Н. Шихирев видит в допущении субъективной активности, выражающейся в обратном воздействии индивида на среду. Однако эта тенденция проявилась раньше - в радикальном бихевиоризме Скиннера, творчество которого оказалось местом встречи раннего и новейшего бихевиоризма, а также фокусом и катализатором многих бихевиористских течений в философии, социологии и социальной психологии.
/. Понятие и виды социального бихевиоризма
Как теоретическая дисциплина, изучающая поведение живых организмов, бихевиоризм сформировался в США в конце XIX - начале XX в. усилиями прежде всего Э. Торндайка и Дж. Б. Уотсона. На базе экспериментов с животными Торндайк пришел к выводу, что их целесообразные действия являются результатом
слепых проб и ошибок, вследствие которых случайно нащупывается удачная реакция на стимулирующие поведение факторы. В аналогичных ситуациях она имеет тенденцию к воспроизведению, а многократное повторение (упражнение) ведет к ее закреплению и автоматизации. Уотсон (предложивший в 1913 г. сам термин "бихевиоризм") в значительной мере систематизировал концепцию Торндайка, придав ей биодетерминистический характер. По его мнению, любые формы поведения животных и человека принципиально редуцируемы к схеме "стимул - реакция". При этом сознание и познание не рассматривались им как регуляторы поведения, поскольку были объяснимы в терминах реакции на внешние стимулы, в то время как ментальная деятельность, не выражающаяся однозначно в моторных, эмоциональных и иных действиях, т. е. не доступная наблюдению, не могла быть предметом исследования.

Иными словами, бихевиоризм игнорировал внутреннюю мотивацию поведения, а также специфику активности человека, сводя ее к приспособительной деятельности. Бихевиоризм радикально ревизовал понимание психики 'и поведения человека и фактически превратил психологию из науки о "душе", т. е. сознании и пенхической деятельности вообще, в науку о поведении.
Бихевиористский поворот в США в 10-20-е годы был связан с попыткой преодолеть субъективистскую методологию в человековедении. В изучении сознания психология исходила из того, что психические явления имеют лишь психические причины, и опиралась почти исключительно на интроспекцию (самонаблюдение), а формирующаяся социология - на ее производные формы, прежде всего на оценочные суждения респондентов. Между тем становилось очевидным, что существуют неосознаваемые человеком и, следовательно, недоступные самонаблюдению компоненты сознания, играющие важную роль в поведении. Кроме того, интроспективизм не опирался на экспериментальную базу и был склонен к субъективизму в выборе и оценке данных. Его неизбежным последствием было обращение исследователя к методу вчувствования, у которого имелся и социологический аналог - самоидентификация исследователя с объектом исследования, особенно при использовании приема включенного наблюдения.
Поначалу бихевиоризм утверждал себя как метод объективного изучения животного поведения, но скоро его методология и принципы были использованы для объяснения различных аспектов общественной активности человека - характерная черта социального бихевиоризма, проявившаяся как у естествоиспытателей, так и у социальных мыслителей (Дж. Б. Уотсон, К. Янг, А. Вейс, Ф. Адлер, У. Хантер).
Бихевиоризм часто обвиняется в позитивизме, выражающемся в приверженности методам наблюдения, эксперимента, верификации, а также в стремлении бихевиористов элиминировать "метафизические" проблемы, связанные с "душой" и "ненаблюдаемой" мотивацией поведения. Эти обвинения имеют основание, но их не
следует упрощать, тем более оценивать однозначно негативно. Необходимо учитывать, что бихевиоризм оказался эффективным npuTiiBOBC'coM спекулятивной методологии интроспективизма, а такухс инстинктявизму в социальной психологии и социологии, который пытался объяснить индивидуальное и групповое поведение людей врожденными инстинктами, естественной склонностью к определенным целям, действием внутренних подсознательных импульсов и влечений. Бихевиоризм представлял собой серьезную !ion.'iTKy утвердить объективные - аналогичные инструментарию естественных наук - методы исследования. И хотя в конечном с^ете эта попытка вылилась в биологизм и сциентизм, она оказала стимулирующее влияние на последующие шаги в этом направ.:.:!:и и, кроме того, имела споим позитивным результатом обогащс-1,1е техники и методики экспериментальных исследований.
Особый интерес представляют импликации бихевиоризма в со11.-")логни, которая прежде других обществоведческих дисциплин :^. .'^галась использовать бихевиористскую методологию в анали"- социальных явлений. Стремление опереться на строгую факто.^:т,ю II использовать результаты экспериментального исследовании поведения в немалой степени было связано с тем, что индивидуальные- и групповые действия нельзя однозначно вывести из оС:д.чх социальных законов, а также со стремлением придать социологической информации характер объективного научного зна;i:.:;. однотипного естественнонаучному. Как уже говорилось, объектом, анализа для бихевиоризма могло быть только непосредст^^ою наблюдаемое, вследствие чего исключительной областью нсс.^дования становились внешнее поведение и четко фиксируеM:.ie обусловливающие его факторы.
Гакис установки оказались привлекательными для прикладной ^(.'^.ологии н послужили основанием ее сближения, по существу chiiiCJa с бихевиоризмом. Выразилось это в активном использованнт бихевиористской методологии многими представителями "социальной экологии" (инвайроментальной, или "городской") и а во..Н11кновени11 в рамках так называемого естественнонаучного направления собственно бихевиористской социологии.

Представитель Чикагской школы Э. Линдеман подверг критике стремление абсолютизировать метод анкетного опроса, котоpb!:i, по его мнению, был плох тем, что позиция исследователя в значительной мере предопределяла характер ответов, даже когда они сводились к "да" или "нет". Выход он видел в методах объективного наблюдения, используемых бихевиористами. "Если вы .-лелаете узнать, что определенное лицо делает, - говорят Снхезиористы, - воздержитесь от того, чтобы спросить его. Его отвс-:- будет наверняка неправильным, и не потому, что он не 3iia'.'T, что он делает, а именно потоку, что он отвечает на вопрос, и он ответит в ваших терминах... Поэтому, если вы желаете знать, что он действительно делает, не спрашивайте его, а наблюдайте за ним"^ В равной мере Линдеман был против увлечения при полевых исследованиях методом включенного наблюдения "изнутри" изучаемой среды, поскольку при этом социолог рискует быть ценностно вовлеченным. Однако Линдеман не был догматическим приверженцем одного метода, а выступал за сочетание различных методов. Само объективное наблюдение он пассматривал как способ вопрошания, результаты которого допускают измерение (количественную обработку) и которое целесообразно комбинировать с включенным (или участвующим) наблюдением.
Опираясь на бихевиористскую методологию, примерно в это же время Ф. Г. Олпорт^ изучает поведение неформальных групп ("толпы"). Его исследования пользовались популярностью, однако он и его единомышленник К. Янг были сторонниками крайнего эмпиризма и избегали теоретических обобщений.
Собственно бихевиористская социология, связанная с именами Дж. Э. Ландберга, Р. А. Бэйна и С. К. Додда, сложилась во второй половине 20-х гг. и вплоть до второй мировой войны играла ведущую роль в американской эмпирической социологии (многие ее представители были активны и в последующий период, но их воззрения претерпели необихевиористскую модификацию). Ее основоположники осуществили своеобразный синтез бихевиоризма Уотсона и инструментализма Дьюи, вследствие чего появилась первая более или менее оформленная школа социального бихевиоризма. Его становление происходило в русле общей тенденции социологической мысли к разработке объективных методов анализа общественных процессов и структур. При этом Бэйн высказывался против смыкания социологии с биологическим эволюционизмом (спенсериа'нская и социал-дарвинистская традиция), так как это приводило к утрате специфики социологии. В то же время ее методы не должны принципиально отличаться от методов естественных наук. "Единственные данные, с которыми она имеет дело, - писал Бэйн, - это наблюдаемые эмпирические данные, подкрепленные объективными средствами логики, математики и инструментального исследования. Это данные о групповой деятельности людей, обусловленной культурой. Социология в возрастающей степени становится бихевиористской, с соответствующим снижением внимания к субъективным, ненаблюдаемым "силам", "побуждениям", "желаниям", "инстинктам" и т. п. °".
Если антисубъективистская установка бихевиоризма в психологии выразилась в критике прежде всего интроспекции, то в социологии она была направлена против интерпрстативных методик, гепетически связанных с концепциями В. Дильтея н М. Всбера и ориентированных на внутренние факторы поведения: установки, ценности, намерения, умонастроение п их личностное восприятие. В глазах бихсвиорнстов наиболее ярким воплощением такой методологии явилось капитальное исследование У. Томаса н Ф. Знаненкого "Польский 'крестьянин в Европе п Америке" (1919), в котором были широко использованы личные документы, письма, дневники, биографический материал. Ландберг
7-66 97
считал, что такая информация, выражая лишь субъективные точки зрения, имеет малую познавательную ценность и может использоваться с очень серьезными коррективами ".
Следует подчеркнуть, что речь здесь идет не об отрицании роли субъективных факторов, а о необходимости их объективной оценки. Дж. Марки, единомышленник Ландберга, считал, что такую возможность дает лишь бихевиористский подход: "Если такой подход освободить от "измов" и сектантства и принять в качестве метода исследования, он будет иметь огромную ценность. В особенности будет ценен для изучения в терминах поведения, желаний, мотивов и. так называемого субъективного"^ которое может стать предметом анализа лишь в случае проявления в фиксируемых поведенческих актах. По свидетельству историка социологии Дж. Маджа, бихевиористы "убеждены в том, что все науки свободны от ценностей, вследствие чего они... 'не склонны считать, будто чувства и убеждения изучаемых лиц представляют интерес, за исключением случаев, 'когда они выражаются в формах непосредственного действия"".

По существу, бихевиоризм выступает за двойную свободу от субъективного и ценности: с одной стороны, за очищение социологии от оценочных суждений, с другой - за намеренное пренебрежение ценностями и вообще субъективными установками объектов исследования. В результате игнорируется значение субъективной вовлеченности и интерпретации социолога - того, что фактически 'неэлиминируемо. Однако бихевиористская установка не столь наивна, как может показаться, поскольку у нее есть реальные основания. Так, Мадж ссылается па результаты американских социологических исследований, сексуального поведения.. которые свидетельствуют: чувства, выражаемые словами, часто расходятся с действительными установками и поведением. Очевидно, антисубъективизм бихевиористов нельзя оценивать одно'начно. Они действительно озабочены проблемой объективности социального исследования. Другое дело, что бихевиористский ре цепт достижения такой объективности неадекватен, поскольку игнорирует специфику человеческой активности и социальных законов, которые не могут реализовать себя иначе, как через человеческие субъективные мотивы и интенции.
Ландберг в большей степени, чем кто-либо из социальных бихевиористов, универсализировал законы зоопсихологии, трактуя поведение человечка как непосредственную рефлекторную реакцию на стимулы среды. Однако такой вариант бихевиоризма в силу его откровенного редукционизма и резкого противопоставления субъективных и объективных факторов поведения не мог с.тать надежной теоретической базой объяснения социального взаимодействия и активности людей. К началу 40-х годов на его позициях остались немногие социологи (среди них Ф. Адлер). Не случайно в самой социологической мысли намечается тенденция к серьезному обновлению бихевиористской методологии, приведшая к появлению так называемого модифицированного бихевио
ризма. "Положительное значение модифицированного бихевиоризма заключается в том, - писал в своем историческом обзоре социологической методологии и техники Дж. Ч. Маккини, - что он частично заполнил ту пропасть, которая казалась шире, чем она была на самом деле, между объективизмом и субъективизмом; подчеркнул значение символического взаимодействия, которое привело к развитию социологии коммуникаций, переориентировал на исследование установок..."^.
По существу, это начальный этап необихевиоризма, характерной особенностью которого были отказ от упрощенной схемы объяснения поведения только в терминах стимула и реакции и введение "промежуточных переменных", т. е. внутренних ментальных факторов (знания, мотивы), опосредующих ответы на стимулы. Однако эти факторы попадали в поле зрения исследователя лишь в случае их строго фиксируемых проявлений. Иными словами, база необихевиоризма оставалась прежней. Если брать понятие необихевиоризма широко, то творчество Скиннера также развивается в его русле, хотя сам Скиннер и критикует конкретные необихевиористские концепции за определенные уступки "ментализму".
Ранний бихевиоризм опирался в философии преимущественно на прагматизм. Родоначальники необихевиоризма Э. Толмен и К. Халл ориентировались в большей мере на операционализм Бриджмена и методологически близкий ему логический позитивизм. Усложненное представление о механизмах поведения выразилось в том, что Толмен выдвинул идею познавательных структур, опосредующих связи между стимулами и моторными реакциями организма. Поэтому в когнитивном бихевиоризме Толмена большой смысл обрели такие характеристики поведения, как ожидание, целенаправленность, антиципатия, хотя все они трактовались в духе биологического детерминизма и не учитывали качественного различия животного и человеческого поведения. В творчестве Халла отразилась важная тенденция дальнейшего развития социально-бихевиористской мысли. Он придал большое значение количественной обработке эмпирического материала и математическому моделированию поведения. Необихевиористский этап знаменовал преодоление грубого физикализма и некоторых других одиозных черт классического бихевиоризма; его программная установка - придать социальному познанию объективный научный характер - обрела значительную популярность, а "социальный бихевиоризм" стал собирательным термином, скрывающим плюрализм концепций и методик, объединяемых относительно небольшим числом основополагающих принципов.

Известный философ-натуралист П. Кэрц видит достоинство современного бихевиоризма в том, что уже удалось снять противопоставление объяснения поведения через внутренние мотивы объяснению в терминах причинности и закономерности: "Мотивационные объяснения логически не отличаются от каузальных
7* 99
объяснений, ибо они предполагают диспозициональные суждения. Последние схожи с гипотетическими или условными суждениями тем, что отвечают требованиям логической формы объяснения через подведение под закон: если организму присущи определен ные диспозиции (мотивы), то он будет стремиться действовать определенными предсказуемыми способами"'". Важную заслугу нового бихевиоризма Кэрц видит в том, что он обрел характер со циального учения, перестав идентифицироваться с биологией и психологией.
Сказанное объясняет широкое распространение бихевиоризма в обществоведении. Американский социальный психолог Т. Шибутани считает, что бихевиористская ориентация присуща большинству наук об обществе. "Социальные ученые становятся бихевии ристами, поскольку они подходят ц изучению людей, фиксируя внимание прежде всего на том, что они делают, а не на продук тах их деятельности"". Такая характеристика нестрога и требу ет спецификации (в частности, для бихевиоризма важно, как лю ди ведут себя в социальной среде). Однако Шибутани правильно обращает внимание на тенденцию к широкому использованию в американском обществоведении приемов социально-бихевиористской методологии, которая, с одной стороны, противостоит структурно-функциональному анализу, с другой - методам интерпретативпой, понимающей и феноменологической социологии.
Видный представитель современного бихевиоризма А. У. Стаатс считает, что понятия ценности, пользы, намерения и т. и. можно интерпретировать в бихевиористских терминах, в силу чс го бихевиоризм способен обеспечить единство всех наук. изучаю щих человека и общество. По Стаатсу, социальный бихевиоризм представляет собой иерархическую систему семи уровней знания, включающих теории биологических механизмов поведения. научения, личности, социальной интеракции,. Социально-бихевиористская парадигма работает во всех общественных науках: социологии, экономике, педагогике, антропологии, политологии и т. д.^.
Действительно, исследования известных в США бихевиорпстов Э. Гатри, К. Спенса, Н. Миллера, О. X. Маурера, Ч. Осгуда. Ф. Келлера, У. Н.' Шенфельда, К. Лешли и других охватывают широкий "руг теоретических дисциплин - от педагогики и пен хиатрии до логики и лингвистики. Символический ннтсракционизм Дж. Г. Мида, оказавший огромное влияние па социологическую мысль, обычно также квалифицируется как вариант социального бихевиоризма'^ Правда, в той мере, в какой учение Мида можно назвать бихевиоризмом, это бихевиоризм коммуникативный, в котором механизм поведения ментализирован, а язык трактуется как выражение социальности и рациональности человека, что принципиально отличает его от животных. Из новейших концепций, развивающихся в русле социального бихевиоризма, необходимо отметить влиятельную социологию обмена Дж. К. Хоманса, теорию социального научения А. Бандуры, так
называемый субъективный бихевиоризм Дж. Миллера, Ю. Галантера и К. Прибрама, которые включили в механизм опосредования реакции на стимул фазу "пробы" и регулятивную роль накопленного знания ("образы") и поведенческих программ ("планы").

Таким образом, термин "ооциальный бихевиоризм" многозначен и нестрог. Чаще он указывает на бихевиористские установки в обществоведческих дисциплинах, прежде всего в социальной психологии и социологии. При этом для квалификации используются разные основания: от довольно формального - предмета рассмотрения, т. е. социального поведения, до более строгого - прилагаемой методологии. Только в последнем случае социальный бихевиоризм и выступает как концептуальное явление. Несмотря на неоднородность представленных в нем позиций, можно говорить о базовых принципах и парадигмах, в трактовке которых стабильна тенденция к преодолению спекулятивного ментализма и в определенной мере - к историзму в понимании природы человеческого поведения. По мнению А. У. Стаатса, "в социальнобихевиористокой парадигме главное - признание того, что сложное функциональное человеческое поведение обретается посредством научения"^. Иными словами, различные сочетания факторов социального стимулирования могут видоизменять (модифицировать) человеческое поведение. Наиболее обстоятельно эта идея воплощена у Скиннера - ключевой фигуры для понимания современного социального бихевиоризма.

2. Радикальный бихевиоризм
Психологические и философские воззрения Б. Ф. Скиннера достаточно освещены в нашей литературе ^, поэтому обратим внимание на его идеи, оказавшие наибольшее влияние на социологическую мысль. Скиннеру с самого начала его научного творчества было присуще стремление распространить результаты изучения поведения животных (крыс и голубей) на объяснение общественных явлений, а в последний период своей деятельности о'н выступает в большей мере как социальный философ, чем ученыйестественник. Подчеркивая стремление к последовательному и предельно широкому приложению бихевиористской методологии, он называет свою концепцию радикальным бихевиоризмом. Общепринята его оценка как крайней формы биологического редукционизма, однако конкретные аспекты и социологические импликации радикального бихевиоризма требуют дифференцированного подхода.
Во многом переосмыслив и модифицировав бихевиористскую теорию, Скиннер обогатил ее рядом нововведений. Ключевым явилось понятие оперантного поведения. Ранний бихевиоризм опирался на чисто реактивную схему действия, которая объясняет по существу лишь так называемое респондентное поведение животных: определенный раздражитель (скажем, пища) вызывает определенную ответную реакцию (слюноотделение). Выработка условных рефлексов связана с варьированием раздражителей. Так, звуковой сигнал может стать при известных условиях стимулом того же ответа (слюноотделения), а привычное подкрепление (.кормление) будет закреплять 'новую связь. Скиннер обратил внимание на иной тип поведения, когда стимулом подкрепления выступает действие самого организма. Если крыса помещена в клетку, где нажим на один из двух рычагов сопровождается выдачей порции пищи ("ящик Скиннера"), то она. случайно сделав это открытие, довольно быстро начинает 'намеренно нажимать на нужный рычаг. Оперантное поведение предполагает поиск и обретение целесообразных форм действия, позволяющих "заработать" подкрепление, а также активное воздействие организма на внешние, условия и динамичное взаимодействие с ними: "Оперантное поведение есть ответ, оказывающий воздействие на окружающую среду и изменяющий ее. Изменение среды влияет на последующий ответ"'^.
Это принципиально важное положение. Если раньше поведение сводилось к автоматической реакции организма на внешние факторы, то теперь он обретает черты активного агента, благополучие которого зависит от последствий собственных действии и который ориентирован - сознательно или бессознательно - на эти последствия, на степень их вероятности. В связи с этим в радикальном бихевиоризме появляется еще одно важное понятие -- контингент подкрепления. По Скиннеру, "оперант характеризует ся способностью делать вероятным подкрепление"^. Поведение оказывается результатом взаимодействия агента и условий деятельности: "Правильный учет взаимодействия между организмом и средой всегда должен быть связан со спецификацией следующих вещей: (1) события, вызывающего ответ: (2) самого ответа и (3) подкрепляющих последствий. Взаимоотношения между ними суть контингенты подкрепления"^.
Само поведение Скиннер трактовал широко, включив в число его компонентов и внутренние психологические процессы: "Адекватная наука о поведении может рассматривать события, происходящие в организме, не как психические медикаторы поведения, но как часть самого поведения"^. Поведенческий характер, по мнению Скинмера, носят также эмоции и вообще все так называемые душевные состояния.
В этой связи представляет интерес и скиннеровский подход к языку. Ранний бихевиоризм трактовал значение терминов как реакцию на объект, опосредованный знаком. Уотсон выдвинул "теорию замены", согласно которой "слова обладают значением, потому что вызывают реакцию, в чем-то сходную с реакцией, которую вызывают их референты"^. Необихевиористы (Осгуд. Стаатс, Маурер) несколько смягчили уотсоновский механицизм. допуская когнитивную трактовку терминов как "образов" и "мыслей", однако они по-прежнему оставались реакциями организма на внешние факторы.

102

Бихевиористы-социологи в большей мере пытались учесть природу языка как специфически человеческого атрибута. Согласно Ламдену, слова суть символы, "обозначающие реакцию человека на стимулы, побудившие его реагировать именно таким образом" (т. е. вербально)^. Продолжив эту традицию, Скиннер в то же время перенес акцент на социальность языка. Его освоение определяется законами формирования оперантного поведения. Коммуникативная практика в онтогенезе успешно развивается, если употребляемые слова являются контингентами подкрепления, что возможно благодаря взаимодействию индивида с социальной средой в лице собеседников. Речь рассматривается Скиннером как ипера'нтное реагирование прежде всего на вербальные стимулы, которые могут вербально же подкрепляться, вследствие чего язык как средство общения оказывается важнейшей формой социального поведения, целиком находящейся под контролем стимулов и подкреплений.
Нетрудно видеть, что скиннеровская концепция игнорирует значение внутреннего языка, мышления и тех закрепленных механизмов наследственности предпосылок речи, которые многие лингвисты связывают с глубинными синтаксическими структурами, роднящими различные языки ^. В понимании значения и функциональной референтности терминов и в самой "бихевиоризации^ языка и мыслительной деятельности позиция бихевиоризма сближается с операционалистской и неопозитивистской. Сами позитивисты в трактовке этих вопросов опираются на Скиннера. "Бихевиоризм прав, утверждая, что существует определенная связь между языком описания ментальных явлений и внешних обстоятельств и поведения, - считает философ-аналитик Н. Малколм. - В противном случа-е мы не могли бы понять других людей, как и самих себя" ^.
Иными словами, учет того, что язык коррелятивен моторным актам и внешним факторам, является условием познания феноменов взаимопонимания и взаимодействия людей. При этом расширяется сфера приложения бихевиористской методологии социального познания: опрос из выявления мнения респондента превращается в способ исследования определенного поведения. т. е. в разновидность метода объективного наблюдения, а собеседование и общественный диалог актуализируют способность слов быть стимулирующими и подкрепляющими факторами поведения, что позволяет по-новому взглянуть на возможности языка как средства манипулирования образом мысли и действия.
Радикальный бихевиоризм обратил внимание на механизм обретения организмом новых реакций через их самоподкрепление в процессе взаимодействия со средой. Одновременно он указал на возможность регулирования этого процесса извне. Последнее обстоятельство нередко трактуется односторонне даже бихевиористами. По мнению А. Бандуры, оперант "включает позитивное подкрепление элементов ответов, которое желательно воспроизяести". Высказав эту верную мысль, Бандура далее утверждает,
что такое подкрепление "формирует поведение, как скульптор оформляет глыбу мрамора"^. Это добавление некорректно, и почему-то именно такое восприятие концепции Скиннера получило наибольшее распространение среди его критиков. То новое, что внес в науку о поведении Скиннер и что отличает его позицию от уотсоновской, как раз заключается в том, что, образно выражаясь, у него исчезла безмолвная и пассивная "глыба мрамора": само формирующееся поведение обретает черты переменной,. влияющей на ситуацию в целом. В сфере исследовательского внимания появляются новые факторы, в их числе самообучающаяся деятельность.
Скиннер признает значение внутренних факторов сознания, но трактует их упрощенно и редуцирует мотив поведения к подкреплению. Главной ограниченностью бихевиоризма Скиннера является утверждение им идентичности механизмов животного и человеческого поведения. Реальная общность ряда существенных психофизиологических процессов у людей и животных заслоняет специфику качественно иного, нежели биологический, уровня обусловливания социального поведения, вследствие чего у Скиннера методология анализа любого поведения универсальна. Он считал, что "человек - нечто большее, чем собака, но в контексте научного (т. е. бихевиористского. - А. К.) анализа он схож с" собакой"^.

Данный редукционизм заключается не столько в том, что он сводит социальное к биологическому, сколько в экстраполяции законов животного поведения и принципов их объяснения на все формы поведения людей. Это составляет важнейшую черту скин неровсиой концепции. Другая ее существенная черта, как и всего радикального бихевиоризма, связана с особым вниманием к научению, т. е. обретению организмом новых форм поведения, и к управлению процессом научения через систему контингентов подкрепления. В 40-е гг. произошло существенное изменение исследовательской установки Скиннера -- от описания поведения и его механизмов к анализу способов организации и изменения поведения. По Скиннеру, врожденных поведенческих стереотипов' у человека немного, но именно они лежат в основе тех '.'южных бихевиориальных структур, или "репертуаров поведения", которые обретаются посредством научения и определяют индивидуальность личности. Концепция операнта позволила отказаться от понимания модификации поведения как дрессировки, базирующейся на реактивной способности организма, и отнестись к неи как к стимулируемому процессу, предполагающему активность субъекта поведения. Существенно для Скиннера и то, что поведение человека обусловлено и контролируется культурной средой сугубо социальными средствами: через язык, обычаи, нормы к институты (мораль, право, церковь, школа), средства массовой информации. Этим объясняется специфика скиннеровского
понимания значимости и способов направленного воздействия на поведение.
Социально-философские идеи Скиннера - неотъемлемая часть радикального бихевиоризма. Наиболее полно (хотя и не очень систематизированно) и в довольно резкой форме, эпатажно они представлены в вызвавшей споры и критику книге "По ту сторону свободы и достоинства" (1971). В 1978 г. выходит сборник статей и выступлений Скиннера на общественно-политические темы - "Размышления о бихевиоризме и обществе". В нем (и других работах) Скиннер стремится показать принципиальную объяснимость в терминах бихевиоризма социальных явлений и проблем.
Как выяснилось, важнейшую роль в определении человеческих действий радикальный бихевиоризм отводит подкреплению. С. точки зрения Скиннера. это практически любые обстоятельства,. каким-либо образом улавливаемые организмом и сказывающиеся на поведении. Таковыми могут стать не только пища, уютность ситуации, материальная выгода, награда, но и голод, наказание.. физическое неудобство, осуждение со стороны других, собственная досада и т. п. Иными словами, отрицательные подкрепления (отсутствие желаемого результата или наличие нежелательного) не менее, если не более, важны в жизни, чем положительные. Человеку свойственно естественное стремление избегать нежелательной ситуации, и чувство независимости от нее он склонен воспринимать как свободу. Негативные подкрепления могут иметь разнотипные причины: чисто природные (стихийные бедствия, естественные помехи жизнеобеспечению), социогенные (экологические невзгоды) и собственно социальные, квалифицируемые Скиннером как контроль. Попытки избавиться от контроля выливаются в разные формы бегства ради свободы - от политической эмиграции, избавляющей от тоталитарного режима, до хиппистского искейпа, отвергающего общественные нормы. Однако все это дает иллюзорную свободу, ибо социальный контроль, желаемый или нежелательный, неэлиминируем.
Ск.иннер считает, что покончил с призраком автономного Я - надуманного внутреннего гомункулуса, "бессознательного" психоаналитиков. "души" теологов, - якобы детерминанты и субстрата свободы. Я жестко включено в сложную казуальную систему и представляет собой репертуар поведения, реагирующий на нее и адаптирующийся к ней. Я - это просто способ представления функционально унифицированной системы ответов ^. Поскольку оперантное поведение есть способ маневрирования системы Я я поисках более благоприятного режима функционирования, свободу следует трактовать не как снятие контроля, а как уход от нежелательного. вызывающего отвращение контроля.
Питая недоверие к философской традиции в человековедении, которая, прокламируя любовь к человеку, топит проблемы' его существования в бессодержательном многословии, Скиннер отстаивает необходимость строго научных методов изучения че.ловека. По мнению исследователя его творчества П. Т. Сагала, "он принадлежит той философской традиции, которая получила название сциентизма"^. Отметив неадекватность культивируемых философской литературой понятий "свобода", "гуманизм" и т. п., Скиннер тем не менее нс отказывается от них и считает, что поскольку наука озабочена проблемой оптимизации человеческих условий, ее неправомерно упрекать в антигуманизме: "Наука не дегуманизирует человека, она дегомункулизирует его" ^. Иллюзию автономии питает способность человека не замечать положительных подкреплений, в то время как на их отсутствие он реагирует болезненно.

Аналогичным образом Скиннер переосмысливает другие социально-этические категории. Достоинство, к обладанию которым стремится каждый, не обеспечивается ни официальным статусом, ян публичным восхвалением. По Скиннеру, достоинство - это положительное отношение социальной среды к определенному стилю поведения, т. е. моральное одобрение общества, которое выражается не во внешнем почитании, а в кредите, доверии. Такой кредит есть весомое социальное подкрепление, питающее нравственный авторитет и влияющее на поведение его носителя. Ответственность также не манифестация автономии воли, хотя именно таково ее субъективное восприятие. Скиннер считает, что она является результатом накопленного опыта положительных и отрицательных подкреплений. Следовательно, ответственность личности - лишь оборотная сторона контроля, эффект потенциального наказания со стороны общества или среды. Таким образом, борьба против контроля как такового бессмысленна, оправданно лишь стремление избежать его неприятных форм.
В своем стремлении к лучшей жизни люди руководствуются ценностями, которые для Скиннера суть не что иное, как контингенты подкрепления определенной культуры. Если члены сообщества ради собственного благополучия придерживаются этих ценностей, данная культура выживает, а у людей может появиться "гуманистическая" озабоченность выживаемостью человечества по нормам их системы. При столкновении интересов человека и культуры возникает почва для социальной реформации (по терминологии Скиннер, "мутации культуры") или для выработки "технологии поведения", назначение которой - коррекция установок и поведенческих форм в соответствии с защищаемыми нормами и ценностями, подкрепляющая сила которых является главным доказательством того, что лояльность им - нравственна.

Парадокс в том. что этот же критерий работает и в отношении альтернативных ценностей. В радикальном бихевиоризме налицо релятивизация и прагматизация этических ценностей, которые утрачивают атрибут внутренней убежденности в них и превращаются в санкционирующие нормы внешнего контроля. Сагал справедливо считает, что у Скиннера "мораль заменяется прикладной наукой человеческого поведения"^.
Акцентируя значение конечного результата действия и связывая его однозначно с оперантным подкреплением, Скиннер упрощает структуру человеческого акта. Строго говоря, даже животное действие характеризуется более сложным механизмом внутренней мотивации^, у человека уже активное взаимодействие со средой существования невозможно без опосредующей роли таких "ментальных" звеньев, как установки, внутренний план действия, знание, субъективная ценностная ориентация и т. д. Их роль не исчерпывается функцией ситуативного подкрепления. Скиннер воспроизвел традиционно бихевиористское понимание человека как всегда тождественной себе органической системы, взаимодействующей по неизменным биологическим законам с метасистемой среды (культура - ее модификация). Однако несмотря на такой редукционизм, искреннее стремление Скиннера преодолеть супранатурализм и метафизические спекуляции и разработать научный подход к познанию человека привели к неоднозначным, противоречивым, но содержательным результатам, повлиявшим на методику и методологию социальных исследований.
3. Проблемы социологии и социального управления
Бихевиоризм во многих отношениях близок позитивизму, что нередко использовалось для искажения позиции Скиннера, в част.ности приписывания ему отрицания роли теории. Поводом послужила его статья "Нужны ли теории научения?" (1950), в которой он в действительности не против важнейшей концепции бихевиористской науки, а против того стиля теоретизирования, который не опирался на экспериментальную базу и отошел от строгой фактологии. Скиннер с достаточным основанием полагает, что сам он разрабатывает научную теорию поведения, и упрекать его в антитеоретизме по меньшей мере странно. Кстати, и неопозитивизм не отрицает роли теоретического знания, как считают некоторые авторы^, хотя можно и нужно говорить о неадекватности позитивистской оценки теоретической науки. Скиннер отвергает спекулятивные концепции поведения, которые абсолютизируют и автономизируют внутренние ментальные факторы, отрывая их от факторов среды.

Несомненно, Скиннер привержен эмпирическому методу. В то же время его оценки природы научной теории неоднозначны и не дают основания видеть в нем одностороннего эмпириста. Критикуемое им понимание теории в его собственной формулировке выглядит так: это "объяснение наблюдаемого факта, которое опирается на явления, происходящие в ином месте, на другом уровне наблюдения, описываемые в иных терминах и измеряемые иными мерками" ^. Примерами такой псевдотеории являются попытки объяснить поведенческие явления законами функционирования нервной системы или сознания. Не отвергая теории, Скиннер понимает ее по-своему - как "критику методов, данных и понятий в яауке о поведении"^. Со Скиннером можно было бы согласиться в том, что законы поведения нельзя редуцировать к законамвысшей нервной деятельности или психологии. Однако бихевнориальные исследования, будучи междисциплинарными, необходимо предполагают соучастие указанных наук. К тому же, экстраполируя бихевиористские принципы на общественные процессы и явления, Скиннер сам допускает редукционизм, в данном случае социологический.
Важнейшие положения скиннеровской концепции легли в основу необихевиористской социологической мысли. Они определяют ее спефически сциентистский характер, внедряют и питают бихевиористские методологические установки в теоретической и эмпирической социологии, используются в социальном прогнозировании и для оправдания определенных видов общественной практики. Специально проблемами прикладной социологии Скиннер не занимался, его авторитет в этой области связан с разработкой общесоциологических вопросов. Однако ряд его конкретных социологических идей, воплотивших известные методологические установки, подчас оказывались столь же влиятельными.. как и социально-бихевиористская теория в целом.
Скиннер считал, что при научном анализе поведения нет нужды задаваться вопросами о том, что представляет собой та или иная личность, каковы ее воззрения, вкусы и состояние "внутреннего мира". Дело не в том, что этот мир и его законы не существуют, а в том, что они - принадлежность иного уровня активности организма, к объяснению поведения отношения не имеют и самим субъектом не воспринимаются: "Говорящий не осознает грамматических правил, по которым он строит предложения... Респондент, отвечающий на анкету, не осознает установок или мнений, которые заставляют его заполнять графы определенным образом"^. Это обстоятельство исключает явления внутреннего мира из сферы социологического интереса.
Очевидно, такая позиция может оправдать себя в случаях', когда цель опроса - выявление мнения респондента по конкретному вопросу, - т. е. эмпирического результата, сделанного выбора (или отсутствия такового). Однако, если задача социолога аналитична и он должен выявить причины или мотивы выбора, скиннеровская система не работает. Впрочем, существует и несколько иное понимание задач и приложимости бихевиористской методологии. Дж. Саймон, автор исследования о методах социологии, отмечает, что "об установках и убеждениях людей мы часто можем судить по их поведению" ^. Бихевиоризм ;как раз и ориентирует на то, что внешнее поведение информирует о внутреннем состоянии: "Бихевиоральная методика заключается в нсследовании поведения, которое доступно наблюдению, и в предположении, что поведение связано с внутренним состоянием, которое не наблюдается"^.
Суть позиции Скиннера не в том, что внутренние убеждения, мотивы, установки недоступны познанию, а в том, что для постижения человеческой активности достаточно ограничиться аналп.зом факторов окружения, видимого поведения субъекта и их взаимодействия. Саймон обращает внимание на то, что широкие .дискуссии о ценности бихевиористской методологии в социологии показали, что для таких сфер, как рекламный бизнес, она продуктивна, в то время как в других (скажем, в психиатрии) игнорирование внутреннего ментального плана может вести к серьезным ошибкам.
Бихевиористская социология активно культивировала мысль, что научность социального исследования исключает самооценки и .ценностные суждения. Она была созвучна выводам американских педагогов, уже в 20-е годы начавших отказываться в работе с учащимися от метода вопросников в пользу тестирования. Первый метод был плох тем, что во многом опирался на субъективные суждения детей о себе, в то время как второй давал объективную информацию об их знаниях, способностях, активности. Его эффективность привела к тому, что тестирование охватило не только всю образовательную систему, включая университеты, но и стало важнейшим инструментом кадровой политики во всех общественных сферах. Полным аналогом этой тенденции было стремление бихевиористов исключить из социологического анализа суждения ценности. Дж. Ландберг в книге "Может ли наука спасти нас?" (1947, пересмотренное изд. 1961) объяснил, что социолог, как человек и гражданин, вправе оценивать полученный им результат, но не ранее того, как он собрал и обработал беспристрастно фиксируемые данные. Дело в том, что результат уже на стадии его выработки может дисгармонировать с личностными оценками, которые скажутся на объективности вывода ".

Скиннер считал, что из-за влияния субъективных факторов существующие социологические и экономические понятия неадекватны, даже фиктивны, что делает насущной их замену соответствующими понятиями бихевиоризма. Вполне естественно Скиннер стал поборником изучения наблюдаемого поведения в социологических исследованиях. Однако в отличие от социологов бидевиористов 20-30-х гг. он отрицательно отнесся к статистическим методам, считая, что они препятствуют познанию индивидуальности, которая формируется конкретной жизненной историей: "Статистические методы не могут элиминировать эту индивидуальность, 'но они могут ее исказить и сфальсифицировать" "\
В американской социологии, как и в других общественных дисциплинах, наблюдается резкое смещение внимания с социальных институтов (церковь, государство, право, хозяйственные структуры) на социальные процессы (гражданские, религиозные, молодежные движения, политическая борьба, экономические взаимоотношения). Одной из причин предпочтения многими социологами бихевиоризма структурно-функциональному подходу было как раз то, что приоритетными становятся проблемы социального поведения: коммуникация, пнтеракция групп и индивидов, игровая деятельность, - бихевиористский подход к которым представлялся (и действительно был) более адекватным.
По мнению П. Кэрца, этот период характеризуется тем, что бихевиоризм теоретически обогащается и становится синтезатором междисциплинарного подхода к поведению. Скиннер хорошо показал в своей концепции языка, что анализ даже одного этого аспекта поведения требует подключения лингвистики, кибернетики, теории информации. При этом почти все общественные науки обретают характер бихевиоральных. Опираясь на результаты системных исследований, теории игры и информатики и на логикоматематический инструментарий, они становятся разновидностями социологического анализа, способными прогнозировать тенденции и события и вырабатывать практические рекомендации. "Новые бихевиоральные науки озабочены тем, как люди принимают решения и делают выборы, а также рекомендациями по выработке политики и формулировке правил и предписаний. Линейное программироваяие, системные исследования, теории принятия решений, концепции организаций и игр показали, что существуют логико-математические модели, используемые для предсказания. выборов и выработки стратегии руководства"^.
Для бихевиоризма традиционной была ориентация на микросоциологические исследования, связанные с изучением индивидуального и группового поведения. Однако довольно быстро обнаружилась ограниченность подхода, игнорирующего значение масштабных общественных явлений и социальных закономерностей. Это обусловило обращение к более широким вопросам социального мировоззрения и методологии и объясняет появление социального бихевиоризма Скиннера, который стал теорией среднего уровня, имеющей непосредственные прикладные импликации и оказывающей влияние на другие обществоведческие области. Среди них следует отметить политологию и политическую социологию (нетождественны, но границы между ними нечетки, во многих контекстах эти термины синонимичны).
Согласно распространенной периодизации в политической науке США прошлого века был классический период, когда теоретические исследования опирались на общефилософские концепции и дедуцировали свои выводы из них. Этот этап, как и в социологии. сменился институциональным, характеризующимся упором на изучение политических учреждений на базе сравнительно-исторического анализа. В 20-е гг. этого столетия начался и продолжается в наше время бихевиоральный период, в котором центральным объектом анализа стало политическое поведение индивидов (в том числе лидеров) и групп. "Сегодня бихевиорализм стал главным руслом развития политической науки", - считают авторы одного капитального исследования политологической методологии^. Привлекательность поведенческого подхода связана с надеждами иревратить изучение политики в науку, способную надежно определять существующие тенденции и прогнозировать ситуации.
Обращает па себя внимание употребление термина "бихевиорализм", что объясняется не столько тем, что бихевиоризм - не единственная поведенческая наука, сколько стремлением избежать

идентификации с узко понимаемым бихевиоризмом как зоопсихо.'1огизмом. По существу же, важнейшие положения бихевиоризма совпадают с принципами бихевиористской социологии. Это относится и к программной установке - приблизить политологию к уровню "естественной науки, способной предсказывать и объяснять", и к признанию того, что ценностные суждения выражают субъективные установки и несовместимы с фактологическим подходом ("желательно, чтобы вопросы факта были аналитически отделены от вопросов ценности"), и к понимаю поведения как главного предмета изучения: "Анализ должен фокусироваться на индивидуальном или групповом поведении, а не просто на политических институтах"^.
По мнению профессора Калифорнийского университета в Санта-Крус М. Б. Смита, скиннеровская методология удобна для социологического анализа корпорационного поведения. Скиннер разработал модель поведения, которая позволяет установить реальные детерминирующие факторы и может быть использована для объяснения деятельности корпораций и иных социальных организаций, которые допустимо рассматривать как своеобразные коллективные личности. В качестве объектов правового регулирования они действительно таковы перед лицом закона, поэтому можно говорить о стимулах подкрепления, направляющих определенным образом поведение корпораций как самостоятельных организмов. "Можно считать, - пишет Смит, - что 'корпорациям присуще типично голубиное сознание. Надлежащее законодательство способно изменить такие виды подкрепления, как издержки и прибыль, чтобы направить поведение современной промышленности в русло желательной экологической практики"^.
В вопросе приложимости данной схемы к поведению индивидов Смит проявляет осторожность, поскольку здесь требуется учет внутренней структуры личности, которая уникальна. Однако, когда объектом социологического анализа является общественнополитическая деятельность, значение этого фактора минимизируется, ибо решающими оказываются социальные нормы и другие внешние обстоятельства, скиннеровская методология становится продуктивной. "Исследователь политического поведения... может научиться у скиннерианцев учитывать вознаграждения и наказания (т. е. подкрепления), которыми "задается" политически значимое поведение... Если согласованность верований, установок и поведения объясняется внешними обстоятельствами, понятие внутренней структуры может вести к заблуждениям. То, что люди говорят и что они делают, в определенной мере, несомненно, определяется различными контингентами, позитивными и негативными санкциями"^.
Таким образом, современный бихевиоризм несколько смягчает жесткий биологизм, признавая значение внутренних факторов, но лоялен методологическому редукционизму и рассматривает бихевиористскую трактовку поведения организма как модель объяснения поведения относительно автономных социальных систем.
Помимо этого заметно усиливается внимание к вопросам социального управления посредством контингентов подкрепления. Их общетеоретическая разработка принадлежит Скиннеру.
Социальное управление, в скиннеровском понимании, есть не что иное, как направленный контроль индивидуального и группового поведения посредством дозировки стимулов и подкреплений. Такая регламентация человеческой деятельности соответственно ее функциональному или целевому назначению осуществляется по нескольким каналам, из которых основными являются: государственный контроль - через исполнение правовых норм и предписаний, экономический - посредством финансовой политики, регулирования зарплаты и доходов, этический и религиозный - путем поддержания моральных, семейных, культурных и иных цен яостей, воспитательный - через формальные и неформальные виды образовательной деятельности, психотерапевтический - мерами воздействия на психику и сознание. Рациональное управление предполагает создание ситуаций, желательных для людей, тогда как неадекватный контроль может породить у них агрессивность, желание атаковать контролеров.
Скиннер различает поведение по нравилам и по контингентам подкрепления. Правило, или закон, может управлять, только если подчиняется принципу контингентности, в противном случае оно становится чисто формальным и неэффективным. Следует отрешиться от мысли, будто юридический закон произволен. Ес,ли он регулятивен, он представляет собой выражение реально сложившейся практики и ничем принципиально не отличается от закона науки: "Между научным и государственным законами нст различия, состоящего в том, что первый открывается, а второй создается, ибо оба они открываются... Закон есть описание превалирующей... практики"^.

Высказываясь за то, чтобы законы и нормы соответствовали потребностям членов сообщества, Скиннер в то же время не вскрывает оснований конфликта социальных интересов. В силу этого его благие намерения либо выливаются в утопическую надежду, будто маневрирование подкреплениями может гармонизировать эти интересы, либо вольно или невольно оказываются средством обоснования той практики поддержания социального порядка, которая во имя народа осуществляется отдельной социальной группой. Не случайно Скиннер, правильно подняв вопрос о субъекте социального управления, не может его решить. В конкретных случаях распорядителем технологии поведения у него выступают администраторы, священники, учителя. В социальной утопии "Уолде'н-Два" (1948) Скиннер изобразил небольшую общину, в которой оптимизированы контингенты подкрепления, руководство осуществляется бихевиористски подкованными "планировщиками".
Место традиционных философов-правителей прежних утопий занимают правители-психологи, или инженеры поведения. Однако неясно, где гарантия правомерности и адекватности применяемой ими "технологии", и, главное, способна ли
какая-либо коллегия профессионалов взять на себя аналогичную
функцию в масштабах общества.
Крайне противоречивое отношение к себе вызвала бихевиористская идея модификации поведения. Она связана со старой практикой клинической психотерапии, которая была переосмыс.-лена в свете скиннеровского понимания научения и социального подкрепления и составила основу убеждения в возможности и правомерности направленного индуцирования или привития посредством управляемых контингентов определенных форм поведения (или исправления и элиминации нежелательных). Мысль о канализации путем поощрения или угрозой наказания поведения была привлекательна для политологов, озабоченных проблемами социальной дисциплины и политической стабильности. "Мы полагаем, - писал один из них, - что, будучи разработан в деталях, подход с точки зрения поощрения - наказания может внести вклад в разработку теории политического порядка"^.
Важным средством влияния на выбор, осуществляемый агентом действия, является манипулирование его сознанием путем
-вербального воздействия. Сам Скиннер не считал использование манипулирования правомерным, однако фактически оно входит в арсенал модификации поведения и. в частности, находит широчайшее применение в социологической практике. Оно используется для оказания влияния на респондента, заданная реакция которого выполняет роль операнта, подкрепляемого внушенным выбором, Иллюстрацией может служить приведенный Стаатсом пример социологического эксперимента, целью которого была демонстрация значения манипулируемости опрашиваемых при определении ими аттрактивности (в данном случае - привлекательности человека, а не его внешности) некоторых лиц по их изображениям.
По мнению Стаатса, результат такого опроса зависит не только от наличных подкрепляющих условий: "При исследовании аттрактивности существенным является определенное манипулирование установками субъектов оценки"^. По существу, манипулирование оказывается способом создания новой ситуации подкрепления посредством словесного воздействия на сознание и эмоции объектов исследования. Опрашиваемым были розданы 40 фотографий привлекательных женщин, сопровождаемые произвольно меняющимися подписями: "общественная деятельница", "официантка в баре", "алкоголичка" и пр. При различных комбинациях фотографий и подписей оценки одних и тех же лиц варьировали от положительной до отрицательной в силу решающего значения новых контингентов.
Вывод Стаатса можно принять лишь отчасти. Действительно, из политической практики известно, что испытанным способом дискредитации того или иного деятеля, особенно в выборные кампании, является обнародование факта его действительного или сфабрикованного аморального поведения. Однако этот феномен сложнее, чем представляется бихевиористам, и подчас трудно

8-66 113
сказать, что на самом деле имеет место - манипулирование установ.ками и сознанием электората или манипулирование информацией. Действенность упомянутого приема свидетельствует скорее о том, что определяющими в поведении являются интериоризированные ценности, т. е. то внутреннее основание выбора, которое третируется социальным бихевиоризмом. При этом полагание 'на собственное решение нередко столь прочно, что манипуляторское введение "подкрепляющих" вербальных квалификаций, долженствующий задать мнение об определенной личности, может вести к противоположному результату.
Широко распространено мнение, что скиниеровская трактовка модификации поведения обосновывает и оправдывает также такие средства изменения человеческого поведения, как психохирургия (особенно лоботомия), электрошоковая терапия, психотропное воздействие и т. п. В последние годы стало известно. что в ряде стран имело место применение репрессивной психотехники с целью модификации образа мысли и поведения, - обычно в рамках засекреченных экспериментов, но иногда и вне. них. Объектами воздействия были уголовники, политзаключенные, психические больные '". Эта опасная для психического и физического здоровья практика, деформирующая личность, грубо нарушающая нормы нравственности и права человека, была осуждена большинством специалистов и общественностью. При этом нередко на основе отдельных свидетельств разработчиков психотехники Скиннер представлялся чуть ли не ее духовным отцом.

Такое представление упрощает ситуацию. Положения радикального бихевиоризма о механизмах взаимодействия человека и среды, управляемости личности и целесообразности коррекции поведения могли быть использованы и использовались для теоретического оправдания психотехники, в том числе репрессивной. Однако нельзя отождествлять позиции в данном вопросе Скиннера и некоторых скиннерианцев. Скиннер считал, что технология поведения этичеоки нейтральна, но злоупотребление ею опасно и использовать ее следует ответственно. Сам он был противником негативных подкреплений, квалифицируемых как насилие над личностью. Индивид не автономен, а зависит от окружающего социального мира, и задача состоит не в отмене зависимости, а в изменении ее характера. Программы социального реформирования должны быть ориентированы на "мягкие" формы контроля и демократический механизм. Поведение человека следует модифицировать таким образом, чтобы он стремился не к избежанию наказания (что может оказаться позитивным подкреплением и для преступника), а к избежанию ситуации, чреватой наказанием. Минимизация наказания как нежелательного подкрепления связана прежде всего с ограничением вмешательства государственной администрации в жизнь людей и возможностью "контрконтроля", , нейтрализующего авторитарные поползновения.

Общественно-политические воззрения Скиниера представляют собой вариант буржуазной демократической мысли, довольно умеренный, в ряде отношений старомодный, очень неконкретный, но в любом случае имеющий мало общего с образом охранительной идеологии, обвиняемой в "насилии над разумом" или "психофашизме". Достаточно точно суть социальных устремлений Скиннера резюмировал Сагал: "Окиннеровский человек, должен жить в условиях своеобразного либерального laissez-faire, И нет никаких препятствий к тому, чтобы скиннеровская бихевиоральная инженерия не могла быть постепенно осуществлена в рамках политического либертаризма"""°.
В широком смысле либертаризм означает неприятие вмешательства властей или политических движений в суверенные сферы деловой деятельности и личной жизни. Главное негативное обстоятельство для Скинпера - концентрация политического и экономического контроля в обществе. По мнению его, модификация поведения по бихевиористской рецептуре как раз должна усилить демократический противовес регламентирующему централизму: "Модификация поведения - это именно та технология, которая нам нужна для того, чтобы способствовать непосредственному .контролю народа, народом и для народа и таким образом уменьшить масштабы централизации институтов правительства и экономики"^. Скиннер убежден в том, что надежным способом осуществления справедливости является лишь устраивающая всех членов общества система поведения. А таковой может быть только взаимовыгодный рынок обмена их деятельностью. Эта идея легла в основу так называемой теории обмена Дж. Хоманса и других, на базе которой сложилось наиболее влиятельное в настоящее время социологическое направление бихевиоризма. "Опираясь на теорию социального обмена Дж. Хоманса, П. Блау, и Р. М. Эмерсона, бихевиоральные социологи считают, что факторы подкрепления представляют собой структурированные социальные обмены, в которых поведение каждой стороны взаимно обусловливается поведением другой"^.

Рынок из чисто экономической категории превратился в социологический омысл всевозможных человеческих взаимодействий, которые воспринимаются как обмен выгодами и вознаграждениями. Понятия торга, платежа, цены, прибыли стали трактоваться расширительно, с включением социально-психологического и морального смыслов. При этом, однако, "деньги составляют наиболее распространенную, мощную и постоянную систему подкреплений"^. Важную роль в социологии обмена играет идея распределительной справедливости, согласно которой индивид, взаимодействуя с другими индивидами, вправе ожидать, что его издержки получат надлежащую компенсацию. Социальный рынок предполагает эквивалентный обмен товарами, услугами, информацией, симпатиями и т. д. По существу, это модифицированная концепция контингентов подкрепления, в
8* 116
которой обусловливающим фактором выступают люди. осуществляющие взаимные оперантные действия.
Объект изучения и соответственно исследовательские установки в бихевиоральной социологии усложнились. Различение ею личностного (диадического) и социального (институционального) уровней взаимодействия дает более адекватное представление о структуре социальных связей. Однако основополагающие принципы бихевиористского подхода к их познанию сохранились. И, видимо, прав представитель английской феноменологической социологии Д. Уолш, считающий, что методология Хоманса однотипна методологии Ландберга^. Далеко не все современные бихевиористы согласны считать себя скиннерианцами, 'но они единодушны в том, что творчеотво Окиннера ознаменовало целый этап в развитии социального бихевиоризма и оказало большое влияние на методы социологии. Из не упоминавшихся сфер, в которых бихевиористский подход играет важную роль, следует назвать промышленную социологию, социологию образования. медицины, права ^.
Внедрение бихевиоризма в социологическую мысль в немалой степени объясняется привлекательностью установки на объективные методы изучения человека и тем, что бихевиоризмом вскры ты многие реальные стороны человеческого поведения и взаимодействия. Не став в силу редукционистской ограниченности убедительной общесоциологической теорией, бихевиоризм в то же время оказался достаточно продуктивен в анализе относителыно автономных систем и моделировании тех процессов, в которых выявляется однозначная зависимость между факторами социальной ситуации. Кроме того, в эмпирической социологии допустим в конкретных случаях подход к человеку как "черному ящику" с изоморфной корреляцией информации на входе и выходе. В таком случае и (подчеркнем) в рамках ограниченной исследовательской задачи установление линейной зависимости между двумя группами явлений может обойтись без анализа внутренних механизмов "ящика", т. е. в терминах бихевиоризма, без "ментализма". Однако важно отметить, что содержательно социаль ный бихевиоризм не сводится к этому узко прикладному аспекту и не совпадает со сложившейся у нао схемой бихевиоризма, согласно которой человек находится в своеобразном социальном "ящике Скиннера" и, словно марионетка, приводится в движение через нити стимулов и подкреплений, которыми управляют анонимные автократы.
В идеологическом и теоретическом отношениях бихевиоризм противоречив. Однако то, что, несмотря на старания многих критиков, он не стал одиозным явлением, свидетельствует о том, что социальный бихевиоризм как социологическая теория и прикладная методология, используемая в управленческой, исследовательской, педагогической, здравоохранительной и других областях, обладает теоретическим содержанием, заслуживающим адекватной реконструкции и серьезного анализа.
i . Примечания
1. Mind, Self and Society from the Standpoint of a Social Behaviourist. N. Y., 1934 (см.: Андреева Г. M. Современная буржуазная эмпирический социология. M., 1965. С. 193).

2. Ill и хирев П. Н. Современная социальная психология США. M., 1979. С 37
3. Lindeman Е. С. Social discovery. N. Y.. 1924. P. 182-183-. Madge J. The Origins of the Scientific Sociology. N. Y" 1962. P. 118-119.
4. He путать с Дж. У. О.чпортом, современным социальным психологом и критиком бихевиоризма.
5. Trends in American Sociology. N. Y.: London, 19?9, P. 106.
6. L ii n deberg G. A. Social Research. N. Y., 1929. P. 207. "'
7. Trends in Ameican Sociology. P. 152.
S.Madge J. The Tools of Social Science. London. 1963. P. 14. 9. Б е к к ер Г., Восков А. Современная социологическая теория. M., 1961. С. 240.
10. Kurtz P. Philosophical Essays in Pragmatic Naturalism. N. Y., 1990. P. 28.
11. Шибутанн Т. Социальная психология. M., 1969. С. 21.
12. Staats A. W. Social Behaviourism. Homewood (ill.), 1975. P. 571.
13. Miller D. L. Mead G. H.: Self, Language and the World. AustinLondon, 1973. P. 68-70; Ярошевский M. Г. История психологии. M., 1976. С. 395.
14. Staats A. W. Social Behaviourism. P. 18.
15. CM., напр.: Ярошевский M. Г. Психология в XX столетии. M, 1971. Гл. 6: Артыков Д. P., Пископпель А. А. Философия радикального бихевиоризма - завершающий этап развития концепции Б. Ф. Скипнера //Вести. Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 1981. № 4; ВыхристюкАндреева И. С., Галинская И. Л. Уроки одной полемики (критический анализ скиннеровской концепции человека) //Филос. науки. 1982. № 1; Шварцман К. А. Современная буржуазная этика. M., 1983. Гл. 5.
16, Hall C.S., Lilidzev G. Theories of Personality. N. Y.. 1970. P. 490.
17. Skinner В. F. Science and Human Behavior. N. Y" 1965. P. 66.
18. Skinner В. F. Contingencies of Reinforcement. N. Y., 1969. P. 7.
19. Behaviorism and Phenomenology. Chicago, London, 1964. P. 84.
20. С лоб и и Д" Грин Дж. Психолингвистика. M., 1976. С. 156.
21. Новые направления в социологической теории. M., 1978. С. 83.
22. Систематизированно концепция языка Скиннера изложена в работе "Вербальное поведение" (Skinner В. F. The Verbal Behaviour N.Y., 1957), которая вызвала большую полемику. Резко критиковал ее Н. Хомский, разработавший концепцию "порождающей грамматики" и считавший, что речевое поведение свободно от стимулов и носит творческий характер (см.: Слобин Д" Грин Дж. Психолингвистика. С. 153-159, 323-332).
23. Behaviourism and Phenomenology. P. 152.
24. Бандура А., Уолтерс P. Принципы социального научения //Современная социальная психология. Тексты. M., 1984. С. 56.
25. Skinner В. F. Beyond Freedom and Dignity. N. Y" 1971. P. 201.
26. Skinner В. F. Science and Human Behaviour. P. 285.
27. Sagal P. Т. Skinner's Philosophy. Washington, 1981. P. 40.
28. Skinner В. F. Beyond Freedom and Dignity. P. 200.
29. Sagal P.T.Op.cit. P. 91.

30. Подробно об эгом см.: Судаков К. В. Биологические мотивации. M., 1971. Справедливости ради отметим, что в оригинальной концепции К. В. Судакова многое перекликается со скиннеровской теорией оперантного поведения, в частности осознание необходимости пересмотра сложившихся представлений об условно-безусловнорефлекторной акгивности.
31. История буржуазной социологии первой половины XX в М 1979 С. 64-65.
32. Skinner В. F. Contingencies of Reinforcement P VII
33. Ibid. P. VIII.
34. Skinner B. F. Beyond Freedom and Dignity. P. 16
35. Simon J. L. Basic Research Methods in Social Science N Y 1969 P. 247.
36. Ibid. P. 254.
37. Handy R. Methodology in Behavioural Sciences Spruiglield (III) 1964. P. 76-77.
38. Skinner В. F. Contingencies of Reinforcement. P. 112.
39. Kurtz P.Op.cit.P.74.
40. Smith B. L. e. a. Political Research Methods. Boston, 1976 P. 12.
41. Ibid. P. 12, 13, 15.
42. Smith М. В. Humanizing Social Psychology. San Francisco 1974. P. 203.
43. Ibid. P. 34.
44. Skinner B. F. Contingencies of Reinforcement. P. 152.
45. Rosenthal U. Political Order. N.Y" 1978. P. 269.
46. Staats A. W. Social Behaviourism. P. 217.
47. Эта тема получила освещение в художеотвенной литературе. Ограничимся упоминанием романа-предупреждения E. И. Замятина "Мы" (1920) и популярного в США в 60-е гг. (а теперь - у нас) романа К. Кизи "Над кукушкиным гнездом" (1952). Профессиональный (медицинский и этико-правовой) анализ данного вопроса дан во многих работах американских авторов. В русском переводе: Чавкин С. Похитители разума: психохирургия и контроль над деятельностью мозга. М., 1981.
48. S a ga I P. T. Op. cit. P. 102.
49. Skinner B. F. Reflections on Behaviourism and Society. Englewood Cliffs (N. J.), 1978. P. IX.
50. Behavioral Theory in Sociology. New Brunswick (N. J.), 1977. P. 198: см. также: Петровская Л. А. К. критике бихевиористской интерпретации социального взаимодействия//Социологические исследования. 1978. № 3. Как и в политологии, необихевиористы предпочитают термин "бихевиорализм" (н нашей литературе данное обстоятельсгво не всегда учитывается).
51. Staats A. W. Op. cit. P. 302.
52. Новые направления в социологической теории. С. 83.
53. Американские буржуазные теории управления. М., 1978. С. 262-275; Егоров С. А. Современная наука конституционного права США. М., 1987. С. 70-72; Алюшин А. Л" Порус. В. Н. Власть и "политический реализм"//Власть. М" 1989.
Г. Фотев
ДЖОРДЖ ХОМАНС: ТЕОРИЯ СОЦИАЛЬНОГО ОБМЕНА
Джордж Каспар Хоманс является одной из наиболее ярких фигур в американской социологии 50-х и 60-х гг. XX в. Его имя связывается с методически стройным построением та,к называемой теории социального обмена, бросившей вызов установившимся социологическим традициям, основным моделям социологической теоретизации и подходам социологического исследования. Хоманс проводит одну из наиболее серьезных атак против структурного функционализма Парсонса в то время, когда функционалистская парадигма считается доминирующей в американской академической социологии. Он по-новому ставит, ряд взаимно связанных фундаментальных проблем, в результате чего, по его замыслу, освобождает социологию от предубеждений, переводя eei на солидные научно контролируемые принципы. Одной из этих ключевых проблем является объяснение внутренней логики (структуры) социологической теории, соответственно способ построения ее. Другой фундаментальной проблемой является проблема социальной действительности - социальных явлений, входящих в предметную область социологии, проблема природы этих явлений. В этой связи речь идет о праве на существование социологии как ;науки. В зависимости от понимания предмета определяется и отношение социологии к другим наукам.

С точки зрения Хоманса, центральной проблемой социологии является социальный обмен, являющийся главной осью социальной жизни вообще. В рамках такой исследовательской перспективы считается, что на основе обмена можно объяснить все социальные явления. Для выявления внутренних механизмов и объяснения самого социального обмена нет необходимости искать какиелибо другие факторы, причины, структуры и т.д., а необходимо сам обмен рассматривать на основе элементарного человеческого поведения. Иными словами, фундамент социологии находится за пределами ее собственного поля зрения. Перспективой, в рамках которой Хоманс определяет и рассматривает предмет социологии, является перспектива бихевиоризма. Теория социального обмена является в определенной степени аттестацией социологической релевантности бихевиоризма.
Разумеется, модель мышления Хоманса, его теория социального обмена характеризуются своим генезисом, этапами развертывания, становления. Такая точка зрения дает возможность достичь полноты рассмотрения творчества этого выдающегося социолога и более глубокого и правильного понимания его основных идей. Хоманс в значительной степени облегчает такую задачу, поскольку он
опубликовал объемистую и весьма интересную интеллектуальнуюавтобиографию '.
Джордж Каспар Хоманс родился II августа 1910 г. в Бостоне (США). Он потомок переселенцев из Англии. Его прадед Джон Хоманс, окончивший Гарвард в 1772 г., положил начало фамильной врачебной традиции. Некоторые представители семьи Хомансов достигли звания профессора медицины в Гарварде. По линии матери существуют выдающиеся личности в области политики и литературы. С ранних лет под влиянием среды, в которой "ос. Джордж Хоманс проявляет интерес к вопросам этнических и клас- - совых различий^ Согласно семейной традиции, начавшейся i 1768 г., он в 1928 г. поступает в Гарвардский колледж. Хотя в 1931 г. Питирим Сорокин создает в Гарварде факультет (департамент) социологии, Хоманс, как он отмечает в своей автобиографии... не испытывал влечения к теоретической социологии, а изучал практическую социологию и интересовался прежде всего микросоцио" логией.
В круге Хоманса существовал интерес к социальным отношениям, связанным с межличностными взаимодействиями, которым" занимается именно микросоциология, тогда как макросоциология ориентируется на характеристики общества в целом. Сторонники этой микросоциологии смотрели на социологические законы как на проявление снобизма и с нескрываемой дозой иронии считали, что в Гарварде существует высокая степень "социального сознания" ^
Во время обучения в Гарварде Хоманс слушал лекции по основам астрономии, продвинулся в усвоении ньютоновской механики. Этот курс помог ему ознакомиться с ключевой проблематикой развития науки и научного объяснения. Кроме того, он прослушал курс социальной и экономической истории Артура М. Слезинджера старшего, посещал курс известного философа Альфреда Н. Уайтхеда, к которому испытывал двойственное отношение. То, что он не мог принять, была неоплатоническая мистика, и Уайтхед убил в своем студенте какой бы то ни было интерес к Платану ^ Хоманс посещал лекции английской ч американской литературы, писал и публиковал стихи.
Завершая свое обучение в университете, он колебался, какой себя посвятить карьере, и некоторое время оставался безработным - на содержании своих родителей. В 1932--1933 гг. Лоуренс Гендерсон решил организовать неформальный семинар по социологии Парето и привлек в качестве помощника Хоманса. В семинаре принимали участие Элтон Мейо (Eiton Mayo), Парсонс, Мергон и др. Принять участие в семинаре был приглашен даже Питирим Александрович Сорокин^. Гендерсон дает Хомансу совет, ра:; он хочет стать социологом, учиться у Мейо. Хоманс работает под руководством Мейо и очень высоко ценит уроки по исследованию поведения индивидуальных человеческих существ, стимулы, которые он получает в направлении изучения психологии и социальной антропологии. Благодаря Мейо и руководимым им исследовапням. он понимает незаменимую роль метода косвенного интервыс" в работе каждого социального ученого^.

Во время второй мировой войны Дж. Хоманс служит в американском военном флоте; после войны становится доцентом социологии в Гарвардском университете. Хоманс начинает работать над своей книгой "Человеческая группа" (1950) ^ имеющей ключевое значение в его интеллектуальной биографии. Бегло намеченные моменты биографии дают некоторое представление о разнообразном и богатом социальном, культурном, интеллектуальном опыте Хоманса. Это является основанием важных прозрений в сфере недостатков устоявшихся социологических традиций и ориентаций мышления, а также в области выстраиваемой им научной программы. Иное дело, в какой степени и каким образом и те и другие прозрения адекватно концептуализируются и аргументируются.

Вопрос, в первую очередь интересующий Хоманса, относится к теоретическому началу социологии, что в онтологическом смысле означает определение всеобщей основы социальной жизни людей.... Он считает, что теоретическое начало социологии не может включать понятия и утверждения, которые нельзя непосредственно проверить в эмпирическом опыте. По этой причине они неизбежно основываются на неясных и научно не контролируемых предпосылках. Такими являются, например, чаще всего встречающиеся понятия статуса, роли, культуры, интеграции, солидарности и др. Пытаясь определить, какой смысл вкладывается в подобные термины, мы сталкиваемся с серьезными трудностями. Статус, другие. подобные термины определяются при помощи иных понятий: статус не есть факт, который можно непосредственно наблюдать: соответственно понятие "статус" не поддается непосредственной проверке опытом ^
В обширном поле общественной жизни существуют самые разнообразные социальные явления с различными степенью сложности и масштабами. Существуют небольшие человеческие группы, более или менее крупные предприятия, поселки, города, районы, национальные общества и др. О более крупных и сложных по составу образованиях мы знаем косвенно. Но социология .не может принимать без строгой научной проверки подобяого рода знания, понятия, утверждения и пренебрегать источником и способом получения этих знаний. Согласно Хомансу, социологическая традиция в большей или меньшей степени пренебрегала действительными элементами социальной жизни и соответственно элементарным составом теоретизации, нетерпеливо ориентируясь на решение производных познавательных проблем. Все это связано с неясным представлением о научной теории.
Теоретическая логика в социологии требует исходить из простого и всеобщего и поступательно двигаться к более сложному и специфическому, из самого близкого и знакомого нам - к более далекому, опосредованному. Наиболее простыми, непосредственно наблюдаемыми социальными феноменами, говорит Хоманс, являются небольшие человеческие группы, в которых люди вступают в непосредственную коммуникацию или межличностное (face-to-face) общение. Группа, вступающая в такого рода общение на протяжении достаточно долгого времени, называется в социологии "первичной группой". Изучение этого феномена игнорировалось, а ес.ли и включалось в поле зрения социологии, то не понималось ключевое значение этого исследования в построении общей теории.
Сколь бы ни были крупными социальные организации, в которые включается человек, он всегда общается непосредственно с небольшим числом людей, и его поведение определяется в рамках некой небольшой группы, поддающейся непосредственному и систематическому наблюдению. На этом основании образуются "абстракции первого порядка". Взаимодействие в малой группе дает возможность образовать соответствующее понятие первого порядка, тогда как понятие статуса, например, является абстракцией второго порядка, поскольку в этом случае термин имеет смысл, заключающийся в комбинации нескольких классов наблюдений, т. е. сочетании, синтезе нескольких абстракций первого порядка^. Эта последовательность образования абстракций имеет у Хоманса принципиальное значение для социологического познания. На основе множества наблюдений разнообразных аспектов жизни и, конкретнее, малых групп теория выражает селекцию определенных наблюдений, приобретая таким образом объяснительнуто силу для человеческой группы в целом. Хоманс формулирует следующие правила построения социологической теории:

исследовать очевидное, близкое, обыкновенное, поскольку, если фундамент данной науки не определен, эти вещи являются наи.лучшим вознаграждением для' исследования:
взять очевидное в его исчерпывающей общедействительности, поскольку наука является экономией мысли, когда ее гипотезы в простой форме суммируют большое число фактов;
определенные термины использовать однозначно, т. е. их смысл должен относиться к определенному классу фактов; ограничивать число вещей, о которых идет речь; описывать систематически отношения между фактами, обозначенными терминами, вступающими в обращение; начав исследование, работу доводить до конца;
необходимо осознавать, что анализ является неизбежно абстрактным, поскольку учитывается ограниченное число элементов конкретной ситуации; без этого соображения абстракция может иметь опасные последствия^.
Правила социологического метода Хоманса служат методическому проведению индуктивистской стратегии социологической теоретизации. В его стиле мышления постоянно присутствуют акценты "здравого смысла", столь присущего англосаксонской и американской традиции. Тот же самый здравый смысл требует наблюдения того, каким образом люди реально действуют в своей повседневной жизни. Отсюда доходящая иногда до крайностей осторожность в отношении абстра-ктных понятий и утверждений, чья связь
с опытом выглядит сомнительной или неясной, а то, что сообщается, невозможно подвергнуть проверке и не поддается эксперименту ". В отношении некоторых классов наблюдаемых явлений Хоманс выявляет естественные повторения, формируя, таким образом, абстракции первого порядка, чью познавательную ценность, впрочем, нельзя поставить под сомнение. Нельзя отрицать, что путем индуктивных обобщений можно сформулировать утверждения, образующие, если их взять в их взаимосвязях, теорию с определенной объяснительной мощью. И все-таки индуктивистская стратегия осуществляется не столь гладко и продуктивно, как считал Хоманс в момент написания книги "Человеческая группа". При увеличении массы эмпирических данных отчетливо дефинированные процедуры оказываются 'неуклюжими; выглядевшие вполне очевидными предпосылки оказываются неясными, а объяснения - затруднительными в ряде отношений.
Еще до работы над "Человеческой группой" Хоманс сформулировал три главных класса переменных: взаимодействие, чувство, функция. Их он рассматривает в качестве взаимозависимых, не объясняя, однако, в чем выражается эта взаимная зависимость, т. е. каким образом она осуществляется ^. В "Человеческой группе" он заменяет переменную функцию деятельностью. Исходная концептуальная схема "Человеческой группы" включает личности, из которых состоит малая группа, элементы их поведения: деятельность, взаимодействие, чувство^. У нас есть, говорит Хоманс, интуитивное понятие группы. Данное понятие необходимо четко определить. Элементы группы находятся во взаимной зависимости и образуют социальную систему, а все, что находится за пределами последней, является средой группы. Физические, технические и социальные условия - все это и есть среда, в которой группа существует. Взаимная зависимость элементов среды образует внешнюю систему, а взаимная зависимость элементов группы - внутреннюю систему. Внутренняя система обладает относительной самостоятельностью, хотя находится под воздействием внешней среды, вместе с тем она оказывает влияние и на среду, не адаптируясь к ней пассивно.
Группа характеризуется как внутренняя система, поскольку то, что происходит в ней, отношения ее элементов не определяются непосредственно внешними условиями'*. Три главных элемента социального поведения Хоманс рассматривает в трех двухэлементных отношениях: взаимодействие-чувство, чувство-деятельность, деятельность-взаимодействие. Фиксирование эмпирически установленных отношений имеет целью выявление на основе наблюдений и индуктивных обобщений эмпирических закономерностей как способа построения социологической теории. Такого рода закономерности объясняют связь изменений в данном элементе с изменениями в другом главном элементе группы и т. д.

Хоманс исследует разнообразные конкретные малые группы - от уличной "шайки" до семьи. Например, исследование в цехе для производства электрокабелей Западного электрического завода в
Хоторне устанавливает следующую эмпирическую зависимость между двумя главными элементами - взаимодействие и чувство: если частота взаимодействия между; двумя или большим числомлиц повышается, то возрастает и степень симпатии между ними и наоборот ^. Взаимная зависимость чувств и деятельности выражается следующей закономерностью: если увеличивается симпатия между членами да'нной группы, то эти люди выражают свои чувства путем активизации деятельности, которую они осуществляют, и наоборот^.
Хоманс открывает и другие подобные эмпирические закономерности внутри группы соответственно и в тотальной социальной системе, включающей внутреннюю и внешнюю среду. Индуктивная теоретическая стратегия, в его понимании, требует в перспективе эмпирических исследований дополнения базисных понятийдругими понятиями и соответственно уплотнения сети эмпирических зависимостей.
Исследовательская стратегия Хоманса привлекательна в ряде отношений, и нельзя пренебречь продуктивностью ее реализации. Привлекательным является и постоянное привлечение исследовательского внимания к обыденным вещам, что означает и постоянную бдительность, направленную против предубеждений, понятии с сомнительной научной легитимностью. По многим причинам при исследовании социальной жизни существует опасность пустить в обращение неясные, по существу, понятия и законы. Подобные случаи встречаются часто в социальных науках, в различных социологических традициях. Исследование малых человеческих групп, проводимое Хомансом, отличается продуктивными результатами, представляющими собой четко и точно сформулированные эмпирические закономерности между их элементами.
Но как и любая другая, стратегия Хоманса сталкивается с трудными и фактически неопределенными препятствиями. Первое из них относится к исходным базисным понятиям и утверждениям, необходимым для формулирования гипотез, и соответственно к ограничению класса данных или эмпирических факторов. В этом отношении, видимо, Хоманс и облегчает работу, направляя свое внимание на малые человеческие группы.
140 социальные феномены и на микроуровне достаточно сложны, поскольку на первый взгляд они как будто легко обозримы в экстенсиональном аспекте: совсем не так обстоит дело в аспекте интенсиональном. Можно взять в качестве примера чувство как переменную, выражающую внутреннее, психическое переживание членами групп взаимодействий и деятельностей. Как подчеркивает Джонатан Тернер, поскольку это понятие охватывает разнообразные явления, оно неизбежно используется с высокой степеньюабстрактности, а потому требует уточнения, чтобы стало возможным конкретное отнесение различных типов чувств к "единому классу наблюдаемых данных"^.
Социологическая теория, построенная на базе индуктивной. стратегии, не в состоянии достичь достаточно строгой выводи124

мости утверждении, ее состав.тяюши.х, а это фактически означает постоянное отдаление перехода от гипотезы (гипотез) к теории в строгом смысле слова. Большой научной претензией Хоманса было создание именно солидной и респектабельной общей социологической теории. После "Человеческой группы" он настойчиво ищет новую ориентацию. Хотя он и говорит о преемственности '^ на де-ле же отворачивается от своей иидуктивистской стратегии и начинает ревностно отстаивать дедуктивизм.
Поворот к дедуктивистской стратегии происходит в результате .не осуществленной в "Человеческой группе" задачи и настойчивого усвоения сильных концепций теории и методологии науки в целях выяснения собственного содержания понятия "науч'ная тео рия", считающегося в социологии чуть ли не само собой разумеющимся ^. Научную теорию в социологии, по Хомансу, необлодимо выстраивать дедуктивным путем, исходя из определенного числа аксиоматических утверждений; на их основе выводить все остальные утверждения, вплоть до суждений относительно текущих эмпирических процессов и социальных реалий вообще.

Вопросом, возникающим в этом случае, является то, какие из утверждений, относящихся к социальной жизни, имеют аксиоматическую достоверность? Еестественно, ответ имеет принципиальный характер с точки зрения применимости дедуктивной стратегии в социологии. В поисках аксиоматических утверждений дедуктивистской социологии Хоманс приходит к открытому бихевиористскому ее обоснованию. В полную противоположность социологическим ориентациям типа ориентации Дюркгейма^ он провозглашает необходимость редукционизма. Хоманс считает, что
-любое социальное явление, в том числе коллективные формы социальной жизни, социальных действий и взаимодействий, следует расчленять до элементарных актов человеческого поведения.
С точки зрения Хоманса строго научное описание и объяснение основ социальной жизни входит в прерогативы единственно бихевиористской психологии. В таком смысле научная социология имеет в качестве непосредственной предпосылки выводы бихевиористской психологии и является фактически расширением и ветвью этой психологии^.
Теоретическая стратегия Хоманса противопоставляется функционализму от Дюркгейма до Парсонса по двум главным линиям. С одной стороны, находятся проблемы, связанные с теоретической логикой в социологии; с другой --- проблемы природы социальной реальности, изучаемой социологией и социальными науками аообще. Раз адекватная, аутентичная логическая структура социо.логической теории является дедуктивной, а дедуктивный вывод относится к суждениям (пропозиции, утверждения), а не к каталогу понятий социальных явлений, связывающихся затем в суждения, и т. д., то теоретическая стратегия Парсонса, согласно Хомансу, привела лишь к подобию теории. Любая социологическая теоретическая стратегия, отказывающаяся, с точки зрения Хоманса, от рассмотрения социальных явлений в качестве расчленимых на
отдельные элементарные поведенческие акты и формулирующая теоретические-утверждения (пропозиции), относящиеся к социальным явлениям как самопорождающейся реальности, что является принципиальным тезисом Дюркгейма, и не только его, располагает в лучшем случае "направляющими пропозициями", а\не "реальными". Со своей точки зрения Хоманс подвергает "детальному" анализу основные утверждения Маркса^, Дюркгейма^, Парсонса^". Здесь невозможно подробное рассмотрение произведенных критических анализов Хоманса. Точкой отсчета, однако, является бихевиористский редукционизм, и все, что несоизмеримо с этой позицией, объявляется теоретически незащитимым,
Хоманс не отрицает реальности феноменов типа социа^ыюп организации, социальных институов и др., но на основе таких явлений невозможно сформулировать основополагающие, аксиомитические утверждения общей социологической теории. Общество состоит из человеческих индивидов, и редукция социальных явлений обладает своим пределом - человеческими индивидами, элементарным человеческим поведением. И еще, Хоманс не желае7 возрождать старый номинализм в какой-либо новой форме, считать перечисленные социальные феномены попросту общими наз ваниями или некими идеальными конструкциями, не имеющими реального основания.
Он настаивает на том, что малая группа и все остальные, более крупные социальные образования можно объяснить единственно на основе элементариого человеческого поведения, успешно изучаемого бихевиористской психологией. Именно бихевиористская психология, в лице Б. Ф. Скиянера, раскрывает, согласно Хомансу, механизмы элементарного поведения и формулирует на основе наблюдений и экспериментов общие положения, имеющие аксиоматическую силу. Поэтому следует учитывать аксиоматические положения, раскрытые бихевиоризмом, и с учетом задач по построению дедуктивной социологической теории выискивать новые такие положения. Задачей является уточнение, где это необходимо, и дополнение аксиоматических положений Скиннера с учетом элементарного человеческого поведения.
Хоманс интересуется тем поведением, которое Скиннер называет "оперантным"^ и которое отличается от чисто рефлекторного, являясь результатом усвоения в результате подкреплений, вознаграждений и наказаний (неудовлетворения данной потребности). В парадигме бихевиоризма Скиннер полностью отвергает при изучении оперантного поведения проблему механизмов сознания и полностью направляет свое внимание на наблюдаемые признаки поведения и ситуации, в которых оно осуществляется. Называя оперантное поведение "вольным" ^, Хоманс имеет в виду не механизм человеческой воли как психического явления, а поведение, являющееся результатом усвоения. Здесь основное значение имеет социальный обмен как механизм человеческих взаимодействий, того или иного человеческого поведения.

Таким образом, Хоманс, связывая проблематику социальногьобмена и бихевиоризм, тем самым выстраивает свою концепцию. Традиционную же проблематику, все понятия, относящиеся к социальному обмену, он рассматривает в бихевиористском смысле; понятия бихевиоризма приводятся им в соответствие с социальными обменными отношениями. Между прочим, не случайно Хоманс полностью пренебрегает проблемой социальных субстратов за счет ориентации на отношения. Вот почему редукционистское расчленение и объяснение социальных явлений, о которых уже шла речь, являются фактически расчленением именно комплексных социальных отношений, а социальные действия рассматриваются прежде всего в качестве отношений.
Дедуктивная теория обмена Хоманса основывается на пяти аксиоматических положениях. То. что они, по существу, известны в психологии и в других областях, даже в повседневном сознании, говорит скорее в пользу их достоверности. Тот факт, что ими 'пренебрегают и что они не занимают подобающего места в социологии, является, по мнению Хоманса, результатом предубеждений социологов.
Первое общее аксиоматическое положение относится к случаям.. когда центральную роль играет успех. Чем чаще данное действие человеческих индивидов получает вознаграждение, тем вероятнее, что да'нный индивид будет осуществлять это действие ". С точки зрения Хомамса, раз есть случай эмпирического человеческого действия, в результате которого получается вознаграждение, социологу нет необходимости, - и можно сказать, что это бесперспективно, - пытаться найти объяснение этому с помощью понятий типа социальной структуры, институтов и т. д.; социолог должен тщательно изучить биографию данного индивида и установить, в какой степени в прошлом при осуществлении такого действия он получал вознаграждение. На основе аксиоматического положения, о котором шла речь, объясняется и предусматривается определенный класс человеческих поступков, связанных с соответствующими вознаграждениями.
При втором основном аксиоматическом положении внимание акцентируется на следующем: если в прошлом наличие данного стимула или же нескольких взаимно связанных стимулов вызвало определенное действие со стороны данного индивида, которое привело к получению вознаграждения, то при следующем появлении подобных стимулов представляется более вероятным, что этот индивид осуществит предыдущее или подобное ему действие^. Эта аксиома дает возможность, согласно Хомансу, объяснять и преднидеть реальные человеческие действия и взаимодействия, а также соответствующие социальные структуры, организации и др. Нет никаких оснований отвергать единственную связь между стимулом - действием - вознаграждением. В данном случае не имеет особого значения то, каков характер поведения и соответственно вознаграждения. Важно, чтобы стимулы повторялись или были подобны уже закрепленным. То, что, например, различные индивиды
могут интересоваться разнообразными вознаграждениями и испытывать в них потребность, не изменяет, с точки зрения Хоманса. 'сущности проблемы.
Третья аксиома относится к стоимости результата данного че..ловеческого действия, т. е. к тому, что оно вызывает, - вознаграждение или наказание. Чем более ценным является результат .действия для данной личности, тем более вероятно, что она совершит это действие^. Переменная "ценность", в рамках этой аксиомы находящаяся в центре внимания исследователя, может иметь положительный или отрицательный знак, а результат действия со'"тветственно может рассматриваться в свете вознаграждения или наказания ^. Это означает, что человеческие индивиды могут оценить, следует ли совершить данное действие в данных условиях или нет. Учитывая указанное аксиоматическое положение, социо-лог может объяснить, почему индивиды в определенных случаях совершают данные действия или же воздерживаются от них, возможно также предвидение тех или иных социальных процессов.
Четвертое аксиоматическое положение относится к тем случаям, когда ключевое значение имеет потребность в чем-то или пресыщенность чем-то: чем чаще. в близком прошлом человеческий индивид получал данное вознаграждение, тем менее ценным оно является для него, поскольку у него появляется насыщение или пресыщение указанным благом^. Это положение красноречиво выражает приверженность Хоманса утилитаристской модели мышления в социологии.

Пятое аксиоматическое положение фактически обладает двумя модусами: когда действие данной личности не приводит к вознаграждению, которого она ожидает, или к наказанию, не ожидаемому ею, тогда более вероятно, что эта личность будет вести себя агрессивно, причем результаты подобного поведения имеют большее оправдание для той же самой личности^. Это аксиоматическое положение имеет для Хоманса значение при объяснении конфликтных ситуаций в социальной жизни людей, хотя при опреде ленном применении предыдущих аксиоматических положений не исключается решение подобных объяснительных задач. При некоторых преобразованиях указанное положение можно свести к некоторым из предыдущих.
Второй модус получается в результате видимых преобразований психологического характера. Когда действие личности приво дит к вознаграждению, которого она ожидает, и в особенности к большему вознаграждению по сраЬнению с ожидаемым или к от "-утствию ожидаемого наказания, личность испытывает удовлетворение. Такие поведение и результаты имеют более высокую ценность для личности^. Кажется, что и в обоих модусах пятого основного положения Хоманс делает отступление, вводя психические состояния, отвергаемые бихевиоризмом. Но следует иметь в виду, что чувства, внутреннее расположение человеческих индивидов и другие подобные состояния он определяет при помощи категории "действие" в ее бихевиористской трактовке. Иными словами, то, о чем говорят нам указанные основные положения, можно наблюдать и описывать так, как наблюдаются и описываются все остальные стороны человеческого поведения.
В том, в чем Хоманс ищет силу своей аксиоматико-дедуктивной социологической теории обмена - редукционизме бихевиористской ориентации, его оппоненты из различных направлений современной социологии усматривают принципиальные слабости^. Согласно логике редукционизма раз социальные явления объясняются на психической основе, то психические зависимости следует объяснять биологически, последние - эвентуально-химическими зависимостями и т. д. Таким образом, реальные познавательные проблемы "решаются" путем пренебрежения ими. Хоманс отвечает своим многочисленным оппонентам, подчеркивая универсальный характер приведенных им основных положений и то обстоятельство, что их всеобщность дает возможность учитывать разнообразие социальных явлений, в том числе в историческом аспекте общества^, но фактически он не рассматривает этих различий с содержательной точки зрения.
Сами по себе основные положения Хоманса основательны, их аксиоматической силы нельзя отрицать, но экстраполяция их в социальной области вызывает возражения, например, следующая объективно необходимая зависимость: "Порядок осуществления обмена между различными видами деятельности можно, однако, содержательно и, полностью исследовать лишь с учетом социальных факторов, участвующих в регулировании этого обмена. Обмен между деятельностями, совершаемыми одним и тем же субъектом, подчиняется установленному в обществе социально регулируемому обмену деятельностями. совершаемыми различными субъектами"^. То, что те или иные социальные структуры, обладающие надындивидуальной или надгрупповой реальностью, не имеют какого-либо полностью зависимого от человеческих индивидов существования и их жизнь немыслима бе:; человеческой дея-.елыюсти, в том числе и без обмена деятельностью, то, что их возникновение связано в конечном счете с элементарными социальными действиями, не означает, что они лишены относительной самостоятельности и не обладают в той или иной степени формирующей человеческие действия и обменные отношения силой. Подобные реальные проблемы говорят об опаснон односгоронности аксиоматико-дедуктивных объяснений н прсдпндсний те';!-":! социального обмена. За ее внешнен логической элег.-штнос-.ю кроется, в сущности, несомненный формализм.
" Джорджа Каспара Хоманса свое место в современной а?дг рш-.-^с.кой социологии II социологии вообще. Его творчество не n(^;'^"T:cn однозначной оценке. Даже заблуждение, каким, с нашей то'!':); зрения, является его твердый н непреклонный редукционизм, 11ме:.'т своеобразный положительный эффект в смысле мобилизации теорегических и методологических усилий в поисках новых и более убедительных аргументов. Импонирует его стремление к точности и доказательности социологической теоретизации, в том

а-66 129
числе и к достижению максимальной ясности в понимании социологической теории и ее внутренней структуры. Несмотря на то что он находится в плену необихевкористских матриц мышления, Хоманс имеет бесспорные заслуги в области привлечения внимания к такому действительно фундаментальному социальному отношению, каким является социальный обмен, интересовавший мыслителей от Аристотеля до Маркса и других, живших и творивших в более позднее время.
Хоманс ставит перед собой задачу построения общей социологической теории на основе микроанализа и синтеза бихевиористского толка. Но его модель сталкивается с серьезными препятствиями, когда возникает задача перехода на макроуровень и переброски моста между микро- и макросоциологией. Не случайно непосредственный последователь Хоманса Питер Блау производит, в сущности, в большой степени смену парадигмы и пытается достичь синтеза теории социального обмена и структурного функционализма^. Есть смысл и в продолжении диалога между социологией Хоманса и современной социологией.
Примечания
1. Homans G. С. Coming to my Senses. The Autobiography of a Sociologist. Transaction Books. New Brunswick (U. S. A.); London (U. K.), 1984. Third printing 1986.
2. Ibid. P. 13-20.
3. Ibid. P. 64. 4 Ibid. P. 76.
5. Ibid. P. 104-105.
6. Ibid. P. 151.
7. Homans G. С. The Human Group. N. Y., 1950. Перед этим Хоманс опубликовал книги: Massachusetts on the Sea. Boston, 1930 (wilh S. E. Morison); An Introduction to Pareto: His Sociology. N. Y" 1934 (with Ch. P.' Curties); English Villagers of the Thirteenth Century. Cambridge, 1941; Fatigue of Workers. Report of the Committee on the Work in Industry, National Research Council. N. Y. 1941: The Society of Fellows. Harvard, 1933-1947. Cambridge, 1948 (with О. Т. Bailey); A Conceptual Sociological Review 1947. 12. P. 13-26.
8. H omans G. С. The Human Group. P. 12.
9. Ibid.
10. Ibid. P. 16-17.
11. Homans G. C. The Nature of Social Science. N. Y., 1967.
12. Homans G. C.English Villagers of the Thirteenth Century (см. последнюю главу этой книги); Homans G. С. Coming to my Senses. P. 315. 13. Homans G. С. The Human Group. P. 43. 14 Ibid. P. 109.
15. Ibid. P. 112.
16. Ibid. P. 118.
17. Тернер Дж. Структура социологической теории. М., 1985. .С. 297.
18. Homans G. С Social Behaviour: Its Elementary Forms. N. Y., 1961; Revised Edition. N. Y" 1974. P. 6-8.
19. Хоманс признает, что "Человеческая группа" фактически нс является теорией, а скорее способом построения таковой (см.: Н omans G. С. Coming to my Sences. P. 328). Там же описаны его поиски в области теории и методологии науки.
20. Ritzer G. Sociolcgical Theory. N. Y., 1983. P. 367-368.
21. Homans G. С. The Nature of Soda! Science. P. 50.

22. Ibid. P. 14, 18.
23. Н о mans G. С. The Social Reverance of Behaviourism, N. Y., 1962.
24. Но mans G. С. Contemporary Theory in Sociology. Chicago, 1964. P. 957-959.
25. Но mans G. С. Social Behaviour... P. 16. 25. Ibid. P. 16.
27. Ibid.
28. Ibid. P. 22-23.
29. Ibid. P. 24.
30. Ibid.
31. Ibid. P. 29.
32. Ibid. P. 37.
33. Ibid. P. 39.
34. Sorokin P. A. Sociological Theories of Today. N. Y., 1979. P. 535-536; Abraharnsson В. Homans on Exchange //AJS. Vol. 76. P. 273-285; Mitch el J. N. Social Exchange, Dramaturgy and Ethnomethodology: Toward a Paradigmatic Synthesis. N. Y., 1978. P. 81.
35. Но mans G. С. Social Behaviour... P. 365-366.
36. Николов Л. Структурите на човешката дейност. София, 1982.
37. Ф о те в Г. Теорията на социалната размяна // Социологически проблеми. 1987. № 6. С. 123-135.
9* 138
И. И. Антонович
ПОЛ ЛАЗАРСФЕЛЬД - ТЕОРЕТИК ЭМПИРИЗМА
Пол Лазарсфельд - один из инициаторов и организаторов эмпирических исследований в США в 30-е годы. Полное его имя - Пауль Феликс Лазарсфельд, родился в Вене в 1901 г., умер в Гленкоу (Иллинойс), США, в 1976 г. Он - современник Парсонса и его наиболее активный антипод. Если Парсонс развивал общесоциологическую теорию, стремясь остаиовить стихийную, всевозрастающую массу эмпирических исследований, то Лазарсфельд выступал за все большее "дробление" понятий на признаки, атрибуты и переменные; целью эмпирических исследований объявлял иллюстрацию этих раздробленных понятий, компонентов теоретических постулатов.
Эмпирические же исследования, развивавшиеся бурными темпами в 30-60-е гг., проникая во все поры американского общества, в общем мало доступны теоретическому обозрению. Естественно, по мере распространения они отвлеклись от исходных теоретических начал. В середине 60-х гг. стало ясно, что они все меньше и меньше могут быть сведены к первоначальным экспликативным теоретическим понятиям.
В это время Лазарсфельд и Парсонс были уже пожилыми людьми, мало созидательными в области оригинальных теоретических разработок, больше заседающими в многочисленных ассоциациях и союзах, и существенно повлиять на волны эмпиризма, т. е. остановить их или еще больше ускорить, уже не могли. Эмпирические исследования сами собой несколько поутихли к середине 70-х гг., хотя сегодня мы не говорим об их упадке, а просто о сужении ореала, конкретизации предмета и, наконец, об их географии - более или менее стабильном распространении на те области социального процесса, где общественное поведение больше доступно непосредственному наблюдению и замеру.
Несмотря на сзою жизненную миссию содействия размаху эмпирических исследований, Лазарсфельд входит в историю социологической мысли как один из теоретиков. Его специализация - разработка методологии социологического исследования, верификация операциональных понятий, рабочих определений и программ. Он предложил четыре уровня отработки методологии псследозания: 1) спецификация исследовательской проблемы; 2) прояснение значения социологических понятий, 3) логическая структура обобщений; 4) природа социологических данных.

Первый пункт не что иное, как начальный этап, когда исследоншель составляет себе приблизительное представление о том, что могут объяснить наблюдателю те или иные социальные процессы, каковы их причины, что держит ту или иную общность вместе, как
измерить степень ее интеграции, какова сила ее внутренних связей? Как видим, эмпирические исследования методологически ориентируются на совершенно конкретные, определенные цели, нм ставится задача не замыкаться в эмпирическом факте, а выходить на функцию системы. И это не столь уж далеко от того, что имел в виду Лазарсфельд, формулируя свои теоретические установки. Другое дело, что динамика и размах эмпирических исследований то и дело ускользали от первоначальных теоретических целей; масса фактуры так или иначе делала невозможным держать в поле зрения какие-то первоначальные исходные исследовательские ориентиры.
Что касается второго этапа - прояснение значения социологических понятий, - то здесь речь идет не об определении понятий и логической их формулировке, а об их дроблении на составные части. В этом принципиальное отличие методологии эмпирических исследований, разрабатываемых Лазарсфельдом, от традиционной социологической теории, формулирующей общеисходные постулаты. На их основе Лазарсфельд разрабатывает методологию, опирающуюся на компоненты этих постулатов, наиболее приближенные к задачам конкретных эмпирических исследований. При этом подчеркивает, что главное в таком расчленении понятий - предельное внимание к межличностному, культурному, нормативному, функциональному аспекту социального поведения. Интересно, что сама личность или действующий индивид в этой схеме не представлены. Создается впечатление, что Лазарсфельда интересовали не столько мотивации индивидуального поведения, сколько его результаты, а главное - возможность влиять на их формирование. '
Что касается логической структуры обобщений, то здесь речь идет не о выработке новых понятий, а об отработке систем индикаторов того или иного общественного процесса, проявления поведения. Система индикаторов, по мнению Лазарсфельда, первоначально складывается интуитивно, но затем тщательно проверяется на действительность и надежность (validity and reliability). Проверка совершается, естественно, эмпирическим путем. В действительности (validity) видится главный критерий - соответствие индикаторов избранной программе, ее адекватность основным признакам исследуемых объектов. Средства этой проверки - внешние . наблюдения, "жизненные истории", анкетирование, долговременные исследовательские программы.
На четвертом этапе отработки понятий выстраивается шкала индикаторов, с помощью которых измеряется реальность и предсказывается вероятность того или иного социального события, процесса. Основная исходная база применения шкалы - новые массы эмпирических данных. Задача такой исследовательской работы состоит в том, чтобы перейти от общесоциологической теории к рабочему объяснению общественного целого, а от объяснения - к предсказанию развития социальных процессов '.

133

С учетом своей жизненной ориентации на эмпирические исследования Лазарсфельд опубликовал не так уж много самостоятельных теоретических работ. У него масса статей, разделов в коллективных монографиях, где он обосновывает методы и методику социального исследования. Не случайно некоторые из американских историков социологии полагают, что Лазарсфельд известен не столько своими собственными теоретическими взглядами, сколько оценкой, данной им другим ведущим теоретиком американской социологии, продолжателем дела Парсонса - Робертом Мертоном^.
В своей классической работе "Социальная теория и социальная структура" Мертон отмечает, что он уточнил многие из своих теоретических положений благодаря тому, что на всем протяжении ее написания спорил с Лазарсфельдом^. И поясняет: ему был очень удобен в этих целях скептицизм Лазарсфельда по отношению к социологической теории, его однозначная ориентация на эмпирические исследования как основной источник достоверной информации об общественных процессах. Подобная оценка вроде бы вполне подтверждает сложившуюся репутацию Лазарсфельда как ученого-эмпирика, "отца" эмпирических исследований, одного из основных теоретиков, методологов буржуазного эмпиризма.

В отечественной социологии сложилось представление о Лазарсфельде как об авторе новой методологической концепции эмпиризма^. И это вполне заслуженная репутация. Лазарсфельд развил позитивистский натурализм, впервые сформулированный Огюстом Контом, и благодаря этому сделал его применимым к эмпирическим исследованиям в социологии 30-40-х гг. нашего века. Правда, несколько трудно согласиться с мнениями наших коллег, будто центральный гносеологический постулат позитивизма - субъективно-идеалистическое истолкование процесса познания - был главной идеей, заимствованной Лазарсфельдом у Конта. Думается, он был равнодушен к гносеологическим проблемам социологического познания. У Конта Лазарсфельда, несомненно, привлекали больше идеи единства общества и усиленная аргументация необходимости изучения общественных процессов при активном использовании методов социальных и физических наук. Неоднократно повторял он и мысль Конта о ценностной нейтральности социальной науки.
Это не мешало ему потом достаточно определенно ориентироваться на заказчика эмпирических исследований, на составление моделей прогноза социальных процессов для этого же заказчика, что само по себе предполагает отнюдь не нейтральный, а, наоборот, достаточно субъективистски ориентированный подход к общественным процессам, попытку формирования их в направлении и форме, угодных заказчику.
Лазарсфельд в качестве двух главных целей методологии называл: а) экспликацию, т. е. объяснение социального процесса; б) критический анализ теории и дробление ее на исходные постулаты, которые могли бы быть использованы в качестве логической ориентации эмпирических исследований. Его методология

134

ориентирована на изучение самого процесса исследования больше, чем на организацию эмпирического анализа. Поэтому правы историки, считающие, что он явился предтечей социологии. Последняя обозначила себя во вторую половину XX в. преимущественно как теория организации эмпирических исследований. В данном вопросе Лазарсфельд - за свободу "потока исследований". Он не желал разрабатывать методику ранжирования, классификации, упорядочивания вытекающего из этого потока исследований моря социологических фактов. Ныне методологию Лазарсфельда больше ориентируют на разработку таких принципов упорядочивания его последователи - Г. Блейлок, Г. Зеттерберг и другие.
Думается, верно говорить об "умеренном эмпиризме" Лазарсфельда. Он не полностью отрицал значимость социологической теории, а полагал ее полезной лишь в той части, где она может служить исходной методологической основой эмпирического исследования. Это скорее всего теория среднего радиуса, как она сформулирована Р. Мертоном. Именно на основе теории Мертона Лазарсфельд сформулировал систему взаимосвязанных переменных. которая, верифицируясь конкретно-историческим, конкретносоциологическим исследованием, может служить лучшему пониманию отдельных проблем общества.
Всюду, где речь заходила о социальных проблемах, Лазарсфельд, как и большая часть его современников, полагал главными проблемы отклоняющегося поведения.
Ему принадлежат утверждения об обществе как автономном развертывании свободных процессов производства и воспроизводствч, которые могут быть подвергнуты изучению для установления различных переменных, уточнения их динамики, и вычерчивание на этом основании вероятностных линий развития процессов ^
Этот подход сближает Лазарсфельда с Парсонсом несмотря на все кажущееся различие исходных позиций. Несходство базируется на представлениях, давно сформулированных историками социологии, будто Парсонс анализировал общество только на высшем уровне абстракции, а Лазарсфельд - только с помощью голого эмпирического факта ^ Все далеко не так просто. Даже если и существуют эти линии социологического анализа, они непременно взаимно влияют друг на друга.

Теория никогда не может быть равнодушной к новой фактуре и непременно отреагирует на нее новыми концептуальными образованиями. Другое дело, что они возникают не сразу и не прямо, а опосредованно, может быть, не столько в самой социологической теории, сколько в смежных областях. И наоборот, сама природа добывания эмпирических фактов, методика их объяснения, классификации, выбор основных отраслей и сфер применения социологических исследований всегда зависят от господствующих теоретических представлений на данном этапе.
Синтез теории и эмпирического исследования неизбежен, даже если совершается не силами самой социологии. Так или иначе их единение происходит в сфере культуры - ценностных ориентаций
людей, информационного багажа, которым пользуются руководители общества при принятии решений, а также в мировоззренческих стереотипах и стандартах поведения, распространяемых средствами массовой информации в качестве общепринятых норм, накоплении объема и повышении качества 'социальной информации, доступной на уровне теоретического и обыденного сознания.
Автор разделяет оценку Лазарсфельда как наследника и продолжателя позитивистских подходов к обществу. Позитивизму была свойственна реальная постановка познавательной задачи как обеспечение взаимосвязи единичного и общего в социальной действительности. Эмпирические исследования, проводимые под руководством Лазарсфельда и на основе его методологии, всегда ставили своей задачей набор фактуры, способной иллюстрировать как единичное, так и общее. И в этих двух направлениях исследования он оставил разнообразный, хотя и противоречивый, эмпирический материал. Если Лазарсфельд и не успел его теоретически обобщить, нет сомнения, что за него это сделает кто-нибудь другой. Уже сегодня это делается новыми поколениями западных социологов как в Соединенных Штатах Америки, так и в странах Западной Европы, Латинской Америки и т. д.
В отечественной литературе Лазарсфельд часто представляется как социальный бихевиорист, последователь Дж. Ландберга. Думается, что на этот вывод повлияли в основном попытки классифицировать социологию США Питиримом Сорокиным.
Лазарсфельда, как отмечалось выше, интересовало не само поведение индивида как таковое, а социальный процесс, являющийся результатом этого поведения. Можно считать, что Сорокин ошибался, безоговорочно относя Лазарсфельда к бихевиористам. Лазарсфельд фиксировал социальный процесс в тщательно отобранных переменных, тормозил динамику самих переменных, ибо иллюстрировал их эмпирически добытым фактом, который сам по себе статичен в единстве и множестве. Какой же тут бихевиоризм?
Мы не всегда хорошо представляем себе последствия одностороннего обозначения опасностей эмпиризма. Как и всякая методика интерпретации данных, объяснение теоретических положений эмпирическим фактом имеет как преимущество, так и недостатки. Факт иллюстративен, но не- полон. Полнота обеспечивается только установлением взаимосвязи фактов друг с другом, определением силы их влияния друг на Друга, воздействия социального процесса на эволюцию фактов и выстраивание их рядов. Эмпирические исследования, охотясь за фактом как главным инструментом иллюстративности, часто отказываются выстраивать их во взаимосвязанные ряды, устанавливать закономерность их собственной эволюции, прояснять многообразие их связей с социальной действительностью. Логика взаимодействия добытых фактов и динамики социальной действительности не тождественны.
Исходя из сказанного, следует считать Лазарсфельда не столько специалистом по количественным методам в социологии, сколько по методологии, организации крупномасштабных эмпирических исследований, автором глубоко теоретических обоснований эмпиризма, специалистом по интерпретации фактических данных. Так называемые количественные методы в социологии не сумели вычленить себя как отдельное целое, самостоятельная часть социологического знания и инструментария. Количественные методы и статистические анализы так или иначе присутствуют во всех эмпирических исследованиях, и попытка выделить их в отдельную самостоятельную группу в лучшем случае условна.

Сам Лазарсфельд тоже претендовал на нечто большее, чем па роль организатора эмпирических исследований или автора количественной методики. Возьмем лишь одно из многих данных им определений социологии: "Социология служит отдушиной для академического ума, жаждущего практического действия, будь оно на уровне подбрюшья общества или на уровне великого эволюционного преобразования. Ее специфические перспективы и методология разоблачают сущность мира, и если ими пользоваться умело, то они разбивают даже иллюзии практических действий" ".
Значит, Лазарсфельд был все-таки за то, чтобы социологией заиимались академические умы, стремившиеся обогатить ее эмпирической фактурой, а отнюдь не подменяли теорию эмпирикой. Правда, его ориентация на проблемы и проблемный анал.из общества исключали универсальность и всеобъемлемость такой фактуры, поэтому ясно, что академические умы он хотел направить больше на лечение социальных проблем, нежели на объяснение процессов и вскрытие глубинных вопросов общественного бытия.
В' ходе разработки методологического обоснования эмпирических исследований Лазарсфельд сформулировал ряд нетривиальных теоретических постулатов. Один из них вошел в социологию под названием "модель латентной дистанции Лазарсфельда" ("latent distance model"). Капитализм - общество возрастающей свободы личности, в этом его основание и цель движения. Но чтобы цель была достигнута, необходимо изучать, движение и постоянно корректировать его. Эта модель латентной дистанции представляет собой гипотетическую систему социальных связей, которая формулируется для организации эмпирического исследования.

Она очень полезна для упорядочивания не только самой программы исследования, но и получаемого фактического материала. Например, модель помогает установить линии, по которым можно распределить все ответы и всех отвечающих на основе то ли их отношений, то ли конкретно-практических предпочтений, то ли ценностных систем. Этот подход в целом получил название латентно-структурного анализа, считающегося разновидностью факторнего анализа,
На самом деле в этой модели латентно-структурный и факторный анализы получают шаг вперед, потому что сама модель становится стимулом, существенно определяющим ход исследования. Если гипотетическая система взаимосвязей выстраивается по определенным линиям до начала поступления эмпирического материала, то она безусловно становится фактором давления на исследователя и ориентации его в строго заданном направлении. Это значит, что он ищет материал, не столько всесторонне иллюстрирующий это направление, сколько подтверждающий его, ибо модель становится своего рода нормативной системой координат, в пределах которых может двигаться исследователь.
Если модель выстраивается уже по получении конкретных эмпирических результатов, она тоже оказывает заметное влияние на их интерпретацию, но не столь интенсивное, ибо позволяет отвлекаться от одних сторон социального поведения и процессов, предc^aвляющиxcя менее важными, и переключаться на другие стороны, которые представляются более важными. Не всегда эта оценка важности и неважности социальных процессов может подтверждаться последующими событиями. Но экспликацией задается определенная норма, служащая ориентацией не только исследователям, но и тем, кто знакомится с результатами 'исследований.
Интересно, что число классов отношений, которые гипотетически выстраивал Лазарсфельд в своих моделях до начала исследований, всегда было на единицу больше исследуемого предмета и подхода. Лишняя единица объявлялась "латентной". Туда отправляли все факты или ответы, не умещавшиеся в основную модель. Благодаря этой методической уловке, Лазарсфельд рассчитывал "няНти" латентную социальную суть.
Таковой он считал признаки, параметры поведения, социальные роли, которые исполняет член официальной организации и которые внешне считаются для него вторичными. Лазарсфельд понимал что вторичные роли оказывают влияние на основные, официальные функции, и, замеряя объемы этого влияния, хотел установить, насколько скрытые особенности социальных отношении способны повлиять iHa открытые официальные социальные процессы.

Одним из первых в американской социологии он сформулировал количественные параметры влияния национальных, религиозных, личностных особенностей на исполнение социальных ролеП. Особенно внимателен к ним был при изучении социально отклоняющегося поведения. Там латентные факторы, выпадающие из- под официальных программ социального контроля, являлись, по его мнению, такими, устранение которых могло бы серьезно подрубить социальную основу отклоняющегося поведения.
В стремлении прийти от фиксации социальной патологии в ее видимых и невидимых проявлениях к попыткам ее регуляции Лазарсфельд опять близко подходит к теоретической установке Парсоиса на обеспечение стабильности социальной системы, оздоровление ее функций. Это не удивительно. Можно сказать, что такова целевая ориентация всей американской социологической теории. Эмпирические исследования, безусловно, в разной степени, но неизменно руководствовались этой основной теоретической установкой, ибо постоянной мотивацией проникновения социологовэмпириков во все процессы социального бытия было установление их природы, определение функции и последующее выведение рекомендаций по их совершенствованию.
Социологическая теория и эмпирические исследования, развивавшиеся в США в' середине XX столетия, хотя и имели основание быть неудовлетворенными друг другом, но достаточно соответствовали один другому как в ценностных ориентациях, так и с точки зрения социальных задач, возникающих перед ними в ходе общественного развития. Об этом следует всегда помнить, ибо теоретических установок "нейтральной" социологической теории никогда буквально не придерживались ни ее классические представители, ни социологи середины XX столетия, ни тем более активно работающие сегодня.
Социологической теории вредна беспристрастность. Жизнь классов, социальных групп, поведение индивидов нельзя рассматривать отрешенно от их жизненных мотиваций, ориентаций и потребностей, не проникая в их ценностный мир я не проникаясь им. Каждый исследователь в той или иной мере - раб ценностных ориентаций своего социального круга и происхождения. Он выдает их чрезмерным вниманием к тем процессам, которые интересуют его социальный класс или группу, которые способны обслужить его жизненные потребности, и наоборот - уменьшенным вниманием к тому, что не касается непосредственно его жизненного уровня.
Такая вроде бы "слабость" исследователя является на самом деле его силой, потому что через эту пристрастность он выдает свою заинтересованность. Избежать ее пока обществоведам не удавалось нигде. Это хорошо понимал Лазарсфельд, поэтому и рекомендовал в своих методологических разработках постоянно устанавливать не только мотивы поведения людей, но и латешиыс намерения, привязанности самих исследователей, за что его критиковали некоторые буржуазные социологи. Олвин Гоулднер, например, упрекал за то, что Лазарсфельд равнодушен к открытым (в отличие от закрытых) "латентным" функциям общественных процессов или к так называемой "организационной сути" ^
Действительно, от своей концепции модели "латентной дистанции" Лазарсфельд естественно переходил к концепции "латентной социальной сути". Одно 'взаимосвязано с другим. Смысл был^ ясен: раскрыть не поддающиеся фиксации обыденным сознанием, невооруженным глазом общественные процессы, которые если нс являются основополагающими кирпичиками социального поведедия, то помогают понять многие из его результатов.
Эти методологические установки оказались чрезвычайно плодотворными. Они направили эмпирический анализ в области, ранее считавшиеся недоступными для науки.
Святая святых мотивации человеческого поведения, личностные установки, скрытые аргументы и склонности, индивидуальные пороки, страсти'-все оказалось в поле зрения социологов, социальных психологов, культурантропологов, антропологов. Это расширило фактуальную базу человеческих ориентаций, помоглонайти ряд из ранее необъясненны-х и необъяснимых сторон человеческого поведения, прояснило многие из закономерностей становления человеческих мотиваций. За это признательны Лазарефельду многие из буржуазных исследователей и сегодня. Он осовременил некоторые из радикальных установок социал-бихевиоризма, сводящего всю человеческую мотивадию к инстинктам инеобходимости обслуживания их потребностей, вскрыл социальную природу самих инстинктов, взаимосвязь ограничений и нормативных установок, заложенных в психике человека, и их влияние на действия и формирование потребностей людей, разглядел в социальной сути человека намного больше, чем о ней знали до этого ".

На этой методологической основе в 50--60-е гг. Лазарсфельди его последователи начали активно вторгаться в различные области социального поведения. Эмпирические исследования представляли не просто богатый фактический материал, они помогали делать конкретные рекомендации лицам, социальным организациям и группам, заинтересованным во влиянии на это поведение, в использовании его для тех или иных общественных приоритетов. Так, изучая электоральное поведение американцев, Лазарсфельд и его исследователи установили, что чем больше избирателей подвергается накануне выборов социально-психологическому давлению, тем меньше их интерес к президентским и иным выборам '°.
Это, казалось, бы, простая методологическая установка, но, будучи верифицированной средствами эмпирического исследования, она становится весьма важной политической ориентацией. На ее основании выстроено целое дерево политической стратегии. В ходе избирательных кампаний американские политики активно используют социально-психологическое давление для того, чтобы обеспечить равнодушие .избирателей к тому или иному кандидату, который по разным причинам недостаточно популярен, умело дают возможность передышки в избирательных кампаниях накануне самих выборов, чтобы избиратели отдохнули от них, набрались сил и приняли для успешно выступающих кандидатов активное участие в выборах.
Это тонкая стратегия. Одно дело, когда такая установка фиксируется на уровне обыденного сознания. Она представляется вроде бы банальностью. Другое дело, когда она; обоснована эмпирическими исследованиями. Тогда и сама интерпретация психологической усталости или активности избирателей принимает множество различных оттенков, переходных состояний, прямо выходящих на программу избирательной кампании; ее ритм умело наращивается тогда, когда избиратели фиксируются как достаточно отдохнувшие и способные воспринимать лозунги кандидатов, и замедляются темпы, когда в кампаниях наблюдается явный перебор.
Лазарсфельду принадлежит формулировка понятия "кодификацли коррелятивного процесса". Она имеет большое значение для интерпрета-ции получаемых эмпирических данных. Одно из
направлений этой интерпретации фиксирует значимость полученных данных для тех или иных теоретических предпосылок, другоедщет систематические эмпирические обобщения в самых различных сферах человеческого поведения. Это и есть кодификация. Так, изучая поведение индивида во время избирательных кампаний. реакцию на безработицу, семейные ответы на кризисное состояние, можно кодифицировать эти отношения по группам и на их основании не только вычертить основные тенденции в социальном поведении на ближайшую перспективу в зависимости от развития общественного процесса, но и дать совершенно конкретные рекомендации-как избежать крайних вариаций в пределах этой кодификации. По всем этим направлениям Лазарсфельдом накоплен огромный опыт. Свои исследования он начал еще во время второй мировой войны с целью более эффективной пропаганды на противника и продолжал их практически до конца своей жизни".
Программы подобного целеустремленного изучения с заранее заданными целями, отдельных проявлений, направлений поведения групповых реакций, межличностпых отношений индивидов были фактически начаты впервые. Они всесторонне развиваются и в настоящее время. Причем прерогатива их проведения давно уже перешла от социологических организаций в крупные деловые частные фирмы, изучающие спрос, потребности, поведение потребителей, возможности управлять вкусами, исходными оценками, ценностными ориентациями и т. д.
Лазарсфельд, конечно, не мог предвидеть размаха подобных исследований, но он ясно чувствовал их опасность. Источником отклоняющегося поведения он вполне основательно считал конфликт между культурными целями и возможностями их достижения с помощью институциональных, официальных средств. Независимо от характера или оправданности самих целей и потребностей недостаточность институциональных средств их удовлетворения чрезвычайно беспокоила его, ибо он видел в этом основную причину появления общественной анемии, напряжения, неудовлетворенности, непременно сопровождающих кризисные этапы развития общества.

Лазарсфельд неустанно подчеркивал необходимость гибкости общественных структур, способности варьировать свои стереотипы и стандарты, отвечать на всякую общественную инициативу, создавать возможность ее проявления. В общественную иницнати{"'- он включал даже различные формы некомфортпого, а то и откоовенно криминального поведения, полагая, что будет лучше, сс.!ч общество предоставит под своим контролем возможность кр.минального поведения, тем самым создаст своего рода социальный клапан для выхода излишней энергии, чем оставит его неудовлетворенность без внимания, позволит ему накапливать взрывной потенциал в том или ином месте общественной структуры 'Л
В организации социологического исследования Лазарсфельд рассматривал как абсолютно необходимые три исходные основания: наличие субъекта, спонсора или заказчика предмета исследования. К концу своей жизни он особенно неистово ополчался против философии свободного предпринимательства, свободного потока социологического исследования, которое, по его мнению, мешало установлению истины, ибо истина должна быть всегда конкретна, должна иметь заинтересованное лицо или группу, способных ею воспользоваться. Как видим, от признания нейтральности социологического исследования, сделанного им в начале творческого пути, до поиска заинтересованного субъекта, потребители социологической информации, к которому он пришел в конце жизни, дистанция огромного размера. Лазарсфельд прошел ее всю. Все чаще он настаивал на необходимости поиска спонсоров социологических исследований, не замечая, что подобная установка закладывает традицию откровенной апологетики.
Ведь если программа и планирование эмпирического изучения начинаются с поиска заинтересованного лица, то само собой разумеется, что заказчик начинает диктовать основные задачи исследования, ориентировать на желаемые результаты и предопределять рекомендации. Но конец объективности социологической науки почему-то не волновал Лазарсфелыда, как не волнует он сегодня и большинство американских социологов. Их интерес сводится лишь к обеспечению максимальной эффективности социологических средств добычи фактического материала, чтобы с их помощью совершенствовать политические, социальные, экономические процессы, тем самым способствовать общественной стабильности. Такие установки в буржуазных публикациях по социологии общеприняты.
Вез это приводит к достаточно очевидному выводу о консервативном характере эмпирических исследований и социологической теории в США, других капиталистических странах. После смерти таких классиков американской социологии, как Лазарсфельд, Парсонс, Миллс, 70-80-е гг. не отмечены появлением новых оригинальных теоретических концепций или каких-то новых уровней, достигнутых эмпирическими исследованиями.
Буржуазная система динамична в материальном производстве и консервативна в духовной деятельности. Большая часть новаций имеет прикладной характер, ставит целью обеспечение конкретных узких задач повышения производительности или эффективности тех или иных социальных производительных систем. Фундаментальная социологическая теория, как и методологические обоснования эмпиризма, развивается слабо. Создается впечатление, что отцы-основатели социологии были своего рода могиканами социологической теории, превзойти которых не пытается никто. Это дает основание надеяться на новый этап социологической активности, который, возможно, приведет к переориентации социологии как науки об обществе, к уточнению характера эмпирических исследований и к измененной целевой ориентации исследовательских программ.

142

Лазарсфельд, другие известные буржуазные социологи середины XX столетия хорошо осознавали опасность консервации теоретических установок и положений, выработанных в конце XIX - начале XX в. Они непрестанно обращались к исходным теоретическим формулировкам конца XIX 'в., пытались дать целостную картину социологической теории. Лазарсфельд, в частности, оставил немало идей, помогающих нам достаточно ясно понять его представления о социологии как науке и ее месте в системе Других наук.

Он написал для ЮНЕСКО целый раздел в многотомник "Главные тенденции исследований в социальных и гуманитарных науках", посвященный социологии. Достаточно ясно представляя себе пути и перепутья социологических 'исследований в свое время, Лазарсфельд писал, что социология в середине XX в. успела пройти три этапа: 1) разрозненная социологическая активность, направляемая социальными потребностями и очень часто предпринимаемая непрофессионалами; 2) профессионализация социологии, которая свершилась благодаря развитию и применению все более утонченной и специализированной техники исследований (имеется в виду прежде всего эмпирическая социология и методология, разработанная им самим); 3) кодификация основного социологического материала, способная выводить его и на рекомендации к социальному действию, и на обогащение социологической теории '^
Весь объем имеющейся социологической информации, социологического знания Лазарсфельд делил на макро- и микросоциологию. Последняя] представляла собой всю методологическую разработку эмпирических исследований, с которой мы познакомились выше, и весь объем эмпирических исследований, которые ведутся широким фронтом ныне, несмотря на их значительное сокращение по сравнению с серединой века.
Интересно рассмотреть и понятие Лазарсфельдом макросоциологии, ее структуры. К ней он относит не столько общесоциологнческую теорию, которую размещает где-то на стыке между собственно социологией и философией истории, сколько разработку единой системы макросоциологических переменных, способных обеспечить, как он называет, "глубокое чувство общности". Какой-нибудь серьезной теоретической проработки этого чувства общности он не дает, но утверждает, что исходным его началом являются чувства семьи '*. Это несомненно очень интересная теоретическая парадигма, предполагающая синтез социально-политических, социально-антропологических начал общественного процесса, их равномерное "переливание" из одного в другое. Не давая сколько-нибудь углубленного разъяснения этому подходу, он просто иллюстрирует значимость каждого из названных компонентов эмпирическими исследованиями, проведенными в разных капиталистических странах. Что касается исходных макросоциологических предпосылок, то он считает таковыми общественные противоречия, системы ценностей, "сегментацию" систем и, нако143

нец, организацию. Эти четыре макросоциологических варианта переменных названы нами выше, Лазарсфельд полагает, что этих "вариантов" переменных совершенно достаточно, чтобы составить целостное макросоциологическое представление об обществе. Подчеркнем, что это опять же не единая общесоциологическая теория общественного процесса, а только теоретическое представление об обществе. На его основе он считает возможным вывести несколько уровней объяснения общественной жизни.
Первый-стереотип "простой линеарности". Под ней он разумеет выстраивание длинных рядов социальных переменных, состоящих из фактов, непосредственно объясняющих Друг друга:
один из них дает повод другому.
Второй-"стратегический тип". Его Лазарсфельд не вычерчивает как социологическую кривую возможного общественного процесса, а поступает наоборот: предлагает взять поведение отдельного индивида и вычертить социологическую кривую его мотявов, затем соотнести их с выросшими на них потребностями и измерить уровень удовлетворенности последних. Из вычерченной кривой степени удовлетворенности потребностей будут ясны способность общественной системы удовлетворять общественному поведению индивидов, наличие вскрытых или открытых конфликтных областей, очагов неудовлетворенности.
Третьим способом социологического объяснения Лазарсфельд называет "скечи диалектического объяснения". Из полученной кривой возможного общественного процесса выбирается несколько основных моментов, характеризующих те или иные срезы общественной функции, и им дается истолкование. Систематика и классификация социального поведения и социальных процессов, как видим, заканчиваются апологетикой: не то, чтобы это было чистое их оправдание, а лишь предотавленне в качестве единственно возможных и неизбежных. От такого примитивизма теоретические парадигмы буржуазной социологии уже давно уклонились. Но в самом объяснении есть признание его нормальности. И эта "нормальность" представленного, но не доказанного и является пдной из черт современной западной социологической теории. обусловливающей их экспликативную, а откровеннее-апологетическую функцию.

Объявляя все происходящее нормальным, поддающимся социологическому объяснению и социологическому управлению, буржуазные теоретики пытаюся создать иллюзию управляемости, п)п1;ав1:мостн происходящего. Во многом это действительно так. Но }".") многом это объяснение неверно, ибо общество представляется завершенным целым, в котором уже не может возникнуть !;икг..) нового, непредвиденного, нестандартного. Возможно, в
^cv' действительно кроется теоретическое предчунствие стацноп.чр^ости общественней системы, которая набрала апогеи своего развития и в качестве перспективы просматривает только более или менее длительный упадок. Но, вероятно, все ие так просто, ибо упадок никогда не совершается как единый линейный процесс.
Наряду с ним бывают и взрывы общественной активности, и общественной производительности. Поэтому с точностью никогда нельзя понять - начало ли это упадка и екончательного исторического обесценения той или иной общественной системы, или это сложный процесс ее переориентации и саморегуляции, который
способен вывести ее на новые уровни. Такова неисчерпаемость социальной диалектики.
Содиология тем и отличается от прогностики, что не пытается предсказать общественные процессы на далекую перспективу, а лишь старается сформулировать теоретические постулаты, верно
отражающие основные направления общественного движения, проиллюстрировать их конкретным фактическим материалом. Можно сказать, что благодаря методологии Лазарсфельда попытка эмпирического объяснения общественного движения получила довольно широкое распространение, оказала существенную услугу в социологической теории, так как привела к уточнению многих из ее постулатов.
Примечания
1. Lazars f eld P., Sewell W. H. \V ilensky H. L. The Uses of Sociology. N. Y.. 1969. P. 233-255.
2. Chinoy F. Society. An Introduction lo Socio'logy. N. Y" 1969. P. 21.
3. Merton R. Social Theory and Social Structure. N. Y.. 1969. P. 21.
4. История буржуазной социологии первой половины XX века. М.. 1979. С. 50-53.
5. Lazarsfeld P.,OberstallA. Max Weber and Empirical Social Research // American Sociological Review. 1965. Vol. 30. N 2. P. 190-195.
6. История буржуазной социологии первой половины XX века. С. 50-53.
7. Lazarsfeld P., William H. The Uses of Sociology, N. Y., 1961. P. 77.
8. Administrative Quarterly. December 1975. P. 12-13.
9. Modern Dictionary of Sociology. N. Y. 1969. P. 213, 217.
10. Lazarsfeld P. F., Berelson B., Gaude t H. The People's Choice. N. Y.. 1944. P. 56-64.
II. Paul Lazarsfeld and Robert Merton. Studies in Radio and Film Propaganda//Transactions of the New York Academy of Science. Series 1. 1943. P. 58-79.
12. Berelman D" Lazars feld P. F., McPh er W: W. Voting. Chicago., 3954. P. 58-79.
13. Main Trends of Research in the Social and Human Sciences. Part 1: Social Sciences. Mouton/UNESCO. Paris- The Hague, 1970.P.61-160. 14. Ibid. P. 79-81.
Г. Фотев

ГЕРБЕРТ БЛУМЕР: СИМВОЛИЧЕСКИЙ ИНТЕРАКЦИОНИЗМ
Герберт Блумер - один из наиболее ярких представителей символического интеракционизма, в 30-х гг. он впервые использовал этот термин '. Блумер сам признается, что данный неологизм не слишком удачен, но он уже закрепился и давно не 'вызывает никаких возражений. Иначе обстоит дело с идейным течением. Обсуждается вопрос о правомерности говорить о символическом интеракционизме как о достаточно гомогенном направлении. Некоторые авторы усматривают различные и весьма различные, в некотором смысле даже исключающие друг друга варианты символического интеракционизма. Во всех случаях, версия, созданная Блумером, является одной из самых оригинальных и значимых в качестве социологической перспективы.
Парадоксально, что имя Блумера не присутствует в ряде представительных справочных социологических изданий, а сведения о его жизненном и творческом пути весьма скудны. Это не был особенно плодовитый автор. Фактически у него 'нет значительных монографических исследований^. Основные идеи он обосновывает и развивает в отдельных статьях и материалах, выходящих первоначально в различных журналах и сборниках. Как автор, он в некоторой степени напоминает своего знаменитого предшественника -.! учителя Джорджа Герберта Мида. Стиль мышления Блумера отличается красивыми инвенциями. Мысль его также обладает красивыми и привлекательными прозрениями. У этого автора есть гуманистическая чувствительность, т. е. он не желает жертвовать своими, восприятиями живой человеческой реальности за счет респектабельности "бездуховного сциентизма в социологии"". О такого типа мыслителях говорят, что они ставят больше 'вопросов пли дают больше обещаний, чем решений, и не наводят порядка Е хаосе идей.
Герберт Блумер родился 7 марта 1900 г. в Сент-Луисе (шта-i Миссури). Он изучал социологию в Чикагском университете, когда этот университет являл собой ведущий центр американской социологии. После окончания университета он остался в нем работать сначала инструктором, затем ассистентом, в 1931-1947гг.- доцентом, с. 1947 по 1952 г.-профессором социологии.Затемон- профессор и руководитель кафедры социологии Калифорнийского университета в Беркли, в 1959 г.-директор Института социальных наук. С 1942 по 1953 г. он является редактором известного журнала-"American Journal of Sociology". Блумер вместе со своими близкими сотрудниками, единомышленниками и последователями создает школу символического интеракционизмавступившую в серьезные разногласия с так называемой Айовской
школой во главе с М. Куном, начиная с интерпретации наследия Мида и вплоть до основных критериев научности и эвристичности в перспективе символического интеракционизма. Сравнивая школы Блумера и Куна, можно законно поставить вопрос: есть ли вообще основания говорить об общем историческом идейном источнике и единой парадигме символического интеракционизма?*.
Возникновение и формирование символического интеракционизма Блумер связывает с творчеством различных мыслителей, обладающих, однако, большим сходством в том, что касается самой общей ориентации при изучении человеческих групп. Речь идет об авторах типа Джорджа Герберта Мида, Джона Дьюи, Уильяма Джемса, Уильяма И. Томаса, Роберта Е. Парка, Чарльза Хортона, Кули, Флориана Знанецкого, Джеймса Марка Болдуина, Роберта Редфилда, Льюиса Вирта^. Среди этих мыслителей первостепенное значение он отводит творчеству Мида. Особенно ценными он считает ряд имплицитных идей, и одну из главных своих задач усматривает в их раскрытии, систематизации и развитии.

Переплетение философских, психологических (социальнопсихологических) и социологических тем и проблем в творчестве Мида определяет продуктивность его поисков, ряд оригинальных находок. Вместе с тем остается ощущение неясности, недостаточной экспликации смысла отдельных теоретических утверждений и связей между ними. Видимо, сам Мид не осознавал социологического значения своих идей, и, наверное, изучающие социологию студенты, среди которых в свое время был и Блумер, посещавшие его лекции по социальной психологии, лучше чувствовали социологическое эвристическое их значение. Блумер ставит перед собой задачу реконструкции в систематическом виде и разработки именно социологической перспективы в мышлении Мида, называя ее символически-интеракционистской в целях отграничения ее от других интеракционистских ориентаций и утверждения в качестве основной парадигмы в американской социологии.

Он формулирует основные теоретико-методологические предпосылки символического интеракционизма:
1 ) люди действуют в отношении вещей на основе смыслов (meanings), которыми располагают о них. Например, белый лист на столе является чем-то, на чем человек может записать свои мысли, яблоко-чем-то, что можно съесть и т. д. Каждое человеческое действие отличается учетом специфического смысла соответствующих вещей;
2) смысл любой вещи, попадающей в поле зрения человека, вытекает или возникает из социологических взаимодействий, в которые человек вступает с другим человеком. Смысл не присущ вещам самим по себе и не является неким чисто индивидуальнопсихическим феноменом, полностью приписываемым субъектом внешним вещам. Он возникает во взаимодействии и вписывается в него, вот почему по своей природе является социальным феноменом. Это понимание смысла вещей имеет фундаментальное
10* 147
значение для мышления Блумера. Любой смысл задан и преобразуется благодаря процессу интерпретации, который человек осуществляет, манипулируя вещами, с которыми сталкивается в повседневной жизни. В этом смысле социальный процесс немыслим без внутренне присущего ему процесса интерпретации. При таком положении вещей одной из главных задач социологии является исследование способов практического осуществления людьми в рамках их социальной жизни интерпретации смысла вещей". Природа социальной жизни требует основного пересмотра категорий, используемых социологией. И Блумер считает, что как раз в этом отношении социология может взять из творчества Мида исключи1ельно ценные идеи и ориентиры.
Блумер задается целью эксплицировать и придать стройный вид социологической теоретической схеме человеческого общества, содержащейся, по его мнению, в творчестве Мида. С этой целью сосредоточивает свое внимание на разработанных Мидом категориях: "Я" (Self), "социальное действие", "социальное взаимодействие". "объект", "совместное (коллективное) действие" "'.
Блумер подчеркивает, что в противовес широко распространенному в социологии мнению о человеке как о деятеле, обладающем устойчивой структурой, на основе которой осуществляется его мышление, Мид рассматривает деятеля в процессуальном аспекте. Если, по традиции, личностная идентичность человеческого индивида сводится к так называемому "эго", организованной совокупности потребностей, мотивов, установок или интернализованным нормам и ценностям, то подход Мида подчеркивает рефлексивную сторону деятеля и обращает внимание на чрезвычайно важные следствия, вытекающие из взаимодействия человека с самим собой.
Это взаимодействие Блумер иллюстрирует следующим обратом: "Каждому из нас знакомы такого рода действия, когда человек сердится на самого себя, противопоставляет себя себе, гордится собой, спорит с собой, старается отстоять свое мужество, говорит самому себе, что он должен "сделать то или иное", ставит перед собой цели^ вступает с самим собой в компромиссы или планирует, что он намерен сделать. То, что человек действует в отношении самого себя таким или сотнями иных способов, подтверждается обыкновенным эмпирическим наблюдением" ". Благодаря рефлексивности структурная определенность деятеля в ее качестве субъективно-объективной является в своей основе динамической; такое рефлексивное действие, утверждает Блумер, меняет как статус и 'характер структуры, так и процесс взаимодействия деятеля с самим собой-выводит его на первостепенную позицию^.

Этот механизм действителен и для взаимодействия человека с окружающей средой. Блумер обращает внимание социологов на то обстоятельство, что, прежде чем предпринять действие, деятель внимательно рассматривает повод, оценивает положение вещей на основе своего опыта, стремится выяснить смысл, связанный с

тем или иным смыслом, определяет существование реальных возможностей и направляет свое внимание на то, что вычленяется для него в качестве объекта '°. Он приходит к выводу, что с точки зрения символического интеракционизма 'деятель, будучи ключевой социологической категорией, проблематизируется и освещается, принципиально иным способом. Человека как участника символического взаимодействия нужно рассматривать не в качестве. фактора или одного из факторов, а в качестве конституирующегося и самоконституирующегося начала. И если все-таки мы используем термин "фактор", следует иметь в виду, что речь идет о .непрерывной проблематизации этого "фактора".
Интерпретация, как уже подчеркивалось, имеет центральное значение при символических взаимодействиях. Блумер указывает на то, что многие исследователи придерживаются мнения о наличии интерпретированного действия другого как средства осуществления взаимодействия с ним". Но лишь у Мида и в символическом интеракционизме эта проблема занимает подобающее место в социологической теоретизации. Взаимодействие не является просто комбинацией внешних и внутренних факторов. Если принять такую комбинацию и пренебречь интерпретацией или же недооценить ее, то тогда социальное действие, а также сам деятель переходят в ту или иную детерминистскую плоскость.
Блумер эксплицирует социологическое значение понятия действия в понимании Мида, делая акцент на освобождении от детерминистских предубеждений. В реальном социальном действии деятель прежде всего устанавливает то, чего он, в сущности, хочет, намечает цель, способ действия-, интерпретируя действия других, он мысленно охватывает ситуацию, в которой находится, занимает, так сказать, позицию и точку зрения других и дает себе отчет в том, как выглядят вещи с этих разных точек зрения. Все -"то, конечно, не означает, что действие, с учетом) рефлексий многоплановых условий, непременно основывается на правильной интерпретации и соответственно гарантированы адекватность и успех. Проблема в том, как в действительности конструируется и в чем заключается природа социального действия. Блумер считает, что точка зрения Мида дискредитирует разнообразные детерминистские подходы, имевшие место в психологии и социальных науках и манипулирующие физиологическими стимулами, органическими силами, или идеями, установками, нормами, ценностями, ролевыми и статусными требованиями, культурными предписаниями. тем или иным давлением со стороны институтов в обществе, социально-системными необходимостями и т. д. ^.
Другим большим вкладом Мида в социологию Блумер считает постановку проблемы социального взаимодействия в качестве взаимодействия символического. В рамках этого взгляда на социальное взаимодействие в центр внимания социологии вводятся интерпретация и дефиниция ситуации. С социологической точки зрения общество является символической интеракцией. С этих позиций остро атакуются все социологические модели мышления, придающие первостепенное значение социальным структурам общества и определяющие их в качестве базисных для социологической теоретизации.
Хорошо известно, что Герберт Блумер-один из непримиримых противников структурного функционализма. Принципиальным преимуществом символистско-интеракционистской социологической модели он считает рассмотрение творческой природы социальной реальности, способность охватить богатство человеческих объединений. Общество как символистская интеракция включает как кооперацию, так и конфликт, разногласие, как тесно сросшуюся идентификацию, так и безразличное отношение деятелей друг к другу, эксплуатацию и т. д. '^ Какими бы ни были разновидности отношений между деятелями, они, по Блумеру, принимают участие в их конституировании. Таким образом, символистский интеракционизм контрастирует с теми социологическими моделями, которые создают общую модель человеческого взаимодействия и соответственно аналогичную модель общества на основе отдельного типа человеческих отношений, а тем, самым они неизбежно впадают в односторонность и искусственные теоретические построения. Таким Блумеру является случай с Парсонсом, считающим первоначальной, коренной формой социального взаимодействия "дополняющиеся о/кидания" акторов ".

Аналогичным образом обстоит дело и в социологии, считающей базисным понятие конфликта, социологической модели, принимающей в качестве базисного понятие "консенсус" и т. д. Ограниченность этих и подобных моделей заключается, по Блумеру, в их связи с отдельным типом взаимодействий ^. Пафос Блумера понятен, и его острые .критические атаки имеют основания. Как структурный функционализм и конкретный образ общества в социологии Парсонса, так и "социология конфликта", или "конфликтная социология", страдают серьезной односторонностью и ограниченными объяснительными возможностями. Несмотря на все это, они приходят к более развитым и консистентным теоретическим построениям по сравнению с символистско-интеракционистской социологией в том виде, в каком она развита и представлена Блумером.
С позиций философии прагматизма Мид уделяет значительное внимание категории объекта и разрабатывает ее на более конкретном уровне. Блумер ставит перед собой задачу раскрытия значения разработки Мида в связи с данным понятием. С точки зрения символистского интеракционизма социальные объекты не являются чем-то самостоятельным и существующим само по себе. В реальной жизни люди непрерывно конституируют объекты. Стул, например, становится для человека объектом лишь тогда, когда человек отличает его в качестве чего-то, имеющего определенное значение для него. Это значение заключается в возможности его использования, возможности сидеть на нем. Если это значение не имеет места, а налицо какое-либо другое значение, тогда обязательно будет существовать другой объект, но не стул. Говорить об объекте безотносительно к субъекту и независимо от символистского взаимодействия, с точки зрения Блумера, абсурдно. Это, разумеется, имеет силу и в отношении социальных объектов.
Утверждения эти принципиально верны, но 'иначе обстоит деле с их осмыслением в философии прагматизма и у Мида. Так или иначе Блумер прав, пытаясь найти следствия для социологии в зависимости от способа рассмотрения и понимания природы социальных объектов. Интересна также идея об объектах как резульгатах. моментах социального процесса. Однако серьезный недостаток его позиции-искусственное противопоставление социального процесса и социальной структуры, молчаливая или явная переоценка субъективной стороны социального взаимодействия. Люди готовятся действовать, воздействовать на объекты, являющиеся таковыми благодаря значению, которое онк имеют для этих деятелей, но разве "значения", не попадающие в поле их зрения. все-таки не оказывают влияния на их взаимодействие?
Символический имтеракционизм Блумера недооценивает и прямо пренебрегает этим столь существенным обстоятельством в философском и социологическом плана.х. Воздействие на объект предполагает наличие организации, а не какой-либо непосредственной реакции. Человек рассматривает объект и лишь потом решает, действовать или не действовать по отношению к нему. Значащие объекты являются окружением деятеля: стимулы и конституированные сами по себе вещи не составляют этого окружения, Деятель как отдельный индивид или социальная группа не блокируется и детерминируется социальной средой, он преобразует мир объектов.
Другой центральной социологической категорией, по Блумеру, является коллективное (совместное) действие. Такового рода социальными действиями являются семейный ужин, свадебная церемония, игра, судебный процесс и т. д. Взгляд Мида дает возможность охватить в качестве коллективных действий как обыкновенное сотрудничество между двумя людьми, так и широкомасштабные совместные действия в рамках крупных организаций и институтов. Блумер подчеркивает, что коллективное действие фактически является фундаментальной, основной частью общества^. В перспективе символического взаимодействия деятелей находят общее поле действия, к которому причастен каждый отдельный индивид, вносящий вклад в конституирование коллективного действия. Последнее нельзя рассматривать в качестве суммы действий участвующих деятелей или надындивидуальной реальности, как, например, в концепции Э. Дюркгейма. Коллективное действие, в понимании Блумера, должно подтвердить процессуальный характер общества в противовес его представлению в качестве застыв;шей структуры. Таким образом, общество как процесс связывается с учетом способа связи многообразия индивидуальных и коллективных (совместных) действий.

На основе процессуальной природы коллективного действия делается вывод о необходимости при социологическом анализе -ставить во главу угла его генезис и развитие. Наряду с этим необходимо иметь в виду, что участники действия разделяют общую дефиницию социальной ситуации. Поскольку, однако, коллективное действие связано с разнообразными возможностями, оно сопровождается неуверенностью. Блумер обращает внимание на возможные варианты, та.кие. как вызов действия или отсутствие вызова; раз начатое действие можно остановить, его попросту могут остановить участники, может быть изменен и первоначально намеченный курс. Невозможно предварительно сказать, придут ли обязательно участники к общей дефиниции ситуации, не ориентируют ли они; своих действий на основе различных предпосылок и т. д. Как и в случае с индивидуальным социальным действием, символический интеракционизм Блумера отграничивается от детерминизма в социологии и делает акцент на неуверенность, случайность, изменчивость и другие подобные черты коллективного действия.

Деятельность любой группы, согласно Блумеру, можно рассматривать как коллективное поведение в той степени, в коториГее члены поступают сходным образом или же одинаково. В деятельности группы может присутствовать, в зависимости от ее характера, разделение труда и сочетание индивидуальных деятельностей. Сочетание выражает коллективный характер поведений. Это возможно благодаря общему пониманию и общим ожиданиям. Изучение коллективного поведения является центральной проблемой социологии ^.
Будучи современником и одним из главных оппонентов структурного функционализма, Блумер особенно сильно подчеркивает контраст между символическим интеракционизмом и концепциями общества как социальной структуры системы, использующих в качестве ключевых понятий социологического анализа статусную' позицию, социальную роль, социальную стратификацию, институциональную структуру, культурный образец, социальные нормы и т. ]Д. "Существуют такие вещи,--подчеркивает Блумер,-как социальные роли, статусные позиции, ранговые распределения. бюрократические организации, отношения между институтами, разнообразные условия власти, социальные коды, нормы, ценности и другие подобные. И они очень важны. Но их значение не заключается в некой застывшей детерминации действия или в затвердевшем существовании, их в качестве частей саморегулирующейся социальной системы. Наоборот, они важны лишь постольку, поскольку входят в процесс интерпретации и дефиниции, в результате чего образуются коллективные действия" ^.
Степень значимости перечисленных категорий находится в зависимости от ситуации, и того, что принимают во внимание у"ас'гники действия. Социологическая перспектива меняется весьма существенно. Блумер подчеркивает, что одно дело - рассматривать социальное взаимодействие как взаимодействие ролей, другое - учитывать то, что оно в действительности является взаимодействием между людьми, могущими при помощи интерпретаций придавать ролевым аспектам то или иное, большее или меньшее значение. Лишь при на-чпчии сильно ритуализованных отношениймежду людьми направление и содержание поступка можно объяснить при помощи ролей '^
Узловой проблемой в современной социологии и вообще в истории социологии, является проблема поддержки единстваобщества, его стабильности, характера и механизмов социального порядка. В западной социологии к подобным случаям относится выражение "проблема Гоббса". Блумер считает, что и по этой широко' обсуждаемой проблеме символический интеракционизм предлагает новые опорные точки и способ объяснения как социального порядка, так и социальной дезорганизации. Дело не сводится к детерминации на основе ценностей, конфликта и их дезинтеграции. или наоборот. Ключевым моментом является интерпретивное поведение человеческих индивидов и соответственно человеческих групп "°. И в этом случае проблема снова ставится в свете символического интеракционизма и механизмов.
Герберт Блумер выявляет ряд других социологических проблем типа социализации, социального контроля, социальной перемены, человеческой групповой жизни, социальной дезорганизации и других, объясненных символическим интеракционнзмом в новом свете.

Социологическая реконструкция идей Мида и модель символического пнтеракционизма, созданная Блумером. в ряде случаев.' довольно остро оспариваются в современной американской социологии. В отношении интерпретации идей Мида считается, что Блумер преувеличивает субъективно-творческие элементы в конструировании социальной реальности, а также индетерминизм в рассмотрении социальной ситуации, преграждая таким образом путь развитию теоретических понятий своего учителя в сторону их оп.ерационализапии. Иными словами, реконструкция идей Мида, предложенная Блумером, неадекватна и пренебрегает действительно перспективными сторонами творчества этого мыслителя"".
Некоторые из критиков Блумера считают, что Мид, в отличие от Блумера, остается верным идеалу "строгой" науки и этим в значительной степени обязан влиянию бихевиоризма. Подчеркивая, что версия Блумера ставит на первое место "спонтанность н индетерминацию" за счет более тесного связывания ситуационной модели, доведенной до крайности, с концепциями Томаса и Дьюи, Рендел Коллннз делает вывод, что перемена каждого института. представляется в виде революционного акта. Такой взгляд, однако. не мог превратиться в "доминирующую позицию в американской социологии" ^.
Джонатан Тернер находит ряд "существенных недостатков" в довольно многообещающей теории символического иптеракциони^- ма и, между прочим, заявляет, явно имея в виду версию Блумера: "Нередко символический интеракционизм содержит красивые заявления типа "общество является символическим взаимодействием", не уточняя при этом, какой тип эмерджентных структур создается, поддерживается и меняется, из каких видов взаимодей'ствий это состоит и в каком контексте"^. И далее: "Неясность между процессами взаимодействия и его социально-структурными продуктами приводит к тому, что символический интеракционизм
в своей основе состоит из голословных заявлений,.."^ Перечень критических атак против версии символического интеракционизма Блумера можно продолжать.
Разумеется, Блумер утверждает, что его собственная интерпретация Мида наиболее адекватна и последовательна, а что касается развитой социологической теоретизации в перспективе символического интеракционизма, ее нельзя измерять и сравнивать при помощи установленных стандартов, страдающих принципиальными недостатками. О чем идет речь? Блумер и его последователи противопоставляются как дедукгивистской стратегии в создании социологической теории, так и э-мпирико-индуктивистской стратегии, пренебрегающей, во имя дефинитивных понятий, подобно дедуктивизму, онтологической проблемностью эмпирического социального мира, т. е. процессуальным характером^ повседневного опыта, при котором необходимо
прежде всего выявлять использованные в символических взаимодействиях интерпретативные схемы деятелей, подвергать их проверке. Символическое взаимодействие, будучи спонтанным и индетерминистским, требует гибкой теоретизации. Преимущество широко распространенных в современной социологии теоретических стратегий - строгую дефинитивность понятий - Влумер считает их основной слабостью и бесплодностью в познавательном отношении. Согласно Блумеру, это так, потому что эмпирический мир представляется в качестве мира абстрактного, включающего
-"классовые объекты и отношения между этими классами"^.
Исходные утверждения, образующие те или иные теоретические схемы, имеют характер предубеждений, поскольку сформулированы без предварительного внимательного прониюновения в повседневный эмпирический опыт, а на основе изолированных эмпирических фактов проверяется истинность этих утверждений. Если утверждения и теории не верифицируются эмпирическими фактами, формулируются новые проблемы и аналогичным путем выдвигаются новые теоретические схемы. Таким образом, эмпирический социальный мир постоянно вмещается в искусственные абстрактные схемы, а специфическая проблематика социальной реальности типа социального взаимодействия все время не попадает в поле зрения социолога. Если снова использовать критическое высказывание Блумера по поводу онтологии социальной реальности, критикуемые теоретические стратегии представляют социальную жизнь в виде взаимодействия ролей, а не взаимодействия людей.

Позитивная программа Блумера основывается на так называемых "сенсибильных понятиях", т. е. социологическое исследование социальной реальности в качестве символического взаимодейставия использует "сенсибилизирующие инструменты" ^. "Сенсибилизирующие понятия" ггротивоположны дефинитивным, относящимся к общему в данном классе объектов. Сенсибилизирующие же понятия дают исследователю ориентацию на то, что может иметь для него значение. Иными словами, дефинитивные понятия предписывают, что искать в эмпирическом мире, а понятия, в понимании Блумера, являются направляющими, следовательно, дают возможность наполнять их конкретным содержанием в зависимости от специфики ситуации. Таким образом, первостепенную важность имеет сама теоретизация, не столько теория, сколько ее определенный результат.
Нетрудно заметить внутреннюю связь между теорией, методом и предметом социологии в концепции Блумера. Противопоставлелие процессуального характера социальной действительности ее структурным определениям, непрерывно меняющихся качественных характеристик - количественным измерениям связывается с отказом от операционализации теоретических понятий, использования количественных методов и измерений, твердых определений и соответственно с пониманием теоретизации в качестве непрерывного творческого процесса. На фоне некоторых социологических традиций типа, например, функционистской, сталкивающихся с очень серьезными трудностями при концептуализации социального изменения, идеи Блумера выглядят очень привлекательными, но их теоретические результаты весьма скромны. Версия символического интеракционизма Блумера не в состоянии выйг^ за пределы микросоциологического анализа и достичь социетальных уровней общественной жизни, и анализ этот как будто обречен остаться слишком фрагментарным и незавершенным.
Как некоторые уязвимые, так и сильные стороны символистско-интеракционистской модели Герберта Блумера просматриваются отчетливо при сопоставлении и сравнении с символистскоинтеракционистской моделью школы в Айове, возглавляемой М. Куном. Точка зрения Блумера яр.ко гуманистична, поэтому он акцентирует на методологической специфике исследований социальной 'реальности. Точка же зрения Куна отл.ичается сциентической ориентацией и преследует универсальные научные стандарты. Блумер пр'идает первостепенное значение пониманию, Кун твердо придерживается доказательства, операциональности теоретических понятий и практической полезности социологических исследовании. Блумер подвергает радикальной критике экспериментальные, инструментальные и количественные подходы, Кун полностью разделяет противоположную ориентацию, вырабатывающую максимально простые и технические процедуры исследования. Для Блумера первостепенное значение имеет процессуальная сторона социальной жизни, тогда как Кун дает приоритет структурным определениям взаимодействий и деятелей^. Нельзя сказать, что эти дилеммы преодолены современной^ социологией. Блумер ямеет определенную заслугу в обострении дилемм, что следует оценить в качестве положительного эффекта его смелых и решительных попыток поиска новых решений основных проблем социологии. И то, что его программа сталкивается с серьезными
трудностями, не может быть однозначным критерием несостоятельности поисков. Наоборот, это должно мобилизовать дальнейшие теоретические поиски возможного синтеза гуманистической № строго научной ориентации. Самая надежная перспектива в этом' отношении --диалектизация социологического мышления.
Примечания
\. Man and Society. N. Y" 1937.
2. Первые монографии Г. Блумера: Blumer Н. Movies and conduct. \. Y., 1970: Blumer Н., На user P.M. Movies, delinquency and crime. N. \.. i970.
3. Ritzer G. Sociological Theory. N. Y., 1983. P. 319.
4. Mettzer В. N., Petras J. W., Reynolds L: T: Symbolic Interaciionisnn: Varieties and Meanings. Routledge and Kegan Paul. London, 1975.

5. Blumer Н. The Methodological Position of Symbolic Interactionibrn /,' Blumer Н. Symbolic Interautionism. Perspective and Method. Prentia- Hall, Inc. /Englewood Cliffs. New Jersey, 1969. P. 1.
6. Ibid. P. 2-5.
7. Blumer Н. Sociological Implications of the Thought of George Herbert.
Mead//Blumer Н. Symbolic Interactionism... P. 61-62. 8. Blumer Н. Society as Symbolic Interaction//В lunier Н. Op.cit.
P. 70. 9. Blumer Н. Sociological Implications of l.he Thought of George Herbert
Mead. P. 63.
10. Ibid. P. 68-70.
11. Blumer Н. Society as Symbolic Interaction. P. 79.
12. Blumer Н. Sociological Implications of the Thought of GeorgeHerbert Mead. P. 75. 13. Ibid. P. 67. 14 Ibid. P. 68., 15: Ibid. P. 68.
16. lhid. P. 71).
17. Blumer Н. Collective Behavior//New Outline of liie Principles
of Sociology. N. Y" 1951. P. 167--168. 18. Blumer Н. Sociological Implications of Thought of George He.rbert
Mead. P. 75.
19. Ibid.
20. Blumer Н. Society as Symbolic Interaction, P. 89.
21. Me Phail C.. RexroutC. Mead vs Bluiner //American Socio^.ogica!
Review. 1979. Vol. 44. N 3; M с P hail C., R expout C. Ex Catl-wdra Bliiim-r Ь.
Libris Mead? //American Sociological Review. 1980. Vol. 45. N 3.
22. Collins R. Three Sociological Traditions. N. Y., 1985.. P. 20023. Тернер Дж. Структура социологической теории. M.. 1985. С. 267.
24. Там же. С. 267.
25. Blumer Н. What is Wrong with Soical Theory? /'/ Blumer Н.
Symbolic Interactionism. P. 140.
26. lhid. P. 147.
27. Meltzer В. N., Petras J. W. The Chicago and Iowa Schools of Symbolic Interactionism // Human Nature and Collective Behaviour. Papers
in Honou of Herbert Blumer. N. Y., 1970. 6--14.
Е. И. Кравченко
СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ Э. ГОФФ^АНА
Фигура Эрвина Гоффмана (1922-1982) в истории американской и всемирной социологической мысли привлекает внимание прежде всего своей парадоксальностью. Оя буквально ворвался в сферу социальных исследовачий, обрушив на своих читателей после защиты диссертации (1949) на звание магистра гуманитарных наук непрерывный поток социологических и социально-психологических публикаций. Вместе с тем ни одно из его последующих сочинений прямо не продолжает предыдущей темы, не говоря и новых терминах и категориях, - каждый раз они обильно вводятся им в ткань повествования.

Интересен и тот факт, что для огромного количества поклонников Гоффман является исключительно автором многочисленных социально-психологических этюдов и эссе, материал для которых он черпал на улицах американских городов, непосредственно наблюдая жизнь калек и увечных, пациентов психиатрических больниц, посетителей казино. Задачей его изысканий было постоянное и неослабное внимание к доступному для наблюдения и, как сам он убедительно доказал в своих работах, весьма сложному поведению людей в повседневной жизни, через которую только и можно понять человеческую природу и социальную жизнь в целом. Как писал один из наиболее популярных критиков творчества его Р. Коллинз, "его цель - исследование нашего бессознательного, но не потому, что оно захоронено в глубинах наших сновидений или в те'мных тайниках нашего разума, а потому, что оно лежит на самой поверхности, через которую мы должны взгляды ваться, чтобы не упустить из виду все остальное..." '.
Однако это не бессознательные инстинкты по Фрейду или существующие независимо от индивида и обладающие по отношению к нему принудительной силой коллективные представления в духе Дюркгейма. Такой поверхностью, своего рода социальным бессознательным, для Гофмана служит наше повседневное существование в обществе. Ученый анализирует те обыденные вещи и ПОСТУПКИ, которые мы совершаем в силу привычки или социального ри туала, желая произвести определенное впечатление или просто н(- задумываясь, а 'нередко и те из них. о которых вообще не принято говорить.
Корректное я одновременно практически ориентированное исследование Гоффманом человеческого поведения чрезвычайно интересно. Но увлекательное повествование, насыщенное яркими и выразительными примерами, скрывает .нечто большее - глубинный пласт своеобразных теоретических воззрений Гоффмана на социальный мир, позволяющих нам с полным правом отнести его к разряду крупных социологов наших дней. За внешней раздробленностью его научного наследия стоит серьезная, хотя порой непоследовательная, двойственная и нелегкая для понимания концепция человека в современном обществе. Именно этот аспект творчества ученого, вызывающий вплоть до настоящего времени разноречивые, иногда исключающие друг друга оценки, и является темой нашего очерка.
Одной из причин, в значительной мере объясняющих сложность восприятия работ Э. Гоффмана, является переломный, этапный характер эпохи, в которую он творил. Обращение к анализу социального взаимодействия в ходе повседневной жизни, ежеминутному взаимодействию "лицом-к-лицу" было вызвано для него вступлением США в период НТР, обусловивший серьезные и далеко идущие последствия во всех сферах общественной жизни.
Характеризуя этапы и перспективы развития американского общества, автор популярных исследований по социальному прогнозированию Дж. Нэсбит подчеркивал: "Важно сознавать природу работы, которую мы выполняем, ибо мы есть то, что мы делаем, а то, что мы делаем, формирует общество... Фермер, наемный рабочий, служащий - вот краткая история США"". Именно на последнюю из указанных стадий - начальный период перехода от индустриального к информационному обществу - приходится рождение социологической концепции Э. Гоффмана.
В эпоху НТР растущая дифференциация и усложнение структуры американского общества влекли за собой усиление социальной мобильности, быструю смену традиционных символов престижа. Вместе с тем все большее значение стали приобретатьдаже самые минимальные ранговые и статусные различия внутри бюрократической иерархии. Постоянно меняется уровень притязаний работников, а неудачи в борьбе за более высокий статус на своем рабочем месте стимулируют поиски возможной самореализации в других сферах общественной жизни. Все это требует развития способностей к социальной мимикрии, обретению того облика, который был бы наиболее желателен и эффективен в данной ситуации. Таким образом, в сфере общественного производства я воспроизводства на смену навыкам и умению р-аботать с материальными объектами и вещами приходит необходимость овладения методами работы с людьми. Другими словами, отмечает известный американский социолог Р. Миллс, люди становятся не только объектами манипуляций, но и их продуктами, а ведущим .направлением общественной жизни оказывается производство не реальных объектов, а впечатлений^.

С присущей ему иронией Гоффман так писал об этом, обратившись в качестве примера к роману У. Сэнсома "Состязание дам". Герой романа Приди, англичанин на отдыхе, впервые появляется ina пляже летнего отеля в Испании. "...Подошло время устроить небольшое представление идеального Приди. Окольными путями 01; давал возможность любому разглядеть название его
книги - испанского перевода Гомера, а затем, сложив вместесвое пляжное одеяло и сумку в аккуратный, не пропускающий песка пакет (методичный и благоразумный Приди), медленно поднялся, напрягая свое гигантское тело ("большой кот" Приди), отбросив свои сандалии (беззаботный Приди в конце концов)"".
Большое значение вопрос формирования определенного "имиджа", того, что проистекает из особой чувствительности к мнению других, "другому сознанию"^, приобретает для той общественной страты, 'которая занимает как бы двойственное положение в социальной структуре - "белых воротничков", или нового среднего класса, массовое появление которого характеризует социальную' структуру США в 50-е гг. В своих исследованиях Гофф'ман показывает, что "управление впечатлениями" встроено в саму структуру непроизводственного труда, а необходимость мистификаций подразумевает не профессиональные навыки в традиционном смысле этого слова, а требуемую для данной социальной ниши дисциплину и стиль жизни ^
Именно отсюда, на наш взгляд, получает свое развитие теория "множественных Я", с которой, как правило, и отождествляют социологию Э. Гоффмана. Однако внутреннее членение психической структуры личности .не ново. Вспомним 3. Фрейда, для которого психика индивида представляла своего рода энергетическую систему, в ра'мках которой постоянно боролись сознательное и бессознательное начала.
Традицию 3. Фрейда продолжает Ж. Лакан, основатель "парижской школы" фрейдизма. Модифицируя классическую схему "Оно - Я - Сверх-Я", Лакан предлагает новую: "реальное - воображаемое - символическое". Он развивает концепцию структурного психоанализа, выстраивая бессоз1нательное как язык, тем самым опосредуя его символически.
В чем же заключается специфика подхода Гоффмана к "Я" индивида? Говоря о "множественности" нашего "Я", Э. Гоффман имеет в виду бесконечную вереницу ситуационных образов и социальные характеры, обретаемые и воссоздаваемые человеком в процессе своей общественной жизнедеятельности. Однако, 'на наш взгляд, неправомерным является утверждение ряда американских исследователей о том, что задача Гоффмана - разрушение целостной концепции человека как таковой^ За каждым исполняемым образом, подчеркивает социолог на страницах уже своих ранних произведений, стоит фигура исполнителя, или "фабрикатора", этого образа. В ходе дальнейшей разработки этогоподхода Э. Гоффман приходит к пониманию человеческой самости как внутренней самотождественности индивида (Self), которая рождается и существует в борьбе и единстве "исполнителя" и его социальной "роли"".
Вместе с тем внешнее отождествление социального индивида с "актером", "игроком" закономерно, ибо наиболее часто встречающийся мотив в произведениях Гоффмана - это сравнение взаимодействия между людьми с "рискованным, азартным предприятием" (gamble). Рассматривая человека 'как стоящего перед .постоянным выбором - "делать ставку" и принять участие в "щ-- ре" или избежать проблематичной ситуации, автор призывает нас, прежде всего, к реальной оценке своих шансов и возможностей. Ни эйфория ожидаемой победы, ни чувство изначальной обречен.ности не могут быть эффективными ориентирами поведения в обществе. Индивид "может приспосабливаться как к взлета'м. так и падениям в своем благополучии, отказавшись от своего прежнего отношения к миру и вместо него приняв шанс ка'к основу отношения .к тому, что другие считают гарантированным владением... Прочитывая жизнь снизу вверх, мы будем видеть не падения, а взлеты, которые покажутся нам временными" ^
Концепция "множественных Я" тесно взаимосвязана со спецификой социальной реальности по Гофф'ману. Приступая к изучению социальной жизни, он исходит из того, что непременным фак том нашего человеческого существования является непосредственное присутствие других людей. Причем последние, по сути дела, обусловливают характер наших действий; "другими словами, каковы они (присутствующие другие), таковыми и будут наши действия, социально обусловленные в узком смысле этого слова" '°.

Неизбежное взаимодействие (интеракция) людей в окружающем нас мире, или социальное взаимодействие, возможно определить как единственное, что может быть обнаружено и вычислено в социальных ситуациях - социальной среде, где два и более индивида физически присутствуют, реагируя на действия друг друга. На этом аспекте сознательной жизни и фокусирует Гоффман свое внимание, подтверждая, что его задачей на протяжении ряда лет "было' и остается содействие принятию этой области взаимодействия, взаимодействия "лицом-к-лицу" как аналитически жизнеспособной. Ее можно назвать... интеракционным порядком, предпочтительным методом изучения 'которого является микроанализ" ".
Введение термина "порядок" Гоффманом отнюдь не случайно. Однако трактовка его весьма своеобразна. В своей зрелой форме это не тот ритуальный порядок Дюркгейма, который основан на до-договорной, до-рациональной солидарности, хотя в начале своего творческого пути Гоффман несомненно находился под влиянием социальной антропологии Дюркгейма. Представление Дюр'кгейма об обществе как ритуальном социальном порядке, коллективном сознании, как сложном моральном образовании о'н трансформирует сначала в функциональные правила социального порядка, а затем и в рациональное основание повседневного взаимодействия ^. Американский социолог не вкладывает в понятие "порядок" указание на исключительную упорядоченность и нормативность взаимодействия (например, как в словосочетании "экономический порядок"). Интеракционный порядок "упорядочен" в том смысле, что подчинен действию механизмов, обеспечивающих его самовоспроизводство. Это своего рода система взаимных соглашений в смысле основных правил игры (типа правил дорожного движения или синтаксиса в языке, на что обращают особое внимание этнометодологи), облегчающих совершение действий.
Так, вступая в социальное взаимодействие с окружающими, индивид берет на себя обязательство не только "защищать" предлагаемый им образ, свое "лицо" и способствовать "сохранению" образов других участников взаимодействия, но и создавать необходимые условия для того, чтобы это взаимодействие было возможно и незатруднено.
Особое значение этот момент приобретает для членов одной "труппы", или "команды" исполнителей, остро нуждающихся в сохранении внутригрупповой солидарности. Описывая нравы американского общества в привычной ему насмешливой манере, Гоффмая замечает: "В нашем обществе, когда муж и жена предстают перед новыми друзьями на дружеской вечеринке, жена, возможно, будет демонстрировать более уважительное подчинение воле и мнению своего мужа и не будет беспокоиться об этом, находясь наедине с ним или в присутствии старых приятелей" ^.
Однако, если участник взаимодействия не в (состоянии сохранить чувство собственного достоинства, "лицо" и своим поведением унижает себя в глазах окружающих (например, слепой, постоянно напоминающий всем о своем несчастье), последние начинают испытывать серьезные затруднения в общении с ним. Чувствуя необходимость оказать помощь своему собеседнику по сохранению его собственного "Я", они вместе с тем безотчетно или сознательно пытаются избежать этого тяжкого бремени, считая нсспр!аведливым вовлечение их в чужие проблемы'^. Нарушение правил, или ритуала взаимодействия, в конечном счете ведет к прекращению последнего.
Ритуальные ос,новы социального взаимодействия, подчеркивает Гоффман, играют важную роль. "Несмотря на то, что действительная ценность церемоний считается вторичной, ей тем нс менее могут придавать весьма большое значение. Свадебные подарки в американском обществе дают нам хорошую иллюстрацию... Так. среди низших слоев американского среднего класса принято считать, что низкая стоимость обручального кольца... может означать, что мужчина 'мало ценит свою невесту... даже если никто и не верит в соизмеримость стоимости женщины и колец" ^.
Постоянное воспроизводство интеракционного порядка можно объяснить, по мнению Гоффмана, несколькими причинами. Традиционно истоки существования подобных соглашений принято видеть либо в том, что любой компромисс, если он "не слишком "дорого" обходится его участникам и облегчает взаимодействие, будет существовать, пока участники взаимодействия принуждены его соблюдать, либо в том, что индивиды действуют на основе ритуальных правил и норм, которые априорно признаются справедливыми.

Оба этих подхода, трактуемые соответственно в плане "социального контроля" и "социального консенсуса (соглашения)", не устраивают Гоффмана. С его точки зрения, ни принуждение, ни
11-66 161
вера в легитимность или справедливость данных установлении, низаключенный договор не могут гараятировать выполнение определенных правил взаимодействия.
Индивиды участвуют в социальном взаимодействии и придерживаются его правил по различным причинам, а молчаливое (не) принятие этих правил отнюдь не означает их (не) одобрение.
Наиболее удобным, с точки зрения Гоффмана, является следующее объяснение: "Индивиды (социальные категории индивидов) всегда получают сравнительно больше от обращения к различным аспектам интеракционного порядка, чем платят за сопутствующее этому принуждение" '^ Хотя и здесь необходимы оговорки. Например, в американском обществе расово-этническне меньшинства вряд ли могут считать существующий порядок наиболее желательным. Вместе с тем их ситуацию социолог также предлагает рассматривать в плане "сделок", где одна из сторон непременно получит больше, чем другая. "Сделка", таким образом, становится одной из современных разновидностей социального взаимодействия.
В приведенных выше рассуждениях Гоффман предстает перед нами как последовательный функционалист. Отвергая моральнокультурную модель функционирования общества в духе Дюркгейма и модель Т. Парсонса, основанную на интернализации норм и обязательств в обществе, Гоффан приходит к выводу, что сами наши обязательства в обществе возникают из необходимости для индивидов найти в данной ситуации общее определение социальной реальности. Осуществляя взаимное давление с целью после довательной выработки этого общего определения ситуации, участники социального взаимодействия, таким образом, концентриру ют свои усилия на .необходимости соответствия правилам игры, имеющим, по сути дела, внешний, формальный характер. Это значит, что в процессе взаимодействия создание убедительного впечатления имеет гораздо более важное значение, чем вопрос о том.. насколько в действительности моральны способы реализации привил игры. Иначе говоря, чтобы жить в соответствии с этой внеи'- ней моралью, индивид должен обладать манипулятинным, способным 'к постоянной мимикрии социальным "Я".
Каждый раз заново создавая свой образ, индивиды приобретают возможность осуществить контроль над поведением других участников взаимодействия: "Индивид может воздействовать на это определение ситуации, подавая себя таким образом, чтобы окружающие добровольно действовали в соответствии с его собственными планами" ^. В этом Гоффман видит одну из существенных черт "драматического" подхода к социальному взаимодействию, который является во многом универсальным методом социологического анализа. "Проблемы мастерства драматурга и сценического руководства, - поясняет он, - иногда тривиальны, нс они достаточно общие. По-видимому, они есть везде в социальной жизни" ^.
В русле этого подхода социолог определяет и все другие термины, характеризующие взаимоотношения индивидов в повседневной жизни и в первую очередь социальное взаимодействие индивидов как взаимодействие "лицом-к-лицу". Здесь важно обратиться к веберовокой "ориентации на другого", предшествующей любому социальному взаимодействию. Она выявляется только наблюдателем. "Ориентация на другого" подразумевает знание о существовании этого другого и его внимании к партнеру по социальному взаимодействию. Однако "ориентация на другого" - необходимая, но отнюдь не достаточная черта социального взаимодействия. Она может присутствовать и в тех случаях, когда взаимодействие "лицом-к-лицу" не происходит. Поэтому для уточнения данного понятия Гоффман вводит дополнительные характеристики.

"Взаимодействие ("лицом-к-лицу") может быть определено как взаимное влияние индивидов на действия друг друга, когда они находятся в непосредственном присутствии друг друга" "\ Другими словами, это влияние оказывается при условии ограниченности как в пространстве, так и во времени. В отличие от социальных ролей в традиционном смысле слова, роли, исполняемые участниками взаимодействия "лицом-к-лицу", не имеют латентной фазы. Отсрочка или прерывание на сколько-нибудь длительный период времени интеракционной деятельности грозит ее полным прекращением. Именно поэтому ее внешними характеристиками являются эмоции, определенный настрой и даже мускульные усилия. "Заметим также, - продолжает Гоффман, - что интеракционный порядок охватывает человеческую сущность под таким углом зрения, что выявляет некоторые совпадения с социальной жизнью других видов. Неразумно отрицать сходства между приветствиями животных и людей, так же как неразумно искать причины войны в генетической предрасположенности"^.
Общий фокус внимания участников взаимодействия и ощущение ими направленности этого внимания, а также привитые в процессе социализации навыки так называемой "социальной ритуализации", или способности к стандартизации физического и вербального поведения участников^, облегчают коммуникативную функцию социального поведения.
Все многообразие социальной жизни, с точки зрения Гоффмана, может быть сведено к двум типам взаимодействий: стратегическому и нестратегическому, отличающимся степенью "намеренности" в действиях индивидов. Нестратегическое взаимодействие основывается на приверженности людей традиционным способам взаимодействия (в терминологии Гоффмана "рутинизации") посредством "познающего и корректирующего контроля". В свою очередь, стратегическое взаимодействие возникает в том случае, когда "действие внезапно блокируется или отклоняется от заданного направления" и специальное компенсаторное усилие становится необходимым^ (теория "игр"). Другими словами, стратегиII*

163

ческое взаимодействие как особый тип социального взаимодействия характеризуется "намеренностью".
По структуре стратегическое взаимодействие представляет собой последовательный ряд шагов каждого из его участ^икоп.
1. Невольный, или непреднамеренный, ход (unwitting move) - возможное для наблюдения поведение субъекта, которое не ориентировано на возможное суждение (оценку) со стороны наблюдателя.

2. Наивный ход (naive move) - предполагает наличие оценки (суждения) со стороны наблюдателя о субъекте. Причем в момент вынесения этой оценки наблюдатель считает, что субъект 'на самом деле является таким, каким предстает на первой (невольной) ступени взаимодействия. Этот шаг недоступен субъекту, совершающему первый ход.
3. Контрольный ход (control move) -- намеренное усилие информирующего объекта первого шага с целью произвести соответствующее впечатление, которое, по его мнению, обратит ели жившуюся ситуацию в его пользу. Контролирующий ход предполагает осмысление ситуации и подсчет возможных выгод и потерь. Особое внимание требуется GO стороны 'наблюдателя. Это своего рода тест его способности правильно оценить и "прочитать" экс прессивные моменты передачи информации.
4. Обнаруживающий, или раскрывающий, ход (uncovering move) - выполняется наблюдателем, который, относясь с подозрением к возможному обману со стороны информирующего субъекта, пытается разрушить внешний слой взаимодействия и проникнуть в истинный смысл происходящего. Формы проникновения могут быть различны, от интервью до прямого осмотра и обыска.
5. Контр-обнаруживающий ход (counter - uncovering move) - предпринимается субъектами, осознающими возможность подозрения их в сокрытии истинных фактов, в качестве ответного маневра^.

Таким образом, "непреднамеренный", "контрольный" и контробнаруживающий ходы являются сферой деятельности субъекта, а "наивный" и "обнаруживающий" - наблюдателя.
При всей тщательности разработки Гоффманом проблемы стратегического взаимодействия в предложенной схеме обнаруживаются, как отмечает Дж. Псадас, и некоторые противоречия. Действительно, по замыслу Гоффмана. действия субъекта интерпретирует наблюдатель. Причем действие наблюдателя - деист вующего лица - можно считать ходом, если первый осведомлен о субъекте - действующем лице и совершаемых им действиях. Но ход для субъекта не может быть актом интерпретации, ибо, по определению, должен представлять собой только наблюдаемое поведение. "Таким образом, только "ходы" субъекта необходимо являются наблюдаемым поведением, в то время 'как "ходы" по интерпретации может совершать только наблюдатель"^.
Очевидно, в этой ситуации возникает необходимость появления третьего лица, или перспективы чистого наблюдателя, который мог бы выносить суждение о действиях обоих участников взаимодействия, ибо действующие лица сами не могут определить характер своего взаимодействия. Тем не менее, по Гоффману, они вовлечены именно в стратегическое взаимодействие, в ходе которого индивид не только познает стратегические возможности в действиях и поступках другого, но и обдуманно управляет собственными экспрессивными действиями. Таким образом, тема управления и манипулирования актами самовыражения, сокрытия истины и ее обнаружения в той или иной мере продолжает присутствовать в работах Гоффмана. По сути дела, она представляет собой концентрированное выражение той "взаимосвязанной и аналитически последовательной сферы социологии" ^, изучению которой исследователь посвятил свою жизнь.
Следующим понятием, с помощью которого Гоффман развивает свою концепцию, является "социальное событие (случай)". "Когда люди, - пишет он, - оказываются в непосредствеяном присутствии друг друга, они склонны действовать как участники того, что я называю социальным событием (occasion). Это -широкое социальное мероприятие, предприятие или событие, приуроченное к определенному месту и времени, и течение которого, как правило, облегчается установленными вспомогательными средствами. Социальное событие (случай) обеспечивает структурирование социального контекста, в котором, по всей вероятности, формируется, распадается и реформируется большое количество ситуаций и их социальных 'сборищ (gatherings), а образец поведения в них имеет тенденцию быть признанным в качестве соответствующего, часто официального или заданного"^.
Таким образом, социальное событие предполагает определеленные характеристики участников (например, непосредственное физическое присутствие), объем дозволенной деятельности, а также стандартные процедуры, указывающие на начало и конец события. Социальные события могут быть более или менее заформализованы в зависимости от наличия или отсутствия официально созданной системы контроля, руководящих органов. В целом, на наш взгляд, социальное событие представляет собой конкретизацию применительно к данной ситуации более общего понятия "социальное взаимодействие".
В этой связи становится необходимым определить понятия социальной ситуации и социального сборища, уже упомянутые в приведенной выше цитате. "Я бы определил социальную ситуацию, - говорит Гоффман, - как окружающую среду взаимно наставляющих (monitoring) возможностей в любом месте, где индивид находит себя доступным истинным значениям и смыслам (naked senses.) других присутствующих, также в свою очередь считающих себя доступными ему"". Он подчеркивает, что социальная ситуация - это "основное рабочее подразделение в изучении социального порядка"^. Она является тем "экологическим" фоном, природным театром, на подмостках которого разыгрываются сцены социального взаимодействия индивидов,находящихся
в непосредственном присутствии друг друга, и где это взаимодействие только и может быть обнаружено и "прочитано".

Здесь же Гоффман оговаривается: то значение, которое он придает социальной ситуации, не. свидетельствует о его приверженности необузданному ситуационизму, т. е. бесконечному многообразию шаблонов в зависимости от бесконечного разнообразия ситуаций. Интеракционный порядок тем и ценен, что позволяет проследить определенные закономерности в реакциях взаимодействующих индивидов на ситуационное окружение. Выявленные в ходе одной социальной ситуации взаимные соглашения могут быть применимы и в большом количестве других. "В конце концов, правила дорожного движения можно изучить как в переполненной кухне, так и на многолюдной улице" ^.
На этой же стадии анализа автор вводит понятие социального сборища, ибо всякое "социальное событие" необходимо предполагает наличие двух и более участников, обладающих определенными характеристиками ("социальное сборище") и специфическое окружение, ту среду, в которой осуществляется постановка действий ("социальная ситуация").
"Участники социального события конституируют сборище, которое можно определить как любой набор из двух и более индивидов, включающий всех и только тех, которые в данный момент находятся в непосредственном присутствии друг друга" "°. Сборище, следовательно, является таким собранием людей, которые имеют высокий потенциал для взаимодействия благодаря их совместному присутствию на социальной или физически определяемой сцене. Его отличительной чертой является взаимное присутствие. "...Лица должны чувствовать, что они находятся достаточно близко друг к другу , чтобы быть ощутимыми"^. Здесь может участвовать любое количество людей. Другими словами, речь идет все о той же взаимной доступности, которая характеризовала и "социальную ситуацию".
Схематичное определение Гоффманом многих терминов затрудняет восприятие изл.агаемого им материала. Так происходит и с "социальной ситуацией" и "социальным сборищем". Очевидна их тесная взаимосвязь; вместе с тем ее характер остается не до конца выясненным.
"Социальное сборище" предполагает взаимную осведомленность и ориентацию участников взаимодействия друг на друга. Указанные моменты отнюдь не требуют непосредственного соприсутствия индивидов, в то время как для "ситуации" со-присутствие является условием существования. Кроме того, в своей основе "социальная ситуация" и "социальное сборище" характеризуются теми же чертами, что и "социальное взаимодействие" в целом. Этот факт также затрудняет категоризацию этих понятий. Далеко не всегда также возможно проследить границу между признаками социального отношения как такового и предварительными условиями для возможного его осуществления.
Попытка Гоффмана использовать концепцию "стратегическо.io взаимодействия" для разгра.ничения "социального взаимодеиствия", "социального сборища" также, на наш взгляд, не оправдала себя.
"Социальное взаимодействие" и "социальное сборище" (собрание) - две раздельные и отличные друг от друга области; стратегическое взаимодействие представляет собой ту аналитическую перспективу, которая освещает обе области, но не совпадает ни с одной из них^. Следовательно, "социальное сборище" может быть рассмотрено в соответствии с правилами стратегического взаимодействия, значит, и определенных его норм. Однако эти нормы носят весьма специфический характер и тесно связаны с контекстом, или типом, социальной ситуации. В то же время перспектива стратегического взаимодействия индивидов, по мысли Гоффмана, программирует их действия во всех ситуациях. Остается неясным, существует ли какая-либо нормативная основа 'стратегического взаимодействия и как она соотносится с конкретными социальными ситуациями.
Если рассмотренные выше элементы социального взаимодействия анализируют это понятие в категориях доступности и возможности, то концепция столкновения (encounter) непосредственно апеллирует к действительно происходящему межиндивидуальному контакту. "...Для двух и более лиц в социальной ситуации существует возможность взаимного подтверждения друг друга как разрешенных со-поддерживатслей (authorized co-sustainers) единых, хотя и постоянно движущихся форм визуального и когнитивного внимания. Это рискованное предприятие во взаимных ориентациях можно назвать "столкновением" или "свиданием лиц"^. Таким образом, концепция "столкновения" предусматривает взаимное подтверждение участниками своих прав и возэможностей вступить в социальное взаимодействие, а также внимание к характеру поведения других присутствующих.

Как и концепция социального события, категория столкновения имеет две основные формы. Первая-несфокусированная: участники в целях осуществления контроля над другими присутствующими обращают внимание на быстротечные, поверхностные г непоследовательные формы поведения (взгляд и т. п.); вторая - сфокусированное столкновение; в его рамках благодаря сохранению единого, центрального фокуса внимания и участники взаимодействия, и наблюдатели взаимно активны.
Эта взаимная концентрация внимания у Гоффмана звучит как "мы-разумные (we-rational)"^. Только в сфокусированном взаимодействии соприсутствующие становятся полноправными участниками взаимодействия, ибо возникают условия для полноценной коммуникации. Сфокусированное взаимодействие является также священным пристанищем "разговора" как особого, наиболее разработанного Гоффманом типа активности.
"Разговор... - пишет исследователь, - жизнеспособен сам но себе и предъявляет требования от своего собственного имени.
Это - маленькая социальная система со своими сохраняющими определенность тенденциями"^. Он представляет своеобразнук? микромодель социальной реальности как чрезвычайно подвижно го, включающего большое, хотя и не бесконечное число уровнеп, образование.
Мир таков, подчеркивает Гоффман. каким его создают люди.. следовательно, в определенном смысле - искусственно созданное образование. Однако, поскольку именно такой мир по целому ряду причин устраивает его обитателей, они склонны поддерживать заведенный порядок вещей, придерживаться общих взглядов, оказывая на себя и друг на друга достаточно сильное давление. Таким образом, они становятся не только участниками, но и. непосредственными манипуляторами этой действительности, осуществляя постановку разыгрываемых мизансцен, создавая алту раж социального взаимодействия. Социальный мир как бы рас сдаивается на реальности переднего и заднего плана.
Эта ситуация усложняется рядом дополнительных фактов. Так. в ходе игровых ситуаций или в процессе выполнения человеком сразу нескольких ролей происходит резкое увеличение степени "искусственности" той ситуации, в которой действуют члены об щества. Аналогичную картину мы наблюдаем, когда индивид или некая социальная группа, например, в борьбе за власть пытаются замаскировать свои истинные намерения и когда подобные попытки не вполне умелы.
Аналогичное явление можно проследить и на примере разговора. В его ходе участники взаимодействия в основном обращаю'! внимание на тип и образ поведения друг друга, нежели на с\:ыс., того, что произносится. В целом же человеческая природа такова, что люди скорее воспринимают то, что в большей степени кажется реальным, т. е. в большей степени трансформировано их сознанием (сюжет фильма, идеализированная история), нежели то. что действительно реально.
Каковы же в таком случае должны быть методы и способы исследования, постижения межиндивидуального взаимодегсгвия. "лицом-к лицу" и социальной реальности в целом?
Пытаясь найти ответ на этот вопрос, Гоффман в 50-е гг. постепенно переходит от исследования проблем взаимодеиствкя -"лицом-к лицу" и "социального Self"^ к более детальному анализу и. процессам конструирования социальной реальности. Логическим итогом развития его системы явилась концепция "рамки" как наиболее эффективного и адекватного метода постижения мира, позволяющего не просто учесть многоплановый характер реальности, но и создать возможности для "вкладывания" одного уровня социальной реальности в другой, выявить динамику ее внутренних сдвигов.
Характеризуя подход У. Джемса к проблеме социального, Гоффман пишет: "Вместо того. чтобы вопрошать, что такое есть реальность, Джемс придает проблеме разрушительный феноме168

нологаческий изгиб, выдвигая на первый план другой вопрос: при каких обстоятельствах мы считаем вещи реальными?"^'. Джемс придает миру смыслов самостоятельный статус, рассмат ривая его как "самую реальную реальность". С точки зрения последней, мечты, иллюзии, фантазии и т. п. также реальны в своем' роде, как и все другие объекты мира, ибо каждый из миров реален по-своему ^".
Для Гоффмана в теории Джемса важна не феноменологическая трактовка реальности, а сама постановка вопроса о ее смыс ле. В этой связи показательна терминология, которую использует Гоффман. Он отказывается от употребления термина "сущность" (essence, main, point) как внутреннего содержания предмета или явления, выраженного в единстве всех многообразных форм его бытия. Автор употребляет лишь "значение" (meaning) или "смысл" (sence) как акт субъекта, направленный на постижение сути происходящего, как ступень познания окружающей реальности. В этом случае происходящее имеет тот смысл, который вкладывает в него индивид в процессе практического познания реальности и уже имея за плечами определенный социальный опыт.
Обращаясь вслед за Джемсом к смыслу происходящего вокруг нас, к смыслу действительности, Гоффман подчеркивает, чтс. значительная часть нашего опыта, почерпнутого в ходе социальных взаимодействий, рефлексивна. Причем смысл реальности, установленный в данный конкретный момент, во многом зависит oi нашего предшествующего опыта, т. е. тех смыслов, которые были установлены в ходе наших предшествующих действий. Из этой рефлексивности опыта Гоффман выводит концепцию "трансформации", или преобразования участниками социального взаимодействия того опыта, который они черпают из окружающей их реальности.

Склонный к образному изложению своих взглядов, Гоффман объясняет этот процесс как своего рода "расслоение, расплющивание, раскатывание". "Целесообразно, - пишет он, - рассматривать каждую трансформацию как накладывающую новый слой или добавляющую новое расслоение к деятельности. Можно выделить две черты этой деятельности: одну - внутреннюю, наиболее многослойную, в которой может существовать драматическая деятельность, поглощающая ее участников; другую - внешнюю.. наружную, так сказать, наиболее сплющенный ободок рамки, который разъясняет нам, какой статус в реальном мире имеет данная деятельность"^.
В результате рамка приобретает характер "пространственной метафоры", дающей нам возможность выявить смысл реальности, который содержится в сфере социального опыта, подверженного постоянной трансформации.
Очевидно, что столь сложная по своей изначальной заданности конструкция не могла появиться одномоментно в своей завершенной форме. Она, в свою очередь, прошла определенную эволюцию'
м на ранних стадиях своего развития, с нашей точки зрения, близка к модели "идеального типа" М. Вебера. Гоффман специально подчеркивает, что, используя модель рамки, он не ставит своей задачей выявить ее объективную неадекватность, недостаточность *°. Рамка для него в данном случае играет роль некоего эвристического приспособления, которое отнюдь не обязательно должно отражать все черты изучаемого объекта. Это своего рода "строительные леса, которые следует возводить для того, чтобы впоследствии их разрушить"^. Принимая форму драмы, пьесы, ритуала, игры или любого другого вида фабрикаций, эти образцы субъективного участия в социальном взаимодействии выявляют его структуры и типы. Можно утверждать, в ранних работах Гоффмана так называемый рамочный анализ выступает в роли методического средства познания социальной действительности, которое в определенной мере возникает из социальной действительности.
Однако с течением времен-и рамка приобретает черты всеобщего аспекта познания человеком социального. Давая характеристику цели и сущности рамочного анализа, Гоффман утверждает: "Предполагаемые организационные предпосылки являются чем-то вроде познания, которое каким-то образом достигают, а не познанием, которое создают или обобщают. Давая смысл тому, что происходит, индивиды подгоняют свои действия под это понимание и, как правило, находят, что происходящее подкрепляет эту подстройку" ^.

Таким образом, делают вывод исследователи творчества Гоффмана С. Кук и Л. Тейлор, рамка становится уже чем-то большим, чем вопрос рассудка - умозаключением. Перспектива, заключенная в ней, сначала организует мир в соответствии со своими правилами и категориями и только потом ищет свое подтверждение в нем. Более того, теряя свой изначальный смысл как инструмента познания, рамки сами начинают конструировать окружающую реальность, становясь полноправными предметами социологического анализа. Рамка предстает перед нами в виде "особой разновидности преобразования конкретной, действующей реальности со своими собственными утверждениями, притязаниями на наше вынимание и своим собственным прочувствованным смыслам (хоть и проходящим) того, что каким-то образом является "реальным миром" ^. Взятые в совокупности ранее упомянутые эвристические приспособления, такие, как "драма", "ритуал" я т. п., формируют на новом этапе научного творчества Гоффмана наивысший тип познавательного подхода к происходящему в социальном мире.
Принимая без каких-либо оговорок подобную интерпретацию рамочного анализа, мы фактически отождествляем подход Гоффмана к проблеме познания социальной действительности с кантианской ее трактовкой. Другими словами, в рамочном каркасе можно видеть некие априорные формы познания или чувственности, вне зависящие от реальных форм 'существования самих вещей, нажнего опыта и предшествующие ему. На самом деле это не так.
Гоффман действительно балансирует на грани кантианства, ибо, с его точки зрения, осмыслить опыт - значит придать ему форму с помощью доопытных общих упорядоч.ивающих концепций и идей. Аналогичное высказывание звучит у Канта, для которого социальный опыт возможен только на основе априорных форм мышления, не приближающих, однако, нас к познанию "вещей в себе". Однако если для Канта возможно познание не сути явления как такового, а формы его проявления, то. на наш взгляд, "придание" Гоффманом с помощью рамочного анализа смысла интерпретируемым явлениям отнюдь не означает непознаваемости этих явлений как таковых. Формальные предпосылки познания необходимы Гоффману для обоснования человеческой природы, преодоления "множественности" образов человеческого "Я"-
Изначально следует отметить, что Гоффман как исследователь интересуется не макроструктурами социального мира, а индивидом. его восприятием этого мира, адаптацией к нему. Поэтому за.дача его научных изысканий - выявление не реальной сути вещей и событий, а того смысла, который вкладывают участники социального взаимодействия в происходящее, их интерпретаций в русле драматического подхода. Гоффман как бы наследует традицию, завещанную ему У. Джемсом и А. Шюцем, обратившимися к исследованию социального опыта индивида.
Гоффман убежден: познание социального возможно только с применением рамки. В соответствии с определением метафора рамки располагает в своем центре непосредственное изображение .деятельности с целью приобретения опыта, полностью завладевающей индивидом, ее содержательный аспект, а по краям - перспективу, из которой следует рассматривать данное изображение. структуру и определение данного типа деятельности, т. е. границы. линию рамки в прямом смысле этого слова. Рамочному анализу подвластно исследование не только всех уровней реальности, но и сдвигов, происходящих среди данных уровней. Однако существует опасность оказаться в плену релятивизма. Наблюдатель, .как художник в поисках пейзажа для написания картины, может постоянно увеличивать размеры окна своей рамки, захватывая все больший участок ландшафта. Рамки как бы вкладываются одна в другую по принципу "матрешки", создавая бесконечный ряд преобразований. Во избежание этого Гоффман обращается к своей концепции "трансформации", или "расслоения", но уже под несколько иным углом зрения.
Познание социального мира действительно могло быть бесконечным, если б все виды нашей деятельности явились преобразованием других ее видов. Но существует особый вид деятельности, который не нуждается в преобразовании, - это "деятельность", значимая сама по себе, т. е. более "реальная", чем все остальные виды деятельности. Правда, критерий ее выделения остается неразработанным. С помощью рамок, отмечают С. Кук и Л. Тейлор, "Гоффман желает охарактеризовать обширные области социального опыта, как трансформируемые по существу. В то же время он

.хочет избежать вызывающее головокружение и в конечном счете банальное представление об опыте, как не имеющем основания потоке взаимно обусловленных трансформаций"^. Для того чтобы его теория удовлетворяла обоим условиям, Гоффману необходимо выделить относительно стабильный уровень, "из которого трансформации черпают базовый экспериментальный материал, над. которым они работают и с которым они остаются убежденно и часто неуловимо связанными"^.
"Нетрансформируемая", или "непреобразованная", деятельность может быть включена в рамку особого типа - "первичную рамку", являющуюся основой основ рамочного анализа. "Это первое понятие, - утверждает Гоффман, - которое необходимо для рамочного анализа"^.
По своему целевому назначению все виды рамок позволяют использующему их "обнаружить, ощутить, опознать и наклеить ярлык на кажущееся бесконечным число конкретных событий, определенных в их терминах" ". В отличие от "первичных рамок", имеющих дело с нетрансформируемым опытом, все остальные рамки, базируясь на "первичных", преобразуют опыт, непрерывно наслаиваясь друг на друга в ходе познания.
Первичные рамки полно-стью схватывают и передают реальность. Пх применение не требует отсылки к какому-либо исходному пункту. По сути дела, пытаясь определить точку отсчета в процессе познания социального и преодолеть его релятивизм, Гоффман определяет первичную рамку в традициях феноменологии,. как своего рода тождество объективного и субъективного, единство чистого опыта и его осмысление. "Первичная рамка" превращает "то. что в противном случае было бы лишенной смысла частью сцены в нечто, имеющее смысл" ^. Первичные рамки имеют отношения к интерпретации событий, но они не рефлексивны. в том смысле, в каком рефлексивны трансформации.
В отличие от Джемса Гоффман не признает существования' раздельных и автономных миров, определенных в терминах их содержаний. Последний подчеркивает формальные отношения между рамками, хотя и не разрабатывает эту проблему подробно. Он лишь указывает на то, что любой вид опыта, обрамленный в рамку, необходимо связан генетическими узами с предшествующим опытом, заключенным в первичные рамки. Более того, остается неясным, каким образом первичные рамки могут "охватывать" действительность и как сам индивид сознает, что в данном конкретном случае он использует именно "первичную рамку".
Концепция первичных рамок вызывает возражения и в другом плане. Утверждая, что только события, схваченные первичными рамками, являются истинно реальными, он тем самым переносит акцент с мысли о порождении первичной рамки действительностью на тезис о необходимости соответствия действительности рамке. Теперь уже действительность в определенном смысле становится продуктом самой рамки. "Настройка (keying) исполняемых действий, скажем, на сцене открывает нам нечто, что не является
буквальным, реальным н происходящим в действительности. Но тем не менее мы хотели бы отметить, что постановка этих действий реальна и действительна"^. В этом заключается известный парадокс Гоффмана, который, однако, дает ему возможность утвердить единство мира социальною эксперимента, предусматриваю.ще;-о возможность трансформаций. А сама трансформация через "рамочный анализ" представляет собой, по Гоффману, уникальное средство постижения неоднозначного характера действительности и своеобразной двойственности ее восприятия.
Рамка, но Гоффману. не только делает доступным приобретение социального опыта, но и интерпретирует выявленные типы деятельности, определяя их статус в реальном мире. Другими словами, она обладает как коммуникативными (классификационными), так и метакоммуникативными свойствами. Отсюда исследователи теоретического наследия Гоффмана обращают внимание на несколько возможных интерпретаций феномена рамки. "С одной стороны, это - орудие интеракционного анализа, обращающее 3!1има;ние на то, каким образом общаются индивиды и как они структурируют значения опыта через применение рамки. С другой - рамка может представлять более формализованный образ опыта, акцентирующий то, что мы называем "рамкой рамок", т. е. формальными взаимоотношениями между возможностями обрамления в рамку" ^ Отсюда мы можем вычленить "рамку - как-структуру" и рамку-в-употреблении"^. Постоянное балансирование между этими двумя точками отсчета и характеризует теоретико-социологическую концепцию Гоффмана, суть ее рамочною анализа.

Именно поэтому столь противоречивы ее оценки со стороны различных социологов. Если для Р. Коллинза социология Гоффмана - симбиоз некоторых фундаментальных положений символического интеракционизма и утилитаризма, переходящий в гиперрелятивизм рамочного анализа, то Дж. Псадас воспринимает Гоффмана, прежде всего, как антипода феноменологии, а Гонас приходит к выводу, что социология Гоффмана - это современная версия структурализма^.
С нашей точки зрения, социальную концепцию Гоффмана трудно причислить к какому-либо одному направлению современной социологической мысли. Ошибочным было бы вести речь и о существовании в его трудах целостной и стройной системы социологического знания. Правомернее говорить о наличии или отсутствии тех или иных характеристик его концепции.
Посылки социолога близки к идеям феноменологической теории, согласно которой социальный мир не имеет онтологической сущности, а является лишь постоянно воспроизводимым феноменом духовного взаимодействия индивидов.
Не обладает объективными характеристиками социальная действительность и у -этнометодологов. С их точки зрения, общественный организм конструируется в речевой коммуникации, а смысл приписывается ему с помощью процедур интерпретации.

173

Гоффмановское взаимодействие "лицом-к-лицу", "столкновения", в процессе которых вырабатывается общее определение ситуации, на первый взгляд аналогичны упомянутым выше положения", в процессе которых вырабатывается общее определение сирефлексивной, нетрансформируемой основы восприятия не позволяет нам причислить его к прямым наследникам идей Шюца или Гарфинкеля. Не случайно этнометодологи неоднократно критиковали Гоффмана за его "непоследовательность", отсутствие радикализма в вопросах характера и происхождения социального мира. Трудно отнести его и к последовательным приверженцам структурализма, так как "теория рамок" отнюдь не тождественна формализованной знаковой системе в духе К. Леви-Стросса идя Ж. Лакана.
Нам ближе всего версия С. Кука и Л. Тейлор, утверждающих, что Гоффман не является ни последователем А. Шюца, ни приверженцем структурализма. "Рамочный анализ" как один из последних крупных трудов Гоффмана в значительной степени обобщает подход Гоффмана к социологии как науке. В отличие от традиционного взгляда на социологическое знание как исследование взаимоотношений между индивидом как "социальным Я" и объективно существующей социальной структурой, учений помещает в центре этого континуума третий член - возможность социального опыта, на исследование которого направлен рамочный анализ ^. Причем свое внимание он фокусирует па отношениях действующего субъекта и его опытных возможностей.
В функции рамочного анализа отнюдь не входит аутентичное отражение социального мира. Рамка схватывает действительность лишь в той мере, в какой это необходимо индивиду, чтобы объяснить себе смысл происходящего. "Рамочный анализ не может быть направлен... на схватывание деятельности как таковой во всем ее нескончаемом разнообразии; он стремится объяснить порожденный в ее ходе смысл, который даст возможность действующим индивидам продолжать свою активность... Рамка классифицирует опытные возможности"^. Познать смысл гоффмановскоП реальности в опыте можно, только учитывая взаимоотношения между рамкой-как-структурой, выполняющей коммуникативные функции и способной передавать смысл реальности, и рамкой-вупотреблении, выполняющей метакоммуникативные функции на основе первой. Надежность сообщений, передаваемых рамкой-вупотреблении, гарантирована реальностью рамки-как-структуры. Но почему именно тот или иной аспект опытной активности привлекает особое внимание, индивида (следовательно, и помещается в центп рамки), остается нераскрытым. Это придает оттенок некоего формализма концепции. Вместе с тем нам кажется возможным предположить определенный крен во взглядах Гоффмзна к версии "понимания" социальной действительности, учитывая его исключительный интерес к "нетрансформируемой, непреобразованной реальности" и полному поглощению социальной, познавательной деятельности индивида центральной частью рамки.

Изучение Э. Гоффманом социального взаимодействия "лицом-к-лицу" нередко дает основания критикам порицать ученогоза узкоспециальный, ограниченный характер его работ. Так,, А. Гоулднер писал об "антиисторичности" выводов Гоффмана, оторванности микроанализа от общественных макроструктур ^.
К сожалению, подобная интерпретация научного наследия социолога незаметно проникает и на страницы наших изданий. Ее авторы прибегают к испытанному во все века и времена оружию критики своих оппонентов: порицанию их не за сделанное, а за то, что они не делали, да и не собирались делать.
Еще в 1959 г. Э. Гоффман писал, что сфера его научных интересов лежит в области межличностного взаимодействия и восприятия последнего его участниками. "В этой связи драматургическая перспектива является лишь одной из пяти возможных перспектив рассмотрения этого взаимодействия ("социального учреждения") наряду с теоретической, политической, структурной и культурной. Указанные перспективы альтернативны, т. е. каждая из них имеет равное право на существование... Каждая из перспектив может быть рассмотрена как целевой пункт анализа, как заключительный, итоговый способ упорядочения фактов" ^. Более того, факты, интерпретируемые в рамках одной перспективы, вполне обоснованно могут стать предметом исследования в рамках любой другой. Микроуровневый подход Гоффмана, следовательно, отнюдь не отрицает возможность существования и эффективного применения других методов анализа социальной действительности.

Поэтому совершенно иначе представляются нам взаимоотношения строя социального взаимодействия "лицом-к-лицу", или так называемого "интеракционного порядка", и социальных структур более крупного масштаба. "...Говорить о сравнительно автономных формах жизнедеятельности в рамках интеракционного порядка, - отмечает Гоффман в своем президентском послании Американской социологической ассоциации, -; не значит выдвигать эти формы в качестве чего-либо первостепенного, фундаментального, или конституирующего форму макросоциологического феномена... Нельзя также говорить о них как о чем-то незыблемом. Все элементы социальной жизни имеют свою историю и подвержены критическим изменениям во времени; ни одно из них не может быть понято вне той культуры, в которой оно находится"^. И далее Гоффман подробно разбирает сущность и виды отношений между структурами на микро- и макроуровнях.
В интеракционном порядке есть ряд моментов, прямо соотнесенных с макроскопическими феноменами общественной жизни. Они как бы выходят за рамки непосредственного социального взаимодействия, обнаруживающего их. Так, Гоффман отмечает прямое влияние ситуационных взаимодействий на социальные структуры. К числу подобных примеров можно отнести зависимость успешного функционирования организации от качества, личных характеристик ее персонала. Любые, сколько-нибудь серь"езные сбои в деятельности работников в той или иной степени отражаются на состоянии дел этой организации.
Вторжение интеракционного порядка в деятельность социальных институтов проявляется также в том, что огромное количество взаимодействий в их структуре (принятие решений, передача информации и т. д.) осуществляется на уровне контактов "лицом-к-лицу" и требует именно такого способа действия. Соответственно последствия этого взаимодействия оказывают влияние на судьбу социального макрообразования в целом. Институт семьи :ii брака, также берет свое начало в социальных "столкновениях", .а проведенные в их ходе впечатления в дальнейшем могут оказать решающее воздействие на судьбы участников их взаимодействия. Таким образом, применительно к традиционной терминологии последствия интеракционного порядка с определенной долей условности можно сравнить с воздействием субъективных факторов на развитие социального организма, ибо Гоффман отрицает взгляд некоторых социологов на макросоциальные процессы как проблему "агрегирования и экстраполяции интеракционных эффектов" ^.
Кроме того, исчерпывающий анализ социального взаимодействия "лицом-к-лицу" предполагает подробную характеристику участников взаимодействия, в том числе в терминах и категориях макроструктур. Действительно, способность одного индивида вступить во взаимодействие с другими, следовательно, воспринять

-и объяснить этого другого для себя возможно благодаря процедурам идентификации, по выражению Гоффмана, организованным вокруг двух основных моментов. Первый из них - категоризация, или причисление взаимодействующего другого к одной или нескольким социальным категориям, второй - индивидуализация, т. е. придание этому другому облика некоей личной определенности, уникальности, принимая во внимание его внешность, манеру поведения и т. д. ^
Этот двоякий процесс идентификации партнера по взаимодействию особенно интересен нам своей категориальной стороной. Ха рактеризуя те виды статусных категорий, которые, по Гоффману, наиболее важны участникам взаимодействия, следует отметить возрастную, половую, классовую и расовую. В целом они образуют две возможные матрицы категориальной идентификации. Вопервых, горизонтальную, поперечную сетку, на которой каждый из индивидов может быть размещен с определенной долей условности в соответствии с каждым из четырех параметров, и во-вторых, сам факт нашего определения в соответствии с четырьмя указанными выше критериями возможен благодаря тем внешним "отметкам", которые привносит наш физический образ в социальную ситуацию. В противном случае возникают серьезные помехи для взаимодействия. Очевидно обращение Гоффмана к более высокому типу абстракции, но обращение это лишь в той мере и в той интерпретации, которая необходима ему для целей исследования. Рассмотрим, например, его определение социальных классов. Как отмечает ряд ученых, классы у Гоффмана различаются не столько в зависимости от рода занятий и характера производственных функций, сколько от вида и объема опыта самопрезентации, самопредставления ^. Иными словами, речь идет о степени поглощения индивидов официально зафиксированными социальными общностями. Солидарность внутри классовых образований, таким образом, зависит от глубины восприятия и приверженности их членов общим представлениям и символам внешней принадлежности. Оценивая такую трактовку понятия "класс", следует постоянно помнить о специфике его исследовательского подхода, раскрывающего окружающий мир, повседневную жизнь через процессы индивидуального восприятия, социального опыта.
Далее, обращает внимаяие Гоффман, зависимость микроуровневых явлений от макроструктур не является прямой и непосредственной. Примером тому может служить переход к менее официальным формам одежды и приветствий на работе, которые быстро распространились в американском деловом мире после выступлений молодежи в конце 60-х г. Эти изменения не затронули глубинных Механизмов социальной структуры общества.
Другим примером свободного, нефиксированного и гибкого взаимодействия интеракционного порядка и более крупных социальных структур, по Гоффману, явились результаты мощных движений социального протеста в тот же период конца 60-х-начала 70-х гг. XX в. Женщины и негры в результате "прямой политической интервенции" добились определенных изменений в своем положении на уровне внешних, ритуальных признаков (например, юридическая десегрегация.), но без реальных сдвигов в их объективном общественном положении.
В итоге, делает вывод Гоффман, "зависимость интеракционной деятельности от фактов, находящихся вне взаимодействия, - факт. который, как правило, отрицают те из нас, кто концентрирует свое внимание на действии "лицом-к-лицу", - сама по себе не предполагает зависимости от социальных структур... Это взаимоотношение относительно свободно от контекста и распространяется за пределы какой-либо происходящей социальной ситуации во всех случаях, когда встречаются два индивида"^'.
Вырванная из контекста цитата на первый взгляд подтверждает "вневременной" и универсальный характер социологии Гоффмана. Однако сопоставленная с его исследованиями в целом, она приобретает характер своеобразного указателя, точки отсчета для оценки его научного наследия. Пытаясь каким-то образом формализовать сферу межиндивидуальных взаимоотношений, взаимоотношений "лицом-к-лицу", он поднял ряд вопросов, которые еще ждут своих исследователей. Особенно актуальными, на наш взгляд, разработки Гоффмана становятся в настоящее время - в эпоху роботизации и информатики, рационализации и стандартизации всех сфер общественной жизни. Стремление сохранить социальную самоопределенность и защищенность, вместе с тем

12-66 177
понять и принять правила игры в обществе, адаптироваться к ним, прибегнув к созданию многочисленных ситуационных образов "себя", -1 эта проблема становится все более острой и трудноразрешимой в современном обществе. Ее решению, по мнению Гоффмана, наряду с рядом других вопросов социальной жизни и должна служить социология. Она должна постоянно поддерживать в себе "дух раскрепощенного, независимого исследования и мудрость искать этот дух не где-нибудь, а в нас самих (социологах.-Е. К.)... Это наше наследие и завещание потомкам"^.
Примечания
1. The View from Goffman. N. Y" 1980. P. 172.
2. N aisbitt J. Megatrends; The New Directions Transforming Our Lives. N. Y" 1980. P. 14.
3. Mills С. W. White Collar: TheAmerican Middle Class. N.Y., 1951. P. XV.
4. Goffman Е. The Presentation of Self in Everyday Life. N. Y" 1959. P. 5
5. Goffman Е. Interactional Ritual: Essays onFace-to-Face Behaviour. N. Y., 1967. P. 120. В трактовке феномена "другого сЬзнания" Гоффманом явно прослеживается влияние концепции "зеркального Я", впервые разработанной У. Джемсом. Подчеркивая определяющую роль социального взаимодействия в формировании личности, Джемс обращал особое внимание на "социальное Я" - подсистему целостного Я, представляющую собой обобщенную характеристику данного индивида окружающими.
6. The View from Goffman. P. 142.
7. Ibid. P. 247.
8. Goffman Е. The Presentation of Self... P. 252.
9. Goffman F. Asylums. Garden City. 1961. P. 319-320.
10. American Sociological Review (ASR). Vol. 48 (1983. Febr.). N. 1. P. 2:
11. Ibid.
12. The View from Goffman. P. 177.
13. Goffman Е. The Presentation of Self... P. 78-79.
14. Goffman Е. Interactional Ritual... P. 99.
15. Ibid. P. 54.
16. ASR. Vol. 48. (1983. Febr.). N. 1. P. 5.
17. Goffman Е. The ' Presentation of Self... P. 4.
18. Ibid. P. 15.
19. Ibid.
20. ASR Vol 48. (1983. Febr.) N. 1. P. 3.
21. Ibid.
22. Goffman Е. Relations in Public: Microstudies of the Public Order. N. Y" 1971. P. 22.
23. Goffman Е. Strategic Interaction. Philadelphia, 1969. P. II-18.
24. The View from Goffman. P. 64.
25. Goffman Е. Strategic Interaction, P. IX.
26. G offman E. Behaviour in Public Places. Glencoe. 1963. P. 13.

27. Language and Social Context. Harmondsworth, 1972; P. 63.
28. ASR. Vol. 48. (1983, Febr.). N. 1. P. 4.
29. Ibid. P. 3.
30. Goffman E. Behaviour in Public Places. P. 18.
31. Ibid. P: 17;
32. Goffman E, Strategic Interaction. P. 140.
33. Language and Social Context. P. 64.
34. Goffman E. Behaviour in Public Places. P. 98.
35. Goffman E. Interactional Ritual. P. 113.
36. Дословно "Я-сам" как квинтэссенция социального индивида.
37. G offman Е. Frame Analysis. N. Y., 1974. P. 2. 38: JamesW. The Principles of Psychology. Vol. 2. L., 1910. P. 291.
39. G offman Е. Frame Analysis. P. 82.
40. G offman Е. The Presentation of Self... P. IX.
41. Ibid P. 224.
42. G offman Е. Frame Analysis. P. 247.
43. The View from Goffman. P. 235.
44. Ibid. P. 241.
45. Ibid.
46. Goffman Е. Frame Analysis. P. 25.
47. Ibid P. 21.
48. Ibid.
49. Ibid. P. 47.
50. Эта возможность двоякой интерпретации рамки полностью соответствует характеру ее пространственной модели: полное поглощение активности индивида с целью приобретения опыта в центре и процедуры формализации к
структурирования по "ободку" рамки.
51. The View from Goffman. P. 245.
52. Ibid. P. 195-199; 55, 73; 153-154.
53. Ibid. P. 248.
54. Ibid. P. 248.
55. Gouldner A. The Coming Crisis of Western Society. N. Y., 1970.
P. 378-390.
56. Goffman Е. The Presentation of Self... P. 240.
57. ASR. Vol. 48 (1983. Febr.) N. 1. P. 9.
58. Ibid. P. 8.
59. Ibid. P. 3-4.
60. Ibid. P. 14
61. Ibid. P. 12.

62. Ibid P. 17.
12* 179
Л. Г. Ионии
АЛЬФРЕД ШЮЦ И СОЦИОЛОГИЯ ПОВСЕДНЕВНОСТИ
Альфред Шюц - один из основоположников феноменологической социологии '. Важный вклад в становление этого направления внесли такие выдающиеся философы, как М. Мерло-Понти, А. Гурвич и другие. Однако именно Шюц сумел вывести социально-феноменологическое исследование за рамки философской рефлексии и заложить основания концептуальной системы феноменологической социологии, ориентирующейся на изучение формальных структур повседневных человеческих взаимодействий. В трудах Шюца социальная феноменология превратилась в социологию. В работах его последователей (П. Бергер, Т. Лукман, Г. Гарфинкель, Р. Гратхоф и др.) феноменологическая социология полностью сформировалась как школа, направление со своим специфическим взглядом на социальный мир и особенной методологией, обеспечивающей доступ к таким "слоям" социальной жизни, которые не открываются исследователям, использующим традиционные позитивистские (по происхождению, а иногда и по сути) методы познания^.
Здесь рассмотрены представления Шюца о структуре повседневности. Они могут быть представлены в трех разделах: практическая интерсубъективность, структура действия, учение б смысловых сферах.
Шюц исходит из того кардинального факта, что точки зрения, позиции Я и другого в мире несовместимы. Каждый индивид оказывается "помещенным" в повседневной жизни на свой особый манер - это касается как чисто физического восприятия себя и мира, так и смысловых характеристик последнего. Определяется индивидуальный кругозор тем, что Шюц именует биографической ситуацией индивида. Это общее обозначение целого ряда детерминант: видение мира человеком и его позиция в мире определяются обстоятельствами его рождения, взросления, воспитания, религиозными, идеологическими воздействиями и т. д. Биографическая ситуация, представляющая собой своеобразную индивидуальную транскрипцию биологических и социокультурных факторов, воздействующих на индивида, как раз и делает мир "вообще", как общую всем живущим реальность, миром для каждого конкретного индивида. Постоянно изменяющаяся по мере взросления индивида и приобретения им нового опыта в каждый конкретный момент времени биографическая ситуация служит основой, обеспечивающей понимание и интерпретации каждого
другого человека, каждого социального взаимодействия, с которым он встречается, в котором участвует. Как пишет Шюц, "актуальная ситуация действующего индивида имеет свою историю; она представляет собой "осажденное" содержание всего его предыдущего субъективного опыта" ^
Биографическая ситуация предполагает своеобразную перспективу видения мира, где индивид оказывается как бы центром мира. "...Место, которое мое тело занимает в мире, мое актуальное здесь оказывается тем стартовым пунктом, из которого направляются все мои действия. Это, так сказать, нулевая точка в моей системе координат... И точно так же мое актуальное сейчас является источником всех временных перспектив, в согласии с которым я организую явления мира" *.
Эти перспективы имеют предметно-смысловой характер. Будучи смыслами, они заключают в себе бесконечный ряд "осажденных" значений, содержат в себе историю - не только историю индивидуального развития и ознакомления с миром, но и усвоенную в ходе образования и воспитания всеобщую "историю" предметно-смыслового освоения мира. Каждый смысл сохраняет в себе бесконечную череду других смыслов, каждый факт является наследием (на данный момент), "'словом" бесконечного диалога. Поэтому, будучи даже помещенным в мою уникальную перспективу, он не только мой, но и разделяемый с другими факт. Так что, говорит Шюц, каждый из моментов моего опыта с самого начала типичен, т. е. заключается в горизонты возможных подобных этому моментов опыта.

Действительно, ведь внешний мир с самого начала воспринимается не как совокупность уникальных 'структур, но как "гора", "дерево", "животное", "человек" и т. д., причем каждый из этих объектов обладает своей совокупностью типичных (общих) и индивидуальных признаков. Разделение индивидуального и общего, отбор типизирующих признаков, т. е. собственно типологизацня явлений вокруг меня - задача моей собственной активности.
Я могу, пишет Шюц, рассмотреть всякий типично воспринимаемый объект как представителя общего типа, но я не всегда нуждаюсь в этом, когда я гляжу на мою собаку. Меня также мало интересует, что общего имеет он с другими собаками или с другими ирландскими сеттерами. Он - мой друг, мой спутник, и, несмотря на то, что я могу типизировать Ровера как явление, я предпочитаю видеть в нем его индивидуальные характеристики.
Источником моей типологизирующей активности, состоящей в разделении индивидуальных и типичных черт и в отнесении явления к тому или иному типу, является мой практический интерес и релевантность явления с точки зрения моих практических целей, которые, в свою очередь, определяются перспективой моих отношений с миром моей уникальной биографической ситуации.
Таким образом, можно сказать, что типичность объектов и явлений, воспринимаемых и концептируемых в рамках повседневного опыта, сама по себе еще не дает возможности установления
интерсубъективно надежного, твердого медиума, который гарантировал бы надежное, взаимосогласованное протекание человеческих взаимодействий. Повседневное мышление, пишет Шюц, преодолевает различия индивидуальных перспектив с помощью двух главных идеализаций.
1. Идеализация взаимозаменяемости точек зрения; я заранее предполагаю - и считаю, что мой партнер делает то же самое, - что, если я поменяюсь с ним местами и его "здесь" станет моим, я буду находиться на том же расстоянии от объектов и буду видеть их в той же самой типичности, что и он в настоящий момент; более того, в пределах моей досягаемости будут находиться те же самые вещи, что и у него сейчас (действительно и обратное отношение).
2. Идеализация совпадения систем релевантности: пока нет обратных тому свидетельств, я предполагаю - и считаю, что мой партнер делает то же самое, - что различие перспектив, являющееся следствием уникальности биографических ситуаций, несущественно (иррелевантно) с точки зрения наличных целей каждого из нас, и что он и я (т.е. мы) полагаем, что мы отбираем и интерпретируем актуально и потенциально общие объекты и их характеристики тем же самым, или, по крайней мере, "эмпирически тем же самым", т. е. тем же самым с точки зрения наших практических целей - способом"^.
Ясно, продолжает Шюц, что обе эти идеализации, вместе образующие предпосылку взаимности перспектив, являются орудием типизации объектов с целью преодоления и "снятия" черт своеобразия личного опыта - моего и моих партнеров в социальной жизни. Систематическое применение этой предпосылки, распространение ее на всю совокупность взаимодействующих индивидов (я - партнер - другие партнеры - мы - любой из нас и т. д.) ведет к формированию такого рода представлений об объектах, которые утрачивают свою "перспективную" природу, становятся представлениями, свойственными "каждому", т. е. никому в частности. Это анонимное, ничье знание, воспринимающееся как объективное, т. е. независимое от сознания моего и моего партнера, от того, как мы видим мир, от наших биографических ситуаций, наших актуальных и потенциальных практических целей.

Другими словами, в результате применения предпосылки взаимности перспектив возникает ощущение объективности воспринимаемого и концептируемого, общего мне и моим партнерам интерсубъективного мира. Это и есть мир повседневной жизни в его самых общих чертах, как он воспринимается в согласии подавляющим большинством социальных индивидов. Это мир, в котором я существую так же, как другие люди, взаимодействуя с ними и с объектами окружающего мира, воздействуя на них, изменяя их, сам в свою очередь подвергаясь их воздействиям и изменениям. Это наш привычный социокультурный мир. По своему генезису знания он имеет интерсубъективный социально (т. е. наличностью межчеловеческих взаимодействий детерминированный) характер. Но в сознании деятелей он выступает как объективный, независимый от самих деятелей существующий мир.

Эта "социально организованная" объективность - важнейшая характеристика мира повседневной жизни. Характеризуя ее, Шюц писал: "Феноменология дала нам учение о феноменологическом epoche, т. е. учения о воздержании от веры в реальность мира как о средстве преодоления естественной установки, естественного отношения к миру путем радикализации картезианского, метода философского сомнения. Можно осмелиться предположить, что в естественной установке (т. е. в мире повседневной жизни. - Л. И.) люди также используют специфическое epoche, конечно, совсем иное, чем то, что используется феноменологами. Они не воздерживаются от веры во внешний мир и его объекты, но, наоборот, воздерживаются от сомнения в его существовании. Что здесь перестает действовать, так это предположение о том, что мир и его объекты могли бы быть иными, чем они ему являются" ^ Epoche в таком понимании Шюц предлагал назвать epoche естественной установки. Разумеется, это epoche - не сознательная умственная операция, проводимая каждым из социальных индивидов, но продукт развития, образования, воспитания - того, что в целом именуется социализацией, т. е. всей социальной истории индивидуального опыта.
Здесь, однако, нужна оговорка. Предпосылка взаимности перспектив отнюдь не должна пониматься как постоянно актуально функционирующая. Скорее имеется в виду потенциальная возможность совмещения перспектив - моей и любого другого человека. Этим не отменяется факт реального многообразия перспектив. Люди отличаются друг от друга объемом своих знаний и представлений, их отчетливостью и т. п. Существуют "эксперты" и "дилетанты" в различных областях. Знание этих индивидуальных различий (т. е. факт разнообразия перспектив и систем релевантности) - также элемент повседневного знания. И повседневное знание фиксирует их в соответствующих типологических процедурах - в выделении типичных моделей деятельности, типов мотивов и соответственно типов личностей.
Здесь уже мы переходим к анализу действия, как оно формируется и понимается в повседневной жизни.
II
Шюц понимает действие как человеческое поведение, спланированное заранее, т. е. основывающееся на заранее принятом проекте. Действие может быть явное и скрытое, ибо воздержание от явного действия также может рассматриваться как действие. Здесь, пожалуй, более подошел бы бахтинский термин "поступок", ибо поступок как раз и есть действие с умыслом, намеренное действие, а воздержание от какого-то наглядно реализуемого действия также есть поступок.
Что характерно для шюцевского понимания действия, так это учет его временной перспективы. Наличие проекта предполагает для планирующего действия индивида воображаемое "перенесение" им себя в будущее, в то время, когда действие будет уже завершенным. Только в том случае, когда есть предвиденный образ завершающего состояние дела, могут быть выработаны конкретные шаги, этапы достижения этого состояния. Действующий индивид, говорит Шюц, воспринимает свое будущее действие не просто в будущем времени, но в будущем совершенном (modo futuri exacti). Именно временная перспектива развертывающегося действия имеет важные последствия для его понимания.
В связи с этим остановимся на двух моментах: проблеме повседневного понимания мотивов и проблеме рациональности повседневной деятельности. Решение дает возможность решения попроса о природе повседневных взаимодействий.
1. Для самого действующего индивида движущей силой его поступков является представление о будущем состоянии дел. Он мотивируется "телеологически". Шюц называет такого рода мотив мотивом "для-того-чтобы". Например, человек совершает преступление для того, чтобы иметь достаточно денег.
Мотиву "для-того-чтобы" противостоит мотив "потому-что". Можно сказать, например, что преступник совершает преступление потому, что вырос в неблагоприятной среде, неблагополучной семье и др. Мотив "потому-что" соотносит действие не с будущим запроектируемым состоянием дел, но с прошлым опытом.

Можно сказать о том, какой из мотивов является "подлинным", и этот спор вовлек бы нас в нескончаемую череду дискуссий - от метафизических (детерминация и свобода воли) до юридических (вопрос о вменяемости, например). Для нас важнее уяснить, что сам планирующий действие индивид не способен представить свое собственное действие в его личностной (типологической) определенности, как это предполагается любого рода социально-психологической или социологической теорией, объясняющей преступление.

Об этом подробнее говорил Бахтин: действие целиком располагается для самого действующего индивида в предметно-смысловой сфере; собственная личность сюда не относится. Шюц объясняет то же явление иначе, вовлекая временное изменение действия; настоящее действия, говорит он, недоступно для рефлексии. Человек может рефлектировать лишь тогда, когда "отдален" от себя во времени, рефлексии доступно только прошлое состояние. Это означает, что в самый момент поступка (и воображаемого, и реального) мотив "потому-что" не выступает в качестве действительной движущей силы в сознании поступающего индивида. Он может явиться в качестве таковой лишь post factum. Но в этот момент человек -" уже не поступающий человек; он - наблюдатель самого себя.
Однако в ходе социального взаимодействия всегда имеется другой, который именно воспринимает поступок своего партнера в
его типологической определенности. В самый момент поетунка этот другой выступает в качестве наблюдателя. Схватывая на основе своего прошлого опыта тип поступка, он формирует свой собственный "для-того-чтобы" мотив, на основе которого строится поступок - реакция. Так на основе индивидуальных, субъективных мотивов строится цепь типических человеческих взаимодействий. И основа этого - приписывание партнерами друг другу типических мотивационных моделей.
Такая типизация, по сути дела, означает, если можно так внразиться, анонимизацию взаимодействия. Мы имеем дело с типами мотивов, предполагающими типы личностей, взаимодействуем в повседневности не с людьми, а с типами. И сами взаимодействия, события, в которых мы участвуем, несмотря на их изнутри переживаемую уникальность, имеют типический характер.
Разумеется, степени типичности взаимодействий могут быть различными: от любовной сцены до формального извинения перед прохожим на улице, которого случайно побеспокоил. В первом случае другой во взаимодействии уникален, это не тип, а, скорее, образ - уникальная телесно-душевная целостность (хотя и здесь могут быть легко вскрыты типологические характеристики: пол,. физическая и психическая конституция, связанный с образованием. и воспитанием уровень и тип духовного развития и т. д.), во втором случае - это чистый тип, лишенный всяких индивидуальных характеристик, здесь - любой другой человек.
Это, конечно, крайние случаи. К тому же, строго говоря, любовь, как таковая, выходит за пределы повседневной жизни, ибо обладает собственной индивидуализирующей "логикой", не совпадающей с логикой повседневной жизни - логикой типов. Любовь. с точки зрения социологии повседневности может выступать в качестве одной из "конечных смысловых сфер", сообщающихся с повседневностью, но не совпадающих с ней. Для повседневности. же характерны непрямые, мало индивидуализированные взаимодействия. Типичное их протекание следующим образом описывает Шюц.
"Я предполагаю, что мое действие (скажем, я опускаю в почтовый ящик правильно адресованное и снабженное маркой письмо) побудит некоего анонимного партнера (почтового служащего) совершить типичное действие (выемку почты) на основе типичного "для-того-чтобы-" мотива выполнить свои профессиональные обязанности). Результатом будет осуществление предвиденного мною состояния дел (доставка письма адресату через соответствующий промежуток времени).
Я также предполагаю, что мое представление о типе деятельности другого в основе своей совпадает с его собственным типологическим представлением о самом себе, причем в последнее включено и типическое представление о моем (его анонимногопартнера) типичном способе поведения, основанном на типичных инвариантных мотивах....

185В моем собственном типическом представлении обо мне самом как о клиенте почтового ведомства я проектирую свои действия так, как этого ожидает типичный почтовый служащий от типичного клиента" ".
Здесь мы видим чередование типизированных "потому-что" и "для-того-чтобы" мотивов. Чем выше степень анонимности и типичности взаимодействий, т. е. чем более они стандартизированы и институционализированы, тем более согласованными оказываются повседневные события, тем более высоки шансы реализации предвиденного в проекте действия.
2. Поведение, соответствующее типичным моделям, обычно именуется разумным, естественным, рациональным. Классической характеристикой рационального поведения является характеристика, данная Максом Вебером, на которого и ссылается Шюц: "Рациональное действие предполагает, что деятель ясно представляет себе цели, средства и вторичные последствия его, включая сюда рациональное представление о средствах для достижения цели, о соотношении избранной цели с другими возможными результатами применения этих средств и, наконец, об относительной важности различных возможных целей" ^ Является ли повседневная деятельность рациональной с точки зрения приведенного определения?
Шюц предлагает разобраться внимательнее. Так, всякий проект действия, говорит он, предполагает выбор, состоящий по меньшей мере из двух возможностей: реализовать свой проект или воздержаться от его реализации. Чтобы выбор был рациональным, деятель должен четко представить себе следующие элементы возможного хода действия:
а) обстоятельства, в которых должно нач.аться (или не начаться) действие. Для этого требуется достаточно четкое определение биографической ситуации в физической и социокультурной среде;
б) состояние дел, которое должно стать результатом предпринятого действия, т. е. его действия, цели. Но нет, отмечает Шюц, изолированных проектов, изолированных целей. Все проекты, имеющиеся у меня в данное время, объединены в систему, которую я называю моими планами, а все планы вместе составляют жизненный план.
Так что я имею дело с иерархией целей, достижение одной из которых несомненно отзывается на других. Я должен, следовательно, четко представлять себе место предполагаемой цели в иерархии моих планов, совместимость ее с другими целями и возможные воздействия друг на друга;
в) различные средства, необходимые для достижения поставленной цели, возможность их использования, степень издержек при их применении, возможности использования этих же средств для других потенциальных целей, совместимость этих средств со средствами, требуемыми для реализации других проектов.
Далее, естественно предположить, что мое действие вызовет реакцию других людей. Поскольку оно рационально, следует
ожидать рациональной реакции, которая будет воздействовать на ход моего действия. В этом случае не только другой должен выполнить все предписания рациональности (а, б, в), но и я в своих расчетах должен учесть все его расчеты, чтобы суметь полностью реализовать свои цели.
Таковы явно невыполнимые условия рационального поведения. Повседневная жизнь, однако, почти полностью состоит из действий, рациональных, понятных, разумных, предсказуемых. Лучшим доказательством этого является нормальное, взаимосогласованное протекание любых, даже сложнейших, социальных взаимодействий.

Очевидно, повседневная рациональность (разумность, понятность) действия отличается от идеальной, логической рациональности, описанной Вебером. Шюц считает, что повседневная рациональность должна быть объяснена как ориентация индивидов на некоторые социально одобренные групповые (самого различного уровня) стандарты, правила поведения (нормы, обычаи, навыки, традиционные формы организации разделения труда и т. п.). Но ни происхождение, ни важность этих стандартов не воспринимаются "рационально". Они традиционны, привычны, принимаются на веру, но никак не включаются в "исчисление" рациональности. Так что, строго говоря, поведение, на них основанное, хотя и является "разумным", "понятным", предсказуемым, не считается рациональным.

Речь здесь идет о том, что выдающийся русский философ М. М. Бахтин называл жанрами общения^. В состав каждого из них включается типическая ситуация его осуществления, предполагаются типические мотивы (соответственно и типическая экспрессия), типический стиль (выражающийся в типическом отношении средств и целей), типическая композиция (начало, происхождение и завершение действия) и, наконец, типические участники. Разумеется, даже в рамках этой всеобщей типизации находят место индивидуальные характеристики деятельности, которые, не будучи бессознательно типизируемыми, требуют при планировании действия рациональной логической обработки. Но здесь как раз и возникает парадоксальная ситуация, отмечаемая Шюцем: чем более анонимным, стандартизованным является повседневное взаимодействие, тем более оно может рассчитывать на успех, тем менее оно рационально. "Жанровая" рациональность повседневной жизни несовместима с требованиями научной рациональности.
Теперь рассмотрим учение Шюца о конечных смысловых сферах, являющееся наиболее своеобразным разделом его социологии повседневности.
Знаменитый американский философ и психолог У. Джемс писал в своих "Принципах психологии" '° о существовании многообразных миров опыта, единственным критерием реальности которых служит наша психологическая убежденность, вера в их реальное существование. Джемс говорил о мире физических объектов, мире научной теории, мире религиозной веры и т. д.

187

Шюц основывается именно на этих идеях Джемса, но предпочитает говорить не об изолированных "мирах", а о "конечных областях значений", каждой из которых человек может приписыватьсвойство реальности. Этим снимается онтологический смысл джемсовских "миров", а "миры" обретают статус своеобразных сфер' человеческого опыта.
"Мы называем конечной областью значений, - пишет .Шюц, - некоторую совокупность данных нашего опыта, если все они демонстрируют определенный когнитивный стиль и являются - по отношению к этому стилю - в себе противоречивыми и совместимыми друг с другом"". Это определение нуждается в пояснении. Решающее в нем - понятие когнитивного стиля, который есть конституирующий фактор той или иной конечной области значений. (В дальнейшем по стилистическим соображениям мы будем все же говорить о сферах реальности или мирах опыта, имея в виду, что под этим понимаются не различия в онтологической структуре объектов, а специфические формы восприятия и переживания мира.) Если же учесть, что повседневная жизнь, согласно Шюцу, это одна из многочисленных конечных сфер значения, сфер реальности, ясно, что выяснение характерных черт свойственного повседневности когнитивного стиля должно стать окончательным и' самым полным определением повседневности как таковой.
Шюц выделяет следующие составные элементы восприятия " переживания мира, вкупе составляющие то, что он именует когнитивным стилем '^.
1. Специфическая напряженность сознания - это напряженное внимание, настороженное бодрствование, эпическое спокойствие, психотическая возбужденность, пассивность сознания во сне и т. д. Каждой из сфер опыта свойственна своя особая форма напряженности сознания.
2. Особенное epoche. Этот термин нам уже встречался. Понятие epoche (греч. воздержание, отказ) было выработано феноменологической философией для обозначения одного из ее методологических приемов - воздержания от суждений о существовании или несуществовании объектов внешнего мира. Процесс осуществления epoche называется феноменологической редукцией. Объекты мира редуцируются, сводятся к их образам, непосредственно являющимся сознанию. Я, например, равным образом могу представить себе нормальную лошадь, кентавра. Пегаса и единорога. При этом я знаю, что просто лошадь существует, а все остальные - мифические, воображенные фигуры. Если же я применил правило epoche, т. е. осуществил феноменологическую редукцию, то все эти четыре фигуры обретают равный статус: все они - явления моего сознания, об их существовании или несуществовании вне сознания я ничего не знаю.

В приведенной выше цитате Шюц как раз противопоставляет феноменологическому epoche (воздержанию от веры в существование объектов мира) - epoche повседневной жизни, которое состоит, напротив, в воздержании от всякого сомнения в существовании этих .объектов.
3. Преобладающая форма активности - физическая деятельность, мышление, эмоциональная активность, работа воображения .и т. д.
4. Специфическая форма личностной вовлеченности. Разные сферы реальности по-разному захватывают личность (всецело или фрагментарно), человек соучаствует в них по-разному (целиком или отстраненно).
5. Особенная форма социальности, т. е. специфика переживания, наличия другого или других, а также своеобразие взаимодействия, коммуникации с ним. 6. Своеобразие переживания времени. Следуя пунктам, можно выделить differentia specifica каждой из сфер реальности (конечных областей значений), будь то реальность повседневной жизни, религиозного опыта, игры, фантазии, мира искусства, мира научного теоретизирования, душевной болезни и т. д. Прежде чем проследить за Шюцем отличительные признаки некоторых из этих сфер, отметим значение в этом контексте слова "конечный". Шюц говорит о "конечности", имея в виду, что каждая из сфер замкнута в себе и не имеет прямой коммуникации с другими. Переход из одной сферы в другую всегда предполагает скачок, "перерыв постепенности", психологически переходу человека из одной сферы в другую сопутствует, как правило, шоковое переживание, своего рода потрясение, резкое 'изменение всех психологических валентностей.
Что же представляет собой повседневность как одна из множества возможных сфер реальности? Первое: как одной из форм активности сознания для нее характерно бодрствующее напряженное внимание к жизни - attention a la vie - здесь Шюц применяет заимствованный у Бергсона термин.
Второе: в качестве специфического epoche здесь выступаетвоз"держание от всякого сомнения в существовании мира и в том, что мир мог бы оказаться иным, чем он является действующему индивиду.

Третье: преобладающая форма активности. Выше говорилось о том, что, согласно Шюцу, для повседневности характера деятельность, состоящая в выдвижении проектов и их реализации, вносящая тем самым изменения в окружающий мир. Шюц прямо квалифицирует ее как трудовую деятельность (working), представляющую собой' действия, ориентированные на внешний мир, основанные на проекте и характеризующиеся стремлением реализовать предвиденное состояние дел посредством физических телесных действий ^. Среди всех видов активности, отмеченных выше, трудовая активность "играет важнейшую роль в конституировании реальности повседневной жизни" ^.
Когнитивный стиль, писал Шюц, конституирует определенную сферу реальности. В свою очередь, легко видеть, что преобладающая форма активности играет конституирующую роль по отношеник) к когнитивному стилю. Она наделяет его единством, связывает все прочие его элементы. Возьмем те, что уже рассмотрены нами. Так, бодрствующее, напряженное внимание к жизни - единственная форма активности сознания, соответствующая трудовой деятельности. Ни содержание, ни деятельность воображения, ни пассивность сна не соответствуют состоянию активного проектирования и практической реализации этих проектов во внешнем мире. Точно так же сомнение в реальности и самотождественности объектов мира блокировало бы трудовую деятельность; отсюда - необходимость именно этого, специфического epoche повседневной жизни. Все последующие характеристики когнитивного стиля повседневности также определены в конечном счете спецификой трудовой деятельности как главной формы активности в повседневной жизни.
Четвертое: трудящееся Я выступает как целостное, нефрагментированное Я. Речь здесь, конечно, идет не о том, что обычно понимается как "гармонически развитая личность", соучаствующая в многообразных сферах человеческих взаимодействий. Шюц говорит о формальной структуре личности. "Трудящееся Я" включает в себя и спонтанные физические проявления, и свойство созерцающей рефлексии (обзор результатов действия post factum), и деятельность воображения (проектирование действия). Труд наиболее полно активирует все потенциальные качества личности.

Пятое: в качестве особенной формы социальности в повседневной жизни выступает общий, интерсубъективно структурированный (типизированный) мир социального действия и коммуникации, взаимодействия.
Наконец, шестое: повседневности свойственна своеобразная временная перспектива - так называемое стандартное время или трудовое время, или время трудовых ритмов, которое возникает как бы на пересечении внутренне переживаемого субъективного времени (Шюц обозначает его также бергсоновским термином - duree, т. е. длительность) и космического (физического), или интеробъективного времени. В противоположность последнему стандартное время 'социально организовано, или интерсубъективно. Вопрос о специфике социального времени заслуживает подробного рассмотрения.
Воспроизведем кратко ход мыслей Шюца. Осуществляя в ходе трудовой деятельности физическую активность, я действую как бы одновременно в двух планах: во внешнем мире и внутри себя. Во вне я осуществляю движение, изменяю положение и состояние объектов, существующих (как и мое тело, в качестве объекта) в физическом, универсальном, "интеробъективном" времени. Внутри же я связываю эти акты с предметно-смысловыми характеристиками воспоминаний и предвосхищений, включая тем самым мои действия в длительность моего потока сознания. Так происходит переход из субъективного времени в объективное (и обратно); трудясь, я соучаствую в обоих, связывая их в единый поток - "живое настоящее" ^.
Мое живое настоящее, доступное мне лишь в рефлексии, т. е. как прошлое, схватывается в сиюминутном протекании другим, взаимодействующим со мной индивидом. Это схватывание одновременно является типизированием. Так возникают общие (для меня и другого) типические формы восприятия и переживания времени, соотносящиеся и с субъективной "длительностью", и с физическим временем. По мере расширения круга взаимодействующих, их анонимизации устанавливаются все более стандартизированные формы (рабочее, свободное время, календарное членение, типовое суточное расписание, историческое время и т. д.).
Это интересные и перспективные соображения, на них мы не можем более останавливаться. В нашей литературе имеются работы, которые обращены к той же проблематике, хотя и с иных методологических позиций.
Подведем итог, дав общее описательное определение повседневности: это - сфера человеческого опыта, характеризующаяся особой формой восприятия и осмысления мира, возникающей на основе трудовой деятельности. Для нее характерно напряженнободрствующее состояние сознания, целостность личностного участия в мире, представляющем собой совокупность оптических, невызывающих сомнения в объективности своего существования, форм пространства, времени и социальных взаимодействий. Можно дебавить, что все эти формы являются интерсубъективно, т. е. социально организованными.
Возникает естественный вопрос: как соотносится повседневность в качестве одного из множества "миров" опыта с другими мирами? Равноправны ли они друг другу? Для ответа на него прежде всего следует определить специфические характеристики этих миров, черты свойственного им когнитивного стиля.
Возьмем, например, мир фантазии. Это очень широкое обозначение и под него можно подвести многое: обычное "фантазирование", измышленный мир литературного произведения, мир волшебной сказки, мифа и т. п. Подобный мир почти по всем параметрам отличается от мира повседневной жизни. Прежде всего, в нем превалирует совсем иная форма деятельности: это не труд, мотивированный окружающим миром и, в свою очередь, воздействующий на его объекты. Здесь нет характерного для повседневности долженствования, в силу чего и внимание к жизни здесь ослаблено, напряженно-бодрствующая установка сознания заменяется созерцательной, воображающей.
В этом мире фигурирует также и другое epoche, близкое феноменологическому: практикуется воздержание от суждения о существовании объектов этого мира. Он воспринимается в условном наклонении ("как если бы" он существовал). Единорог, Пегас и кентавр здесь равноправны с обыкновенной лошадью и все свободно могут принять участие в развертывающемся действии согласно своим мифическим отличительным признакам, качествам и способностям.

Человеческое Я не .реализуется в этом мире полностью; по крайней мере, деятельная его сторона остается неучаствующей. Качество интерсубъективности элементов этого мира снижается; в предельном случае коммуникации и понимание продуктов фантазии вообще невозможны. Совсем иная здесь временная перспектива: фантастика не локализована (точнее сказать, не темпорализована) в объективном времени, хотя она локализуется в личностной длительности и в социоисторическом времени (мифы и сказки могут быть соотнесены с типологическими представлениями об историческом прошлом и историческом будущем).
Здесь много проблем, издавна являющихся предметом философского рассмотрения. В данный момент они не рассматриваются нами. Отметим, что буквально все характеристики мира фантазии обнаруживают дефицит каких-то качеств, свойственных миру повседневности: дефицит внимания к жизни, деятельности, личностный, социальный, временной дефицит. Все это говорит о том, что мир фантазии представляет собой какую-то трансформацию мира понседневности, а не совершенно изолированную и независимую по отношению к ней, равноправную с ней реальность.
Мы говорим обычно о возможности "отлететь мыслью от реальности", о "полете в области фантазии" и т. д. Но "отлет" предполагает возвращение, иначе должно говорить об отлете не в сферу фантазии, а в сферу душевной болезни. А возвращение - это всегда возвращение к повседневности.
Повседневная жизнь - постоянная площадка старта и финиша при полетах фантазии. В этом смысле она сама, являясь одной из сфер реальности, одной из "конечных областей значений" (ибо она обладает особым когнитивным стилем и элементы опыта в ее рамках взаимно совместимы, сочетаемы), первична по отношению к другим сферам. Мы показали ее применительно к сфере фантазии, но это можно показать и в других случаях. Шюц говорит поэтому о повседневной жизни как о верховной реальности, в сравнении с которой другие сферы представляются квазиреальностями.
Завершая обзор учения Шюца о повседневности, остановимся на таком его важном моменте, как выделение трудовой деятельности в качестве его конституирующего момента. Часто феномено.югическая философия (социология) представляется как сугубо субъективистское направление. Однако подчеркивание связи повседневности с трудом выводит теоретическую систему в целом на новый уровень анализа.
Разумеется, понимание труда Шюцем достаточно абстрактно, ибо сводится к воздействию человека на физические объекты вообще (причем не делается различий между созидательной и разруиштельной деятельностью, физиологически побужденными прояв..ениями и сознательно мотивируемой трудовой активностью и т. д.). Поэтому Шюц утрачивает возможность уловить историческую диалектику труда, а вместе с тем индивидуально значимые, первостепенные для понимания исторически изменчивого характера повседневности процессы отчуждения труда, которые соировождаются разнообразными формами отчуждения в повседневной жизни.
ИШюц здесь не одинок. На ум приходят соображения Дж.Мида и роли деятельности в освоении человеком объективного мира. Детально и глубоко разработанные идеи Мида о структуре предметного действия, "акта"'", тем не менее столь же абстрактны, "коль и мысли Шюца. Оба они трактуют человеческую деятельность вообще, не рассматривая ее в конкретном социальном контексте. характер которого определяется господствующими в обществе производственными отношениями. Можно назвать еще ряд крупных социологов, стремящихся избежать идеалистической ограниченности в трактовке социальных взаимодействий путем обращения к трудовой деятельности. Однако их попытки не приводят к желаемому результату, если труд они интерпретируют абстрактно. как "деятельность вообще". При этом из поля зрения исследователя выпадают важнейшие измерения повседневности: ее историческая определенность, специфика повседневной жизни в различных существовавших и существующих общественных системах.
Тем не менее выделенная сторона шюцевских идей дает основание не согласиться с высказываемыми иногда в литературе оценками его едва ли не как чистого субъективиста. Заметим, что такое представление сложилось под воздействием позднейшего развития социальной феноменологии (Т. Лукман, Г. Гарфинкель, этнометодология). действительно деонтологизировавшей шюцевское представление о природе объективности социального мира. У самого Шюца повседневность - продукт взаимодействия человека с объективным природным миром, на этой объективной основе возникает и формируется в сознании и деятельности членов общества интерсубъективно категоризируемая объективность социальных явлений и процессов. Шюца интересуют формальные структуры повседневности, а решающие черты ее исторической определенности им не улавливаются. Однако констатировать исторический характер повседневности означает обозначение столь же важной, сколь и огромной темы, изучение которой требует иной теоретической перспективы, выходящей за рамки исследования механизмов формирования и функционирования повседневности и ставящей вопрос о генезисе самих этих механизмов.

Примечания
1. Шюц родился в 1899 г: Учился во Фрайбурге (у Гуссерля) и в Вене. В '1939 г. эмигрировал ;ю Францию, затем - в США, где спустя некоторое вре мя принял пост руководителя кафедры социологии в Новой школе социальных исслед^аний. Скончался в 1959 г.
2. О феноменологической социологии в кн.: Критика современной буржу. азной теоретической социологии. М., 1977', Ионин Л. Г. Понимающая социология: Историко-критический анализ. М:, 1978: Новые направления в социологической теории. Лл., 1978: Бутенко 1-1. А. Социология и мир повсечневности. М., 1987.
3. IU ю ц А. Структура повседнсЕИОго мышления // Социологические исследования. 1988. № 2. С. 1'30.
13-66 193
4. Schutz A. The Phenomenology of the Social World. London, 1967.
P. 117.
5. Ш ю ц А. Структура повседневного мышления. С. 131.
6. Schutz A. On Multiple Realities // Collected Papers. 1962. Vol. 1.
P. 229.
7. Шюц А. Структура повседневного мышления. С. 136-137.
8. Schutz A. Common sense and Scientific Interpretations of Hun-ian
Action // Collected Papers. 1962. Vol. ]. P. 28.
9. CM.: Бахтин M. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.
10. James W. Principles of Psychology. Vol. II. N. Y" 1982. P. 283-322.
11. Schutz A. On Multiple Realities. P. 230:
12. Ibid. P. 230-231.
13. Ibid. P. 212.
14. Ibid.
15. Ibid. P. 218.
16. Mead G.H. Mind, Self, Society. Chicago, 1938.
Е. Д. Руткевич
ПИТЕР ЛЮДВИГ БЕРГЕР
П. Бергер родился в Вене (Австрия) 17 марта 1929 г., где жил до 17 лет. В 1946 г. после непродолжительного обучения в Лондонском университете он эмигрировал в США и спустя пять лет получил американское гражданство. В 1949 г., закончив Вагнеровский колледж в Нью-Йорке, получил степень бакалавра, годом позже - степень магистра в Новой школе социальных исследований в Манхеттене, где в 1954 г. ему была присвоена степень доктора философии. Позднее он работал в Иельском университете и один год учился в лютеранской теологической семинарии в Филадельфии, из которой ушел, не закончив курса, так как сомневался в истинности лютеранского определения христианской религии. Проходя службу в американской армии (1954-1955), Бергер читал лекции в филиале университета Джорджии: в качестве руководителя исследовательской группы провел один академический год в евангелической академии в Германии. С 1956 по 1958 г. преподавал в женском колледже университета Северной Каролины.
Публиковаться начал в начале 60-х, два года спустя после того, как стал профессором социологии Семинарского фонда в Хартфорде и директором Института церкви и общины. По словам Бергера, когда он начал писать, его интересовала главным образом критика церкви изнутри. В своих ранних работах-"Шум торжественных ассамблей" и "Двусмысленное видение" Бергер весьма критически оценивал институциональную религию как проявление "дурной веры", противопоставляя религию и церковь американского истеблишмента истинной христианской вере. Обе книги были весьма популярны у молодого поколения американских христиан. Широкую известность в США и за их пределами получила книга "Введение в социологию", где показана взаимосвязь между "человеком в обществе" и "обществом в человеке". Впоследствии она использовалась при разработке совместно с Т. Лукманом феноменологической социологии знания как методологии социального познания в работе "Социальное конструирование реальности".

Социология религии, являющаяся составной частью феноменологической социологии знания, наиболее полно изложена в книге "Священная завеса", в которой, применяя разработанный им совместно с Т. Лукманом понятийный аппарат, Бергер стремится показать взаимосвязь между религией и конструированием человеком социальной реальности, проследить процесс секуляризации в исторической перспективе, понять место, роль и значение религии в современном мире. Работа "Слухи об ангелах", по собственному выражению Бергера, была попыткой "преодоления кризиса
секуляризма изнутри" и возрождения веры в нашем безрелигиозном мире.
С 1963 по 1966 г. Бергер преподавая в Новой школе социальных исследований, с 193'6 по 1969 г. - в Бруклинском колледже Нью-Йорка, а затем в университете Рутгерса в Нью-Джерси. В 1969 г. в Риме от имени Ватиканского секретариата для неверующих он принимал участие в организации и работе различных религиозных обществ по проблеме секуляризации. После посещения Мехико в 1969 г. Бергер обращается к проблемам развития стран "третьего мира". В "Пирамидах жертв" социолог подверг резкой критике капиталистическую и социалистическую модели развития как неприемлемые с этической точки зрения.
Проблемы модернизации, социального изменения и развития рассматриваются социологом в работах: "Бездомное сознание", "Лицом к современности", "Капиталистическая революция", "В поисках восточноазиатской модели развития". Поискам выхода из кризиса, переживаемого религией в современном мире, посвящены Хартфордское воззвание, опубликованное в книге "Против мира ради мира", подписанное Бергером наряду с другими представителями христианских организаций, одна глава сборника "Лицом к современности", а также книга "Еретический императив". Работа "Дать людям полномочия: Роль опосредующих структур в общественной политике", написанная в соавторстве с Р. Нейхаузом,- не просто книга, но проект социальной политики, цель которойрешение таких проблем, как придание смысла человеческой жизни, гармонизация отношений между индивидом и обществом и т.д. "Социология: "Биографический подход" - совместная работа Бергера с его женой Бригиттой Бергер - представляет собой пособие по социологии, темы которого расположены в последовательности, соответствующей приобретению индивидом социального опыта на той или иной стадии его биографии.
В "Реинтерпретированной социологии" Бергер совместно с X. Кельнером разрабатывает теоретическую перспективу развития социологии, определяет ее возможности и границы. Специфика бергеровской интерпретативной социологии, которую он называет в этой работе "психологической" или "реинтерпретированной" (социологией), состоит в неослабном постоянном внимании к многообразию значений и смыслов, которыми живут люди, "когнитивном уважении" к идеалам, верованиям, мнениям и предубеждениям людей, групп, культур, их понимании и интерпретации.
В настоящее время Бергер - директор Института изучения экономической культуры Бостонского университета. Этим не в последнюю очередь объясняется растущее внимание к социокультурным и экономическим проблемам развития стран "первого", "второго" и "третьего" мира. В 1987 г. под его руководством вышла книга "Современный капитализм", посвященная разработке проблем, аналогичных тем, которые проанализированы им в "Капиталистической революции" и которые являются составной частью его теории капитализма.
Ведущий представитель феноменологической социологии знания, идеолог неоконсерватизма (которого на Западе иногда причисляют к лютеранским светским теологам), П. Бергер является одним из наиболее творческих социологов нашего времени. Круг его интересов необычайно широк: феноменология, социология знания, религия, политика, литература, модернизация, развитие стран "третьего мира" и т. д. В общей сложности он издал более 20 книг и 100 статей, многие из них переведены на немецкий, французский, испанский, итальянский языки. Помимо того, что он много пишет, он еще и хорошо читается: его книги популярны, они быстро расходятся, часто цитируются. "Независимо от того соглашаешься с его социологией или нет, но несомненно находишься под впечатлением элегантности его анализа и выразительности его прозы"'. Бергер обращается к самым разным темам, но все. они связаны общей перспективой феноменологической социологии знания, выступающей в качестве теоретико-методологической основы его социальных исследований.

Феноменологическая социология знания, разрабатывавшаяся П. Бергером совместно с его германским коллегой Т. Лукманом, имеет многообразные теоретические источники. Она формируется в контексте классической социологии М. Вебера, Э. Дюркгейма, Г. Зиммеля, В. Парето, социологии знания К. Маркса, М. Шелера, К. Мангейма, символического интеракционизма Д. Г. Мида, философской антропологии X. Плеснера, А. Гелена, теологии Ф. Шлейермахера и др. Однако главным ее источником является феноменология Э. Гуссерля и феноменологическая социология А. Шюца. Специфику феноменологической социологии знания и ее отличие от традиционной, ориентированной на изучение теоретического знания в том или ином социокультурном обрамлении, составляет то, что она обращается прежде всего к изучению знания и структур повседневного "жизненного мира", стремится показать конструируемый характер социальной реальности и возможности человека в процессе ее освоения.
Основополагающие принципы феноменологической социологии знания сформулированы Бергером и Лукманом в книге "Социальное конструирование реальности"^ получившей наибольшую известность из их совместных работ. Этих авторов связывают общность взглядов по многим теоретическим вопросам и длительное сотрудничество. И хотя Бергер, эмигрировав из Австрии, живет в США. а Лукман - в Германии, их имена часто стоят рядом, а научные труды выходят на английском, немецком и других языках. Именно учение о "жизненном мире в его интерпретации Шюцем как мира повседневного обыденного знания стало исходным пунктом теоретических построений Бергера и Лукмана. "Реальность повседневной жизни" оказывается для них "высшей реальностью", из которой они выводят все. теоретические надстройки и "символические универсумы".
Согласно феноменологам, реальность конституируется нс трансцендентальным субъектом (как у Гуссерля), а множеством эмппрических субъектов, которые, однако, понимаются вне связи с миром природы, независимо от социальной детерминации их поведения и мышления. В феноменологической социологии речь идет скорее о мотивации, а не о детерминации знания. Социальная реальность предстает в концепции Бергера и Лукмана не объективной реальностью, а результатом конституирующей деятельности сознания. Вместо объективной реальности появляется "интерсубъективность". Социальная реальность оказывается миром "коллективных представлений", а социальные институты - продуктом человеческого сознания. Исчезает качественное различие между обществом как объективной реальностью, существующей независимо от воли и 'сознания людей, и частью социальной реальности-общественным сознанием. Понятно, что говорить об обществе, в котором живут и действуют наделенные сознанием люди, не принимая во внимание их сознание, невозможно. Но отождествление бытия и сознания, человеческого осмысления реальности и самой реальности приводит к ограниченной перспективе при рассмотрении социальных процессов.
Созданный человеком институциональный мир необходимо поддерживать и эту функцию выполняет, согласно феноменологам, легитимация, предлагающая способы объяснения и оправдания социального порядка. Легитимация дает члену данной общности представление о том, чем являются те или иные вещи (когнитивный аспект легитимации), т. е. объяснение и указание, почему он должен поступать так, а не иначе (нормативный аспект легитимации), т. е. оправдание. Легитимация - многоуровневая система, на вершине которой находятся "символические универсумы", интерпретирующие самые различные смысловые области, все сектора институционального порядка и многочисленные реальности, отличные от "реальности повседневной жизни". "Символический универсум", который Бергер и Лукман определяют как "матрицу всех социально-объективированных и субъективно-реальных значений"^, представляет собой важное средство защиты от ужаса перед хаосом, смертью, одиночеством, другими бедствиями как на институциональном, так и на индивидуальном уровнях, так как всякая социальная реальность конструируется перед лицом хаоса.
Разработанная Бергером и Лукманом методология социального познания (которая подробнее рассматривается в разделе, посвященном Т. Лукману) применяется ими при изучении таких областей социальной реальности, как религия, политика, социальные изменения. модернизация, язык, литература и т. д. Не имея сейчас возможности детально рассмотреть все аспекты необычайно многогранного творчества Бергера, мы ограничимся лишь областью религии и модернизации.

В социологии религии Бергер считается видным специалистом, оказавшим влияние на развитие этой дисциплины в последние два десятилетия. Ему удалось уловить важные тенденции развития религии, процесса секуляризации, возникновения своеобразной "невидимой религии" у миллионов жителей стран Запада, показать
влияние процесса модернизации на религиозное сознание человека XX в. В своих ранних работах.- "Шум торжественных ассамблей" и "Двусмысленное видение" - Бергер в духе неоортодоксии критиковал институциональную религию, противопоставляя ее подлинной вере. 0тда1вая дань модному в то время экзистенциализму, он утверждал, что не только "смысловые универсумы", но и общество в целом являются своего рода фикцией, проекцией индивидуального опыта. Однако позднее он приходит к выводу, что трудно быть социологом, придерживаясь "односторонне индивидуалистического взгляда на человеческое существование"^. Отношение Бергера к религии радикально изменилось в начале 60-х гг.. когда, перерастая неоортодоксальную позицию своей молодости, он переходит от "европейского фанатизма" к традициям протестантского либерализма. Вместе с тем ослабевает его интерес к христианству (как институту), менее ожесточенной становится критика религии.
Социологическая теории религии сформулирована Бергером в книге "Священная завеса". Некоторые ученые на Западе рассматривают эту работу в качестве наиболее значительного вклада в область социологии религии со времен "Протестантской этики" .М. Вебера.
Используя феноменологическую методологию, Бергер проводит сравнительно-исторический анализ различных религиозных систем с целью показать их конструируемый характер, выявить их функции и проследить процесс секуляризации в исторической перспективе. В процессе социально-исторической деятельности людей, считает социолог, с помощью языка конструируется "номос" - когнитивно-нормативный комплекс, считающийся в обществе "знанием". Быть членом общества - значит разделять его "знание", т. е. "номос". Интернализируемый в процессе социализации объективный номос становится субъективным упорядочением опыта. Так что общество оказывается хранителем порядка и смысла не только объективно в институциональных структурах, но и субъективно в структурах индивидуального сознания. Поскольку отход от объективного номоса угрожает человеку потерей жизненной ориентации и в конечном счете самого себя, главной функцией общества является "номизация". Однако общественные институты не могут гарантировать стабильность и надежность сконструированного человеком мира. Такая гарантия возможна лишь в том случае, когда человеческий мир наделяется характеристиками священного космоса.
На протяжении большей части человеческой истории, говорит Бергер, религия играла стратегическую роль при конструировании человеком социальной реальности и была наиболее эффективным и широко распространенным средством "легитимации" (объяснения и оправдания социального порядка). Это объясняется тем, что непрочные, подверженные социальным изменениям институты, помещенные в пределы космической, священной системы отсчета. приобретают "предельно действительный онтологический статус"^.
Бергер определяет религию как созданный человеком "священный космос" или как "космизацию в форме священного". При этом "священное" понимается как "качество таинственной и вызывающей благоговение и страх силы, отличной от человека и все же обращенной к нему, которая, как полагают, пребывает в некоторых объектах"^. Этим качеством могут наделяться люди, животные, камни, пространство и время. Оно может воплощаться как в простых духах, так и в великих Богах. Несмотря на многообразиепроявлений священного, они имеют определенное сходство. "Священное" - это нечто весьма отличное от реальности повседневной жизни, экстраординарное, представляющее собой опасность ч угрозу. Но если эту силу умилостивить, тогда ее могущество может пойти на пользу человеку в его повседневной жизни.
Согласно Бергеру, "священное", с одной стороны, противостоит "профанному", или "светскому" (которым он называет все то в сконструированном человеком мире, что не имеет священногохарактера), а с другой - хаосу. Священный космос возникает из хаоса и является его прямой противоположностью. Это находит выражение в различных космогонических мифах. Хотя человек находится за пределами священного космоса, он в то же времявключен в священный миропорядок, благодаря чему получает защиту от ужасов хаоса и аномии. Лишь в том случае, если человек разрушает свою связь со священным космосом, он может быть ввергнут в хаос.

Любая номическая конструкция, или "номос". стремится избавить человека от хаоса, но лучше всего это удается "священному космосу", или религии. По сути дела, повторяет Бергер, человеческое существование - есть непрерывный процесс экстернализации, т. е. проявление себя в деятельности, в ходе которого человек осмысляет реальность и пытается сделать ее значимой. И каждое общество находится в процессе никогда не завершающегося конструирования человеческого мира, имеющего самые различные значения и смыслы. "Космизация", по Бергеру, означает отождествление этого значимого и осмысленного человеческого мира с миром как таковым, в результате чего человеческий мир становится прочно укорененным в мире как таковом, являющемся главным;. источником всех основных структур человеческого бытия.
Бергер указывает на взаимосвязь между микрокосмом "дольнего" (общества) и макрокосмом "горнего" (область священного). т. е. "естественной" и "сверхъестественной" реальностями, и среди главных функций религии выделяет легитимирующую функцию. Космизация институтов необходима для поддержания не только существующего "статус-кво", но и отдельного человека, у которого в таком случае возникает ощущение "правильности" окружающей его реальности и его места в ней как в когнитивном, так и в нормативном смыслах. Когда общественные институты и роли, которые человек в них играет, наделяются космическим статусом, самоидентификация индивида с ними оказывается глубже и стабильнее. И тогда "бог становится наиболее надежным и предельно
значимым другим" , придавая смысл человеческой жизни, наделяя человека системой ценностей и гарантируя защиту от ужасов аномии, хаоса и потери собственной личности. Человеческая: жизнь, помещенная в пределы священного космоса, приобретает предельную значимость.
Таким образом, религия, согласно Бергеру, в первую очередь, служит для поддержания реальности того социально сконструированного мира, в рамках которого люди существуют в их повсед невной жизни. Легитимирующая функция религии проявляется и и интеграции в единый исчерпывающий "номос" данного общества всех "маргинальных ситуаций" (мир снов, фантазий, столкновение: со смертью и т. д.), в которых "реальность повседневной жизни" ставится под сомнение и поэтому необходима их легитимация в терминах священной реальности.
В решении Бергером проблемы "теодицеи" (буквально означающей оправдание бога перед лицом существующего в .мире зла) он приближается к пониманию иллюзорно-компенсаторной функции религии. По его мнению, основу теодицеи, которую он определяет как объяснение анемических феноменов (т. е. болезней страданий, смерти и т. д.) в терминах религиозных легитимаций, составляет садомазохистская установка. При этом характер теодицеи определяется тем, кому она предназначена: если высшим: правящим классам, то это "теодицея счастья", имеющая садистский характер; если низшим классам - это "теодицея страдания", имеющая мазохистский характер, если и тем и другим одновременно - то она имеет садомазохистский характер. Наиболееважной функцией теодицеи является объяснение и оправдание со циального неравенства, несправедливости, страданий и т. п. Л. поскольку человек в жизни постоянно сталкивается с анемическими феноменами, с которыми он должен примириться и наделить ч\ смыслом, то потребность в теодицее неискоренима, утверждает Ьергер.
Рассматривая механизм образования религиозных представлений, Бергер затрагивает проблему отчуждения, модифицируя понятие Маркса. Отчуждением он называет "процесс, в ходе которого теряется диалектическая взаимосвязь между индивидом и егь миром" ^ когда созданный чековеком социокультурный мир йоспринимается им в качестве чуждой и непонятной объективном фактичности, а человек из творца мира превращается в его продукт. Религия отчуждает человека от самого себя и и этом смысле ассоциируется с "ложным сознанием". Называя религию "мистификацией", "ложным сознанием", Бергер стремится показать, что она фальсифицирует осознание человеком его собственной актпвтпвности в деле конструирования социального мира, который ока зывается окутанным "священной завесой". Священная завеса, с одной стороны, скрывает от человека истинную природу отношения: человек - социальная реальность - священный космос, активная роль в котором принадлежит человеку, а с другой - нздежно защищает его от хаоса п аномических феноменов.

Таким образом, отчуждение оказывается у Бергера средством поддержания номических структур и конструирования смыслового универсума. Поскольку Бергер не проводит грани между отчуждением в сфере труда и религиозным отчуждением и не дифференцирует различные типы деятельности, предметная деятельность оказывается у него равнозначной религиозному акту. Сходство с марксистским пониманием категории отчужденности, на которое претендует Бергер, остается чисто терминологическим, поскольку, говоря об отчуждении, К. Маркс уже в 1844 г. связывал его с отношениями собственности. Бергер в своем анализе отчуждения, вопервых. не выходит за рамки сознания, рассматривая человеческую деятельность как идеальный процесс конструирования социальной реальности, во-вторых, отталкивается от абстрактного буржуазного индивида, "самоотчуждающего" свою "сущность", тем самым создающего весь окружающий мир.
Значительное место в книге "Священная завеса" Бергер уделяет процессу секуляризации, который, по его мнению, наряду с плюрализапией является одним из аспектов общего процесса "модернизации", охватившего все развитые индустриальные страны. Происходящие как на уровне индивидуального сознания, так и на уровне общественных институтов процессы модернизации приводят к "расколдованию мира", утрате старых общинных связей и традиционных верований. В свое время (в начале 60-х гг.) Бергер, наблюдая освобождение от церковного авторитета и влияния различных сфер общественной и культурной жизни, несколько преувеличил размах и глубину процесса секуляризации.
Постепенно он приходит к выводу, что секуляризацией охвачены главным образом различные области социокультурной жизни (т. е. "публичная сфера), чего нельзя сказать о "частной сфере" индивидуальной жизни, в' которой религиозная легитимация не теряет своего значения даже в высокосекуляризованных стратах США. Происходит "индивидуализация" и "приватизация" религии. "Приватная религия", становящаяся делом индивидуального "выбора" или "предпочтения", уже не в состоянии выполнять основополагающую функцию религии: конструирования общего мира, в рамках которого вся социальная жизнь приобретает предельное значение и смыс-i, обязательные для всех.
Складывается следующая ситуация: в той степени, в какой религия является общей, ей недостает "реальности", и наоборот, насколько она "реальна", ей недостает общности. В результате потери религией монополии на высшее определение реальности происходит ее плюрализация и демонополизация: различные религиозные традиции, конкурируя друг с другом, становятся рыночным товаром. "То. что раньше было само собой разумеющимся в качестве самоочевидной реальности, теперь может быть достигнуто лишь обдуманным усилием, актом "веры", которые должны будут преодолеть остающиеся на заднем плане сомнения"^. С демонополизацией религии возникают трудности, связанные с поддержанием ее "вероятностной структуры" '°, теряющей массовость, долговечность и прочность.
Ту или иную форму религии, становящуюся "модой", оказывается довольно трудно поддерживать в качестве неизменной истины. Сама многочисленность вероятностных структур создает почву для релятивизации их религиозных содержаний, происходит процесс их "де-объективации" - они лишаются статуса само собой разумеющейся реальности в сознании индивида. Религия "субъективизируется", так как человек "открывает" ее в рамках своего собственного сознания, а место религиозных легитимации занимают экзистенциалистские и психологические схемы.
Вслед за "Священной завесой" вышла книга "Слухи об ангелах", где Бергер попытался совместить позицию социолога с позицией истинного христианина. От социологического анализа религии он перешел к "релятивизации релятивизаторов", означающей, пто критика религии, достигшая, по его мнению, в настоящий момент кульминации, также может быть подвергнута критике. Социологию знания Бергер использует, чтобы показать относительность различных теорий, по-разному определяющих религию (будь то марксизм, фрейдизм, философская антропология). Каждая перспектива относительна я не исключает другой. Поэтому в зависимости от высшего определения реальности и принимаемой системы отсчета религию можно рассматривать в качестве отражения как человеческой, так и божественной реальности.

Важной задачей теологии в настоящее время Бергер считает выявление "сигналов трансценденции". которыми он называет те феномены, которые, будучи проявлением "сверхъестественной реальности", можно обнаружить в нашей повседневной жизни. Через всю книгу красной нитью проходит мысль о том, что необходимо возродить веру в нашем безрелигиозном мире, где о сверхъестестзенном остались лишь "слухи". Эту задачу собственно и должна выполнить социология. Анализируя различные традиции, воспринимая "сигналы трансценденции". прослеживая их источники, она позволит человеку сделать свой собственный выбор, ибо вера, уходящая из нашей жизни, и сегодня необходима так же, как и тысячелетия назад.
Можно сказать, что книга "Слухи об ангелах" явилась переломной в творчестве Бергера, поскольку именно в ней появляется тенденция (становящаяся впоследствии устойчивой), указывающая на то. что теолог берет в нем верх над социологом.
Проблемы религии в современном обществе рассматриваются социологом в ряде статей сборника "Лицом к современности". В них он анализирует религиозную ситуацию в США в 50-70-е гг. Бергер отмечает, что религия в США существует в форме "деноминационной" и "гражданской" религий, и прослеживает в исторической перспективе их развитие и взаимосвязь. Деноминационная религия - это то, что, собственно, принято считать религией, т. е. "религия церквей", существующих друг с другом на равных основаниях в ситуациии религиоздого плюрализма. Гражданской религией обозначают верования, нормы и ценности, доминирующие в Америке, которые в совокупности "составляют нечто, что можно назвать религией"", т. е. то, что принято называть "американским кредо". Специфика гражданской религии состоит в том, что она соединила в себе все. институционализированные символы и ритуалы, в которых воплотились как общественные, так и индивидуальные взгляды, интересы и ценности, что помогло ей избежать пустого формализма. В результате гражданская религия смогла стать средством религиозного и национального самосознания. Обе формы религии тесно взаимосвязаны, поощряют и дополняют другдруга.

Оценивая религиозную ситуацию в США в 50-е гг., ассоциирующуюся у многих с так называемым "религиозным возрождением", отмеченным подъемом многих показателей институциональной религии, Бергер подчеркивает: хотя это было время сотрудни" чества. а не вражды н конкуренции между различными религиозными конфессиями, при внимательном взгляде становится ясно.что обусловлено оно было далеко не религиозными факторами (высокой социальной, географической мобильностью и т. д.), а процесс секуляризации имел место и тогда, будучи просто невидимым. Риторика национального правительства носила характер подчеркнутого религиозного патриотизма и прославляла добродетели американского образа жизни. По мнению социолога, этот период американской истории переживал по-своему "золотое время", так как экономика работала хорошо, доллар был королем, а американские бизнесмены и туристы разъезжали по миру как эмиссары из Эльдорадо"^. "Американское кредо", бывшее в то время самоочевилной истиной, еще нс подвергали сомнению, средний американец считал, что все в мире "о'кей", а религия поддерживала подобное. мироощущение.
Однако к середине 60-х гг. процесс "религиозного возрождения" сходит на нет, а 60-70-е гг. знаменуются подъемом социальной борьбы против внутренней и внешней политики правящей администрации, В духе борьбы против засилья истеблишмента происходит переоценка ценностей и установок буржуазно-либеральной идеологии, в том числе и религиозных. Большинство американцев теперь приходят к выводу, что далеко не все в их мире благополучно и "о'кей", а религия теряет способность убеждать их в обратном. Чутко улавливая происходящие в стране перемены, Бергер говорит, что и деноминационная, и гражданская религии переживают в эти годы тяжелый кризис, выражающийся в "делегитимации" старых религиозных ценностей и норм. Американская политика в 70-е гг. стала более мирской в связи с тем, что в высших эшелоны власти проникают секуляристсмие мотивы.
Но, признавая опасность "воинствующего секуляризма", пол рывающего влияние церкви на политико-идеологические институты, социолог убежден в том. что (перефразируя А1. Твена) "слухи о смерти религии сильно преувеличены"^. Падение престижа и авторитета конфессиональных религий наряду с другими факторами:

приводит к возникновению различных модернистских и радикалястских концепций и движений. В частности, в рамках протестант-скоп теологии в 60-70-е гг. г'од названием "новой", "светской", "радикальной" теологии возникает и обращает на себя внимание движение, находящее отклик и среди обновленчески мыслящих католиков и либеральных иудаистов. Несмотря на значительные различия между представителями этого движения, всех их объединяло отрицание объективной реальности утверждений, касающихся сверхъестественного в христианской традиции. "Вообще это движение показало сдвиг от трансцендентной к имманентной перспективе, от объективного к субъективному пониманию религии" ^.
Однако, по мнению Бергера, эта новая теология отнюдь не нова, так как является продолжением классического протестантского либерализма. Новизна ее заключается лишь в том размахе, который она приобрела в массах. В целом это движение характеризуется следующими чертами: 1) традиционные утверждения относительно сущностей и событий потустороннего мира и природы сверхъестественного "переводятся" в сущности посюстороннего мира и категорий человеческой природы; а) традиционные религиозные утверждения объявляются неприемлемыми и нелогичными, поскольку не удовлетворяют научным критериям обоснованности it противоречат современному научному мировоззрению. В процессе "перевода" светская теология использует как старые концептуальные средства классического либерализма, так и новые, заимствованные у экзистенциализма, психоанализа, социологии, лингвистического анализа и даже марксизма.
Но сколь бы ни были различны механизмы реинтерпрстации христианской традиции, характерные для новой теологии, суть ее одна - приспособление к сознанию современного человека. При этом все усилия сделать религию более уместной и соответствующей современности лишь усугубляли ее отступление. Ибо те религиозные общности, которые еще испытывали лояльность по отношению к традиционному содержанию их веры, были шокированы подобными модификациями, а те, чьи установки становились все в большей степени светскими, нежели религиозными, понимали, что своих целей они могут достичь и вне церкви. Бергер характеризует 70-е гг. в США как время полной деморализации, охватившей не только религиозные институты, но и общество в целом, когда рушились старые институты и убеждения и велика была угроза дезориентации и потери смысла жизни (т. е. аномии). Это было время, когда наступила пора сказать "довольно" всем заигрываниям с современностью, а церкви, по его мнению, следовало бы запять позицию авторитета и говорить с человеком, исходя г.з критериев истины, а не рынка.
Результатом секуляризации и ее "цензуры", утверждает социолог, в настоящее время является то, что "инстинкт трансцендентности", присущий человеку и долго подавлявшийся, теперь проявляется в весьма искаженной и причудливой форме. Поскольку человек не может смириться с тем, что секуляризация лишила реальность мистического покрова и сделала ее тривиальной, то "подавленная религиозность", говорит он, с наибольшей силой прорывается там, где жестче была "цензура" и гнет секуляризации. В частности, одним из проявлений "подавленной религиозности" оказывается движение "священной сексуальности", которое было распространено в 70-е годы среди представителей среднего класса. Бергер подчеркивает, что именно дети наиболее респектабельных семейств и убежденных сторонников секуляризации становятся той средой, в которой происходит подъем этого движения. В одеяниях различных терапевтических культов "священная сексуальность" проявляется в рамках психоаналитического и контркультурного движений.
Сущность этого феномена составляет предписание вступать н контакт с собственным телом, что влечет за собой переосмысление пуританского отношения к телу, когда сексуальная фрустрация ведет к разного рода психическим и физиологическим патологиям. Постулируется сексуальное освобождение, являющееся не самоцелью, а средством достижения индивидуальной свободы в целом. Вступить в контакт с собственным телом - значит установить контакт с фундаментальными ритмами космоса. Так что "новое восприятие" тела влечет за собой обращение к божественному. А поскольку существующий социальный порядок отчуждает нас от божественных природных сил, то спасение заключается в преодолении этого отчуждения и возвращении к имманентным природе божественным силам. Собственное отношение Бергера к такой "теории" весьма прохладное. Есть что-то неприличное, говорит он. в том, чтобы в мире, где существуют массовые убийства, высокая смертность от недоедания, беспрецедентный террор, одиозные тирании и угроза ядерного уничтожения, видеть проявление божественного оргазма.

В качестве другого проявления "подавленной религиозности" он рассматривает появление в последние годы на прилавках книжных магазинов потока литературы, связанной с оккультизмом и всевозможной чертовщиной, что, в сущности, является оборотной стороной процесса секуляризации. Поскольку сконструированный человеком мир ("мир без окон на существующие в жизни чудеса") стал невыразимо скучен и человеку трудно жить без опыта трансцендентного, он обращается к заменителям религии, в которых трансцендентное возвращается к нам зачастую в извращенном и уродливом виде.
Бергер приходит к выводу, что, с одной стороны, традиционные религии переживают кризис, с другой - возникает такой феномен, как "новая религиозность", которая проявляется либо вообще вне церквей, либо в форме, весьма далекой от церковной традиции. В отличие от светской теологии, реинтерпретирующей трансцендентные символы таким образом, что они становятся проявлением человеческих состояний, а божественность переводится в термины человеческой реальности, Бергер утверждает, что само по себе человеческое состояние - это "полутень трансцендентного": в человеческом он видит божественное, а в эмпирическом - метаэмпирическое. Светская теология характеризуется редукционизмом традиционных религиозных символов, который Бергер безоговорочно отвергает и предлагает индуктивный подход, заключающийся в восхождении от анализа эмпирической реальности повседневной человеческой жизни к трансцендентному.
В январе 1975 г. Бергер вместе с группой теологов и заинтересованных религиозными вопросами мыслителей подписывает Хартфордское воззвание (которое вошло в книгу "Против мира ради мира"), явившееся своего рода попыткой решения будущего религии в Америке и призывом к христианскому миру вернуть трансцендентное ядро его веры. Так как реальность обыденной. жизни во все большей степени утверждается в качестве единственной реальности, то участники Хартфордского воззвания подвергают резкой критике любую форму приспособления к секуляризму, которое наблюдается как на уровне религиозного мышления, так и на уровне религиозной деятельности.
Поискам выхода из кризиса, переживаемого религией в настоящее время, посвящена книга "Еретический императив" (1979) Если раньше "ересь" (буквально - выбор) была возможностью, причем маловероятной, то для современного человека "ересь" становится необходимостью, т. е. он находится в ситуации, когда поиски и выбор становятся "императивом". При этом положение человека, которое Бергер называет "переходом от судьбы к выбору", оказывается амбивалентным, так как освобождение от бремени традиции несет тревоги, страх и ужас перед неопределенностью настоящего и будущего. Поэтому процессы модернизации, подчеркивает социолог, неизбежно сопровождаются контр-модернизацией. И человек, не успев освободиться от религиозных уз, снова стремится к ним.
Согласно Бергеру, существует три возможных пути развития теологической и религиозной мысли: дедуктивный, редуктивный и индуктивный. Отвергая дедукцию, т. е. неоортодоксальное утверждение религиозной традиции при полном игнорировании последствий модернизации и секуляризации, характерную для диалектической теологии К. Барта, и редукцию - реинтерпретацию традиции в терминах секуляризованного сознания современного человека, характерную для программы "демифологизации" Р. Бультмана, единственной возможностью выхода из кризиса Бергер считает индуктивный подход к религии. Индуктивный подход, разрабатываемый им в духе традиций протестантского либерализма. предложенный в свое время Ф. Шлейермахером, представляет собой историко-феноменологический метод исследования религиозных феноменов, позволяющий проследить традицию вплоть до первоначального опыта и уловить его сущность.
Целью индуктивного метода, собственно, и является понимание сущности религиозного опыта, на основе которого человек выбирает среди многих религиозных традиций и культов одну, становящуюся для него главной. Таким образом, установкой индуктивното подхода являются поиски сущности религиозного опыта, приводящие в конечном счете к усмотрению бога, т. е. к вере. Бергер

отдает предпочтение индуктивному подходу, так как это позиция середины между неортодоксальными реконструкциями "справа" л капитуляцией перед секуляризмом "слева".
В отличие от "правых" эта позиция означает утверждение человеческого как единственно возможного отправного пункта чело.веческой рефлексии и отрицание внешнего авторитета. В отличие от "левых" это означает утверждение сверхъестественного и священного характера религиозного опыта, отказ от подавляющего .авторитета современного светского сознания '^ Гарантию от "психологизма", в котором обвиняли индуктивный подход его оппояенты, Бергер видит в правильном понимании интенциональности религиозного сознания, которое, хотя и относится к сфере человеческого опыта, но по самой своей природе направлено на метачеловеческие феномены.
Подзаголовок книги Бергера "Современные возможности религиозного утверждения" предполагает, что эти возможности должны характеризоваться не только со стороны метода, но и содержания. К "аким именно религиозным воззрениям реально обращаются сегодня многие американцы и европейцы? Бергер говорит о взаимопроникновении двух главных религиозных традиций (христианской и буддистской), долгое время противостоящих друг другу. "Бенарес берет реванш. Подобно тому как христианские миссионеры в свое время проникали в Индию и Китай с целью распространения христианской религии, так сегодня индуистские и буддистские миссионеры заполняют улицы западных городов, особенно США" '^ Восточная практика медитации уже оказала огромное влияние на западную культуру, идет ли речь о студенческих коммунах, периодике или экологическом движении. Он отмечает также растущий интерес теологов к восточным религиям, хотя и критикует их за академизм и наивные попытки "евангелизации", в то время как американцев успешно приобщают к буддизму. И хотя сущностное содержание христианского откровения, по мнению феноменолога, является наиболее адекватной интерпретацией бога, мира и самого себя, он не отвергает и других религиозных возможностей. В духе современного экуменического движения Бергер говорит о необходимости диалога, контактов между различными религиозными традициями и отказа от приспособления к современному сознанию. Будущее христианской веры он связывает не столько с развитием христианской теологии, сколько с возрождением религиозного опыта, веры среди людей, никогда не читавших теологических книг. Теологи же должны помочь людям обрести веру, учитывая знамения времени, которые выражаются в открытости восприятия всего многообразия не только существующего, но еще и неведомого религиозного опыта.
В 1981 г. вышла книга "Реиптерпретпровапная социология". В ней Бергер рассматривает роль и задачи теоретической социологии и ее связи с эмпирической реальностью. Поскольку мир, в котором
человек живет, далеко не таков, каким кажется с первого поверхНОСТ1ЮГО взгляда, Бергер указывает на необходимость такого познания, которое дало бы возможность вскрыть "неявные" ("скрытые") функции различных структур, институтов и феноменов человеческой реальности it которое способствовало бы тем самым осиобождению от иллюзий и заблуждений.
Подчеркивая разоблачительное (а значит, в определенном смысле и разрушительное для общества) качество социологии, Бергер указывает также на ее созидательно-гуманистический характер: мало вскрыть суть явления, показать то, что невидно стороннему наблюдателю. Социология, вдохновляясь идеалами Просвещения, стремится показать, что существующий мир может быть изменен с целью переустройства, улучшения общества и установления "более рационального и человечного социального порядка". Задачи л метод социологического исследования Бергер понимает в "веберианском духе". Прежде всего это связано с обращением к глобальным проблемам современной социологии, которая должна, по его мнению, изучать общество как единое целое, его взаимосвязь с другими обществами и т. д., то есть социологическая перспектива должна быть "всесторонней и сравнительной".
При исследовании социального мира следует исходить, во-первых. из того, каким мир является, а не из того, каким он должен быть. и, во-вторых, следует помнить, что "человеческие феномены не говорят сами за себя, они должны интерпретироваться". Бергер, вдохновляясь "аскетическим идеалом" веберовского метода "свободы от оценок" и стремления видеть мир ясно и отчетливо. .говорит о том, что ценности социолога не должны затемнять его

социологического видения. А потому необходимо "взять в скобки" наши собственные ценности и постараться быть открытыми для восприятия ценностей других людей, так как лишь посредством объективности и "свободы от оценок" можно избежать догматизма в науке.
Социология, по мнению Бергера, - призвание мыслителя и живого человека, находящегося между "есть" и "должно быть", между пониманием и надеждой, между научным анализом и действием. Социология имеет гуманистический и моральный аспект. Первый состоит в том, что социология может помочь людям понять другие точки зрения и таким образом получить всестороннее видение социального мира. Моральный аспект предполагает внимание и уважение к разнообразию человеческих значений, которые все представляют важность для социолога и не должны отбрасываться. Хотя социология и не является моральным руководством, она связана с этикой, которую М. Вебе-р называл "этикой ответственности", руководствующейся скорее возможными последствиями, чем абсолютными принципами. Ибо, говорит Бергер, "моральные абсолюты" часто провоцируют последствия, диаметрально противоположные их намерениям.
Социология религии как часть социологии знания показывает, что религиозные системы суть социальные конструкции. При этом
14-66 209
все вопросы, касающиеся истинности или ложности религиозного видения мира, "берутся в скобки" и не оцениваются, так как возможности социологии, по мнению Бергера, ограничиваются анализом социально-исторического контекста возникновения тех или иных религиозных представлений, институтов и их взаимосвязи с повседневным миром человека. "Говоря религиозно, социология всегда должна оставаться агностической... когда социологическая. аргументация используется для получения атеистических заключений, как это повелось со времен Фейербаха, границы собственно научной процедуры нарушаются" '".
В равной степени нельзя использовать социологию в целях теологии. Поскольку нельзя выделить чистую сущность религиозного опыта из его социального контекста, Бергер использует феноменологическое описание религиозного опыта, онтологический статус которого берется им "в скобки". Понятие интенциональностисознанания (т. е. направленности сознания на какой-либо объект) позволяет ему признать реальность этого религиозного опыта. I'lc мнению феноменолога, социология религии имеет дело главным образом со "специфическими аспектами религиозного "ноэзиса" ^, а "поэма" религиозного опыта может появляться лишь в пределах "скобок" феноменологического описания" '". Если у социологии нет иного выхода, кроме заключения "в скобки" онтологического статуса религиозных утверждений, находящихся вне сферы эминрическоН доступности, то теология, напротив, не имеет смысла дс тех пор, пока "скобки" не убраны. Однако и социология, и теология оказывают взаимное влияние друг на друга.
Бергер убежден, что минимально социологически восприимчивый теолог будет признавать факт социального конструирования религиозных систем. Социологу же религии необходимо развивать нечто вроде "теологического слуха", иначе акт интерпретации религиозного опыта станет попросту невозможным.
Бергер приходит к выводу: религия не только возможна, нс и необходима сегодня так же, как и вчера. И если раньше религия не подвергалась сомнению в западном мире и ее вероятностной структурой был весь христианский мир, то сегодня она переживает кризис, помочь преодолеть который, по его мнению, и должна социология знания. Предоставляя человеку информацию о самых разнообразных религиозных традициях, мистическом откровении и сокровенном знании, социология знания тем самым дает ему возможность сделать собственный выбор и обрести свою веру.
Подобно социологии религии, теория модернизации является; составной частью феноменологической социологии знания П. Бергера. Она создавалась им на протяжении почти двух десятилетий. Поэтому неудивительно, что в процессе работы она претерпела значительные изменения. Ее основные теоретико-методологические установки сформулированы Бергером в книге "Бездомное сознание" (1973), написанной в соавторстве с его женой, Бригиттой Бергер, и X. Кельнером. При помощи феноменологической методологии здесь дается описание главных характеристик совре

менного общества: процесса модеряизации, который ведет к нему от традиционных обществ "бездомности" современного человека, отдельных сторон сознания людей, живущих в огромных мегаполисах, работающих на заводах, сталкивающихся с бюрократической машиной, утрачивающих традиционные установки и верования.

Следуя веберовской традиции, Бергер различает "первичные" и "вторичные" носители современного сознания и модернизации. К первым относятся приизводственно-технологические институты и бюрократия, а ко вторым - совокупность таких институциональных процессов, как урбанизация, плюрализация, образование, средства массовой информации, изменения в частной сфере и т.д. Бергер иногда указывает на технологию и экономику как на движущие силы модернизации, об-ращая основное внимание на изменение структур сознания, которые он пытается высветить "изнутри". Феномеиолога интересуют не столько объективные отличия современной технологии от орудий производства древности, сколько иная организация знания, изменения в восприятии и сознании субъекта, поскольку основной интерес для феноменологи ческой социологии представляет обыденное сознание самых обычных людей в процессе их жизнедеятельности.
Немалый интерес представляет бергеровский анализ системы ..нания и "когнитивного стиля" современного технологического производства и бюрократии, которые вносят существенные изменения в "символический универсум" современного человека. Функциональная рациональность технологии задает такой способ осмысления реальности, при котором она становится, во-первых, "компонентной", характеризующейся отделением средств от целей; по-вторых, "внутренне-абстрактной", когда каждое действие, сколь бы конкретным оно ни было, понимается в абстрактной системе отсчета: в-третьих, "однолинейно-причинной" и "прогрессирующей", когда подобно техническим приспособлениям мир делается лучше в результате целенаправленных действий. Бергер показывает, как технология производства порождает анонимные социальные отношения, в результате чего появляется дихотомия восприятия человеком самого себя и другого: как неповторимой и уникальной личности, с одной стороны, и как анонимного функционера, совершающего абстрактные действия, - с другой.
Отличительной чертой бюрократии выступает анонимность. Бюрократа не интересуют индивидуальные особенности людей, судьба которых от него зависит. Главное для него - мир бумаг, находящихся в вечном круговороте. Этому миру соответствует особая система знания, характерная только для бюрократии, и особый "когнитивный стиль". (А. Шюц определял "когнитивный стиль" как особый способ видения "конечной области значений", будь то мир повседневной жизни, религия и т. д.). Такой стиль включает:
во-первых, моральную анонимность, сходную с анонимностью технологического производства, но в отличие от последней имею14*

211

щук) "моральную нагрузку". Анонимность признается не только прагматической необходимостью, но и моральным императивом, выступающим "аксиомой бюрократической этики" ^;
во-вторых, упорядоченность, основанную па таксономическоГ склонности бюрократа. Реальные феномены он скорее классифини рует, чем анализирует;
в-третьих, организуемость, которая означает, что любой человеческий феномен может быть подвергнут бюрократическому воздействию и организации. Кроме того, "когнитивный стиль" бюрократии характеризуется нераздельностью средств и целей (так как они в равной степени важны для нее) и внешней абстрактностью Подразумевается, что у нас есть знание абстрактных модальностей бюрократии и готовность играть роли но правилам этой абстрактности.

Человек вправе ожидать, что с ним будут обращаться "спра ведливо", и бюрократия, если она не вырождается в аппарат для достижения корыстных интересов, "справедлива". Однако эта справедливость основана на деперсонализации каждого отдельного случая. Как и производство, бюрократия предполагает контроль и подавление эмоций. Бюрократ предстает у Бергера носителем кантовского категорического императива. Даже если он творит добро, то делает это без эмоций, подобно машине, имеющей дело с "входящими" II "исходящими" бумагами. Машина всегда поступает "по правилам". Если на производстве человек активно вовлечен в деятельность, то здесь он -- пассивный объект. Отсюда чувство еще большей беспомощности при столкновении с бюрократической машиной. Бюрократия привносит в символический универсум дихотомию самого по себе неупорядоченного многообразия и принципа организованности, носителем которого оказывается сама же бюрократия, становящаяся чуть ли не космическим принципом. И вся социальная реальность осмысляется как бюрократически упорядоченная. Это позволяет ослабить негативные последствия "плюрализации жизненных миров". Индивид, который должен постоянно помнить о существовании других жизненных миров и реагировать на чуждые ему сознания, находит облегчение в бюрократической таксономии: одним положено думать и чувствоват!, так, а другим - иначе, ибо такова высшая мудрость власти, узаконивающей множественность социальных ролей и ролевых дистанций. Власть земная в "символическом универсуме" приобретает ряд черт власти небесной (что, впрочем, существовало во все времена).

"Плюрализация жизненных миров", по Бергеру, -' важнейшая характеристика модернизации. Досовременные общества обладали большей степенью интеграции по сравнению с современными, их жизненные миры были более или менее унифицированы, так как обладали единым символическим универсумом, интегрировавшим все значения данного общества и считавшимся само собой разумеющимся. Функцию интеграции общества осуществляла, как правило, религия, поэтому одни и те же символы и значения были
применимы к различным сферам повседневной жизни. В семье, на работе, в политике и т. д. человек всегда находился в одном и том же "мире".
Напротив, современный же человек сталкивается с иной ситуацией: в повседневной жизни ему приходится иметь дело с самыми различными, зачастую весьма противоречивыми, мирами значения и опыта. Вначале произошел раскол частной и .публичной сфер. Публичная сфера плюральна хотя бы в силу разделения труда. Человек стремится к интеграции в личной жизни и хочет сконструировать свой "домашний мир", который стал бы центром его существования. Однако и эта сфера ненадежна: браки распадаются из-за взаимного непонимания, дети духовно покидают родителей, живя в ином мире значений. Происходит также "приватизация" религии, которая больше не претендует на роль всеохватывающего мировоззрения (как на уровне религиозной традиции и институтов, так и на уровне субъективного сознания) и которая уже не дает человеку возможность чувствовать себя во вселенной "как дома"*.
Бергер приходит к выводу, что "современный чело'век страдает от углубляющегося состояния бездомности"^.
Его оценка современности не однозначна. С одной стороны, она освободила людей от жесткого контроля разного рода общностей: семьи, клана, племени и т. д., увеличила их власть над природой, сделала более успешным управление человеческими делами, а с другой - лишила человека корней, сделала его "бездомным", разрушила символический универсум религии. Поэтому он выступает "за" поддержку модернизации в сфере экономики и технологии, но "против" модернизации в области культуры, искусства и особенно религии. А так как изменения в одной сфере неизбежно влекут изменения в другой, то позиция Бергера оказывается внутренне противоречивой.
Если в "Бездомном сознании" проблемы развития стран "третьего мира" впервые входят в круг внимания социолога, то "Пирамиды жертв" - книга, целиком посвященная этой проблематике.

Согласно Бергеру, понятие "развитие" означает не столько позитивные изменения в экономической политической и социальной сферах, сколько ожидание спасения. "В наиболее важном смысле развитие - это религиозная категория... Развитие связано не только с улучшением материальных условий... Это также мечта о спасительной трансформации. Если не понять этого, многое из того, что происходит сегодня в "третьем мире", останется за пределами нашего понимания"^. И если рациональные ожидания лучшей жизни чаще всего кончаются разочарованиями и фрустра* Бергер цитирует Э. Берна, определявшего "бытие дома" как существование в интегрированном в единое целое социальном мире. Этот мир воспринпма. ется как самоочевидный и несомненный, где роли и место индивида четко определены: каждый чувствует себя на своем месте и существует с минимумом рефлексии.
цией, то мистика и магическое ожидание чуда оказываются гораздо более живучими, чем рациональные проекты. По мнению Бергера, даже само понятие "третий мир" несет в себе оттенок мифа, напоминая средневековую эсхатологию Иоахима Флорского, делившего всемирную историю на три эпохи, соответствующие трем лицам христианской Троицы -- Отцу, Сыну, св. Духу. Лишь в третью эпоху св. Духа исчезнут насилие, классовые различия, восторжествуют любовь, духовная свобода и все люди станут братьями. Поскольку страны "третьего мира" по-прежнему живу; мифами, то их развитие обусловлено влиянием той или иной мифологии. будь то "социалистический миф" ("миф революции") или "капиталистический миф" ("миф роста") в сочетании с автохтонными мифами этих стран.

"Социалистический миф" социолог понимает некактуилииную версию марксизма или социалистического учения вообще, а связывает его с идеалами равенства, справедливости и спасительной общности, прослеживая корни этого мифа в иудео-христианской традиции западной культуры. "Социалистический миф" представляет собой синтез тем модернизации и контрмодернизации. С одной стороны, он обещает выгоды модернизации: этос рационального контроля, планирование, производство материальных благ, стремление воплотить идею "прогресса", ценности свободы, равенства и братства, а с другой - спасение от разочарований и негативных последствий современности: отчуждения, разобщенности, крайностей индивидуализма и т. д. Неудивительно, что этот миф находит отклик v многих людей как на Западе, так и в странах "третьего мира", поскольку "обещаны плоды современности (включая и материальные) и возвращение утерянных сокровищ досовременного образа жизни" ^. Несмотря на постоянные разочарования в социализме, связанные с той или иной версией "реального социализма, "социалистический миф" не умирает. Его живучесть Бергер (вслед за М. Хальбваксом) объясняет метаэмпирической природой истинного мифа: верой и ожиданиями лучшего будущего. И хотя "география Земли Обетованной" (т. е. истинного социализма) постоянно меняется (от СССР - к Китаю. от Китая - к Кубе и т.д.), сохраняется надежда на то, что гденибудь и когда-нибудь восторжествует истинный социализм ^.
"Капиталистический миф роста" также обещает "прогресс" - здесь на первом месте стоят технологический контроль, производительность труда, возрастание власти над природой благодаря развитию науки и техники. Этот миф, являющийся следствием секуляризации библейской эсхатологии, проходит сквозь всю западную историю и является важным компонентом мировоззрения всех развитых индустриальных обществ. В "третий мир" эта мифология проникла сравнительно недавно, с его "вестернизацией" и "евангелизацией". Свою задачу Бергер видит в разоблачении как "мифа роста", так и "мифа революции", реализацию которых он рассматривает на примере Бразилии и Китая как наиболее показательных экспериментах капиталистического и социалистического
путей развития в странах "третьего мира". Они были осуществлены бразильскими генералами и председателем Мао.
Обе модели потребовали колоссальных жертв, по крайней мере, одмого поколения ради иллюзорных целей. В обоих случаях жертвы оправдываются теориями. Одна из них "мирится с тол.одом сегодня, обещая избавление от него завтра... другая - допускает террор сегодня, обещая гуманность завтра"^. Поэтому социолог считает обе модели этически неприемлемыми. Достаточно критично оценивая капиталистическую модель развития^, Бергер в то время был склонен к поискам "третьего пути", соединяющего положительные моменты капиталистической и социалистической моделей. В целом его позицию можно назвать "гуманизмом" в классическом смысле слова. Гуманизм в политике, согласно Бергеру, означает уважение индивидуальных смыслов и. ценностей, отсутствие насилия над людьми, причем не только физического: "Люди имеют право жить в осмысленном мире. Уважение этого права является моральным императивом политики" ^.
В духе гуманистической традиции в социологии Бергер говорит о необходимости "когнитивного уважения" к "жизненному миру" людей, живущих за пределами индустриальных обществ, т. е. признания равенства всех миров сознания и уважения к определениям реальности других людей. Он убежден, что при всем многообразии форм политика развития в "третьем мире" должна руководствоваться тем, чтобы избегать эксплуатации и голода, тоталитаризма и террора, аномии и бессмысленного разрушения "смысловых универсумов". Всему этому люди сообща должны сказать "нет" и найти новые подходы к решению этих проблем, которые были бы моральны и эффективны.
Гуманистическая направленность социологии Бергера вызывает уважение. Следует согласиться и с тем, что жизненные миры всех людей должны приниматься в расчет. Однако социальное развитие предполагает модернизацию и современное сознание. А так как, согласно Бергеру, человеческие возможности но вмещению различных смысловых универсумов ограничены, то неизбежен выбор и очевидно, что в случае тенденции к развитию преобладать будет современное, а не традиционное сознание. Так что постулирование Бергером всех "смысловых универсумов" остается благим пожеланием на уровне теории, вряд ли достижимым в реальности. Кроме того, несмотря на отдельные негативные последствия процесса модернизации для досовременных и традиционных обществ. он является несомненным прогрессом, связанным с развитием науки и техники, освоением природы, развитием социальных отношений, улучшением материальных жизненных стандартов и т. д. Это трудно отрицать, и потому Бергер в ряде работ начала 70-х гг. говорит о прогрессивности капитализма по сравнению с досовременными обществами. В дальнейшем же всякие сомнения относительно того, являются ли благом для развития стран "третьего мира" капитализм и модернизация, отпадают, и социолог стано,вится их активным защитником.

Широкий круг проблем "первого" и "третьего" мира рассматривается Бергером в работе "Лицом к современности", а в "Капиталистической революции" он излагает теорию капитализма, представляющую собой итог долгих творческих исканий. Переход социолога от либерализма к неоконсерватизму, знаменовавший собой явный сдвиг "вправо", совершался постепенно. В конце 60-хначале 70-х гг., усмотрев в движении "новых левых" опасность для существующих в Америке устоев, он выступил с резкой критикой леворадикальной интеллигенции, отвергая не только крайности "новой левой", но и вообще критику основ капиталистичес кого общества. Существующие социальные структуры объявляются им неприкосновенными, а радикализм и либерализм подвергаются критике, поскольку и тот и другой проявили свою полную нс состоятельность в решении проблем американского общества
Само возникновение неоконсерватизма было, по его мнению. реакцией на неудачи н промахи либеральной демократии. Правда, критика либералюв не носит у Бергера столь же непримиримого .характера, как его выступления против "новых левых". Специфику американского неоконсерватизма он видит в том, что он восстанавливает ценности именно классического либерализма. Это верно в том смысле, что н либералы-кейнсианцы. и неоконсерваторы стоят за сохранение капиталистической системы. Неоконсерваторов отличает от либералов большее внимание к религиозным и моральным ценностям, авторитету государственной власти н стремление к уменьшению государственного вмешательства в экономику. Причем имеется в виду такое вмешательство, которог посредством прогрессивного налогообложения приводит к перераспределению доходов в пользу неимущих.
Вместе со сдвигом "вправо" изменилось отношение Бергера к проблемам секуляризации, модернизащии, развития в "третьем мире" и передовых индустриальных странах. По собственному признанию Бергера, поворотным пунктом в его понимании процесса модернизации стало знакомство в середине 70-х гг. с Японией и другими капиталистическими странами Восточной Азии. Именно тогда он утратил "беспристрастность" в оценке капиталистической и социалистической моделей развития, став безусловных противником последней.
Основу и пафос бергеровской теории капитализма составляет убеждение, что капитализм вовсе не консервативная, а, напротив. революционная сила, в корне изменяющая все аспекты затронутого им общества. Для понимания революционного влияния капитализма на современность необходимо проследить взаимосвязь капитализма и общества в современном мире, которая не устанавливается априорло, подчеркивает социолог, а выявляется ка основе эмпирических данных.
В духе критического рационализма Бергер говорит о том, что его выводы и утверждения всего лишь гипотезы, которые могут быть фальсифицированы в ходе эмпирической проверки и исторического развития, так как теория, которую нельзя опровергнуть.
по его глубокому убеждению, уже не теория, а догма. Не претендуя на роль первооткрывателя, признавая заслуги Маркса, Вебера, Шумпетера. Хайека и других ученых, идеи которых он в той или иной степени использует, Бергер пытается дать целостную теорию капитализма. Она необходима, чтобы посмотреть на современный мир как на "гигантскую лабораторию, где совершается химическая реакция процесса модернизации"^.
Ключевым в его теории является понятие "экономическая культура", означающее, что экономические процессы должны рассматриваться не сами по себе, а в социально-политическом и культурном контексте. Он выступает против постулирования односторонних каузальных зависимостей типа экономика определяет культуру или наоборот. Последовательность рассмотрения теоретических проблем у Бергера такова: сначала он определяет н очерчивает феномен капитализма в исторической перспехтнве, рассматривает его в контексте материальной жизни людей, социально-классовой стратификации, демократии и культуры, затем переходит к анализу "восточноазиатского индустриального капитализма", который он выделяет в качестве особого случая капитализма. И наконец, "контрольным случаем", необходимым для сравнения с "индустриальным капитализмом", оказывается "индустриальный социализм".

Обращаясь к анализу капитализма, Бергер начинает с попытки обрисовать его как феномен, очертить его границы и показать, каков он в чистой форме вне связи с другими мирами, не имеющими ничего общего с капиталистической экономикой. И обнаруживает, что это нелегко сделать, поскольку социальная реальность воспринимается человеком во всей совокупности ее составляющих и капитализм ассоциируется и с материальным изобилием, и с. развитой цивилизацией, и с динамичной социально-классовой системой, и с политической демократией, и с различными ценностями и образцами культуры. Но, помимо реальности, капитализм - это еще и понятие, определение которого обычно уже содержит оценку. Что же такое капитализм? Прежде всего, отмечает социолог, капитализм - феномен исторический, имеющий долгую историю развития. Если термин "капитал" возникает в XIIXIII вв., то капитализм - относительно недавнее понятие, получившее распространение после публикации работы - В. Зомбарта *, и впоследствии он употреблялся как противоположность "социализму". Прослеживая историю развития капиталистических. отношений в Европе и принимая в основных чертах периодизацию' В. Зомбарта, Бергер полагает, что имеет смысл говорить о капитализме, подразумевая капитализм XIX в., потому что раньшесуществовали лишь анклавы капиталистической экономики.
Этимология слова "капитализм" указывает на некоторые ключевые моменты этого феномена; корень их - в деньгах и в опре* А. Смит, создавая свою теорию, не пользовался термином "капитализм",. а Маркс редко употреблял этот термин как существительное.
деленном способе организации производства. Вслед за Вебером Бергер определяет капитализм как экономическую деятельность, ориентированную на рынок с целью получения прибыли в результате рыночного обмена. А к его историческим характеристикам относит следующие: 1) рациональную калькуляцию (расчет с целью получения личной выгоды); 2) присвоение всех материальных средств производства (земли, орудий, машин) в частную собственность; 3) свободу рынка, не связанного феодальными ограничениями; 4) рациональную технологию, приводящую в движение экономическую деятельность; 5) рациональную правовую систему; 6) свободный труд (в отличие от разных форм рабства и крепостничества): 6) коммерциализацию экономики. Бергер считает, что исторически феномен капитализма в его развитой форме совпадает с (феноменом индустриализма, которые радикально трансформируют мир.
В отличие от капитализма социализм стремится заменить производство для прибыли производством для человеческой пользы. И та же современная технология будет использоваться другими экономическими институтами, не связанными с рыночной экономикой. С этой целью частная собственность заменяется общественной, а рыночные механизмы - механизмом политической власти. Традиция в качестве экономического критерия занимает здесь столь же. мало места, что и при капитализме. Тем самым он хочет сказать, что и капитализм, и социализм -1 современные феномены. И если в досовременных обществах существовали различные экономические формы, то в современных выбор весьма ограничен: либо рыночная экономика, либо - "командная", социалистическая. Однако в чистой форме не существует ни той, ни другой, так как рыночные механизмы регулируются монополистическими корпорациями, профсоюзами, налоговой политикой и т. д. А в социалистической экономике есть примеры все менее строгого контроля yd предприятиями, ориентированными на рыночную прибыль. процветание "черного рынка", мелкого предпринимательства л т. д. В некоторых социалистических странах рыночные механизмы стали частью официальной "командной" экономики. Поэтому, ло мнению Бергера, следует говорить о континууме двух теоретических конструктов, не существующих в реальности, - в виде чистой рыночной экономики, регулируемой лишь рыночными силами, и "командной" экономики, регулируемой политической властью. В действительности существуют лишь более или менее капиталисти-' ческие страны. Например, США являются более капиталистической страной, чем СССР, а Швейцария - более, чем Швеция. И если помнить о конструируемом характере этого континуума, тогда можно сказать, что Бельгия - это ка-питалистическое общество, а Болгария -- социалистическое.

Каковы же преимущества капитализма? Прежде всего капитализм способствовал росту производительных сил как ни одна другая социально-политическая система. Экономика, ориентированная на производство для рыночного обмена, создает оптимальные условня для "продуктивной способности, основанной на современной технологии"^. В рыночной экономике Бергер видит универсальный механизм для раскрытия разного рода человеческой изобретательности, лучше всего стимулирующей рост материального богатства.

подобно М. Фридману, ведущему представителю Чикагской школы, Бергер считает, что "только в условиях свободного предпринимательства можно достичь политической свободы, экономической эффективности и равенства в распределении экономической силы" ^. По сути дела, аргументация Бергера есть то же самое прославление экономического либерализма. Бергер ссылается также на Хайека, являющегося для него высшим авторитетом в экономике, полагавшего, "что если нс будут восстановлены хозяйственные обычаи XVIII в., западный мир пойдет по ужасающему пути тоталитаризма. "..." Лишь беспрепятственное функционирование свободного рыночного хозяйства может... обеспечить основные свободы человека. До тех пор пока государство будет произвольно вмешиваться в действие спонтанных хозяйственных сил, придется сталкиваться с непрерывными покушениями на свободу". Все, что нужно, - это "подчиниться действию рыночных сил, что в конечнем счете приведет к решению всех проблем, поскольку... лишь свободная конкуренция может обеспечить эффективную координацию решений в сфере экономической деятельности"^. Рыночный механизм сам по себе есть "рог изобилия", выгодный для всех социальных страт. Уменьшение же рыночной стихии ведет к снижению уровня жизни и подвергает опасности политические свободы.
Будучи революционной силой, индустриальный капитализм революционизирует и систему социальной стратификации, прогрессивно заменяя сословную систему классовой, являющейся несравнимо более открытой, способствующей более свободному переме.щеник) индивида из одной страты в другую. По мнению социолог га, каждое индустриальное общество создаст сходную структуру возможностей, определяемую экономическими, технологическими и демографическими факторами. Однако если индустриальный капитализм допускает, чтобы рациональность этой структуры действовала относительно автономно, то индустриальный социализм налагает на нее политическую и идеологическую рациональность, что приводит к столкновению между ними и делает социалистические общества менее "открытыми", чем общества индустриального капитализма. С точки зрения человека, стремящегося подняться вверх по "лестнице успеха", оба типа предоставляют ему "современные возможности игры, только индустриальный капитализм позволяет играть в эту игру более свободно"^, поскольку в рыночной ситуации п.редоставляется полная свобода действий.
Конечно, Бергер прав, когда говорит о большей открытости капиталистических обществ по сравнению с социалистическими. Более того, эта открытость может быть сохранена лишь до тех пор, пока государство регулирует, а не регламентирует жизнедея219

тельность гражданского общества. Что же касается возвращения к капитализму laisser-faire, то оно вряд ли возможно и сегодняшний капитализм совершенно другой: рынок стал регулируемым, значительно возросла роль государства в экономике и в жизни гражданского общества. Капитализм эпохи laisser-faire и современный объединяет только то, что гражданское общество играет главенствующую роль но отношению к государству.
К преимуществам капитализма социолог относит его взаимосвязь с политическими свободами, являющимися неотъемлемой чертой современного демократического государства. Хотя современное государство возникает раньше, чем капитализм, наибольшего развития оно достигает по мере становления и развития капитализма. Современная демократия была одним из исторических достижений поднимающегося капиталистического класса. Термин "деократия" в данном контексте Бергер использует в узко'.и значении, обозначая им особую систему политических институтов или, точнее, институционализированных процессов в сфере политической жизни, не рассматривая проявлений демократии в других областях и не обсуждая проблему истинности или ложности той или иной демократии.

Согласно Бергеру, демократия - -"то политическая система, при которой правительство избирается большинством голосов в процессе регулярных свободных выборов, а ее суть состоит в законодательном ограничении власти правительства и разделении. политической и экономической сфер влияния. Если при капитализме существуют механизмы "бегства от политической власти", поскольку "ни одна, даже самая могущественная корпорация не контролирует экономику в целом и не обладает принудительной властью правительства"^, то при социализме, они практически невозможны, так как экономическая деятельность включена в государственную сферу и политический контроль над экономикой' (иначе говоря, "бюрократизация экономики") достигает невиданного размаха. Не говоря о том, что это приводит к низкой эффективности социалистической экономики, всеохватывающая бюрократизация затрудняет (если вообще оставляет воз.можно'сть) поддержание политических свобод.
На основании вышесказанного Бергер делает следующий вывод. "Если капиталистическая экономика все в большей степени будет подвергаться государственному контролю, то может наступить момент, когда демократическое правление станет невозможным. Если социалистическая экономика все в большей степени будует становиться открытой для рыночных механизмов, может наступить такой момент, когда станет возможным демократическое правление" ^.
В теории капитализма Бергера особое место занимает восточноазиатский капитализм, рассматриваемый им в качестве "второго случая капитализма", имеющего свою отличную от западного' капитализма специфику. Сюда о'н относит Японию и "Четырех маленьких Драконов" (Южная Корея, Тайвань, Гонконг, Сингапур). страны АСЕАН, а именно Малайзию, Индонезию и Таи..ланд. Включение стран АСЕАН во "второй случай" восточноазиатского капитализма позволяет Бергеру сказать, что этот феномен приобретает внушительный географический и демографический размах. По его мнению, все страны восточноазиатского индустриального капитализма характеризуются общими чертами.
Во-первых, они развивают индустриальную экономику капиталистического типа и имеют высокий уровень экономического рост.ч .даже в периоды упадка. Например, после нефтяного кризиса к начале 70-х гг. рост валового национального продукта составлял от 7,8 до 9,5% на душу населения и выше 5% между 1955 и 1975 гг. Во-вторых, они избавились от того типа нищеты, который характерен для бедных стран "третьего мира". В-третьих, экономика этих стран в значительной степени связана с промышленным экспортом. В-четвертых, несмотря на различия в политической ситуации, во всех этих странах велика роль государства в процессе развития. В-пятых, за исключением сферы образования, эти страны можно назвать "слаборазвитыми государствами всеобщего благосостояния". Налоги там сравнительно невысоки, зато высоки производительность труда и уровень личных сбережений. Кроме того, для них характерна своя особа-я трудовая этика. Все это, вместе взятое, по мнению Бергера, позволяет говорить о восточноазиатской "модели" индустриального капитализма как о типе капитализма, отличного от западного.
История этих стран действительно демонстрирует необычайные экономические и социальные успехи. И именно они являются для Бергера образцом, которому должны следовать все страны ^третьего мира". Социолог выделяет восточноазиатскую модель развития в отдельный случай индустриального капитализма с целью показать, что он не укладывается ни в марксистскую теорию, ни в теорию зависимости. По его мнению, как модернизация Японии, осуществлявшаяся в основном за счет внедрения западного капитала, так и развитие "Четырех маленьких Драконов". которое в определенном смысле можно считать "зависимым", фальсифицируют утверждения о том, что в условиях зависимости от международной капиталистической системы невозможно успешное развитие, и что значительное государственное вмешательство (характерное для рассматриваемых стран) несовместимо с успешным экономическим развитием.
Обобщая эмпирические данные экономического развития этих стран, он приходит к выводам о том, что Восточная Азия подтверждает: 1) тенденцию индустриального капитализма к значительному развитию .производительных сил; 2) наличие у индустриального капитализма огромных возможностей улучшения материальных жизненных стандартов огромных масс населения; 3) наличие положительной связи между индустриальным капитализмом и возникновением классовой системы, характеризующейся относительно открытой социальной мобильностью.

Вопрос о том, сможет ли какая-нибудь страна повторить восточноазиатское "экономическое чудо", представляется Бергеру очень важным в контексте теории развития как в концептуальном, так и в практическом смыслах. Он согласен с тем, что можно выдвинуть ряд аргументов против такого повторения. Во-первых60-е гг. были периодом необычайной открытости международной экономики с необходимыми нишами для таких успешно развивающихся стран, чего, однако, нет сейчас, так как само существование восточноазиатской экономики, ориентированной на экспорт, является препятствием для вхождения новых стран в орбиту международной капиталистической экономики, в которой сейчас нет места для "новых Тайваней". Во-вторых, одной из пр.ичин восточноазиатской "исключительности Бергер считает стабильные политические режимы, установленные Соединенными Штатами в послевоенный период в Японии, Южной Корее, на Тайване, подчеркивая военно-стратегическую значимость этих государств для СШАВ-третьих, существует аргумент, переворачивающий с ног на голову аргументацию Вебера, состоящий в том, что культура восточноазиатских стран, в основе которой лежит конфуцианство или другие религиозно-этические традиции, вполне соответствует сов ременному развитию. В таком случае попытки других стран последовать восточноазиатскому примеру будут тщетными, так как можно экспортировать экономическую политику, например, Тайваня в африканскую страну, но трудно надеяться, что африканцы приспособятся к конфуцианской морали. Выдвигая эти аргументы в пользу восточноазиатской исключительности, Бергер, однако, вовсе не считает их достаточно убедительными, выражая сомнение в том, что восточноазиатский опыт является неповторимым и уникальным.
На наш взгляд, объединение этих стран в одну группу в качестве "второго случая" капитализма является довольно искусственным. В Японии капитализм господствует со времен революции МэНдзи, и эта страна вошла в число капиталистических держав еще до второй мировой войны. Послевоенное "экономическое чудо" имеет целый ряд причин, но в любом случае в Японии всегда доминировал японский, а не иностранный капитал. В странах АСЕАН, несмотря на известные успехи в социально-экономическом развитии, имеются все те негативные черты, которые характерны для "зависимого развития", ведущего к обострению социальных конфликтов. Говоря об этих странах, Бергер не упоминает Филиппины, избегает говорить о событиях 60-х гг. в Индонезии. Основное внимание он сосредоточивает на "Четырех маленьких Драконах". Экономические успехи этих стран хорошо известны. Однако в качестве образца для стран "третьего мира" они не не вполне уместны, поскольку это небольшие страны, существовавшие после войны в особых условиях.
Гонконг и Сингапур, вообще, являются городами-портами iпрошлом - колониальными анклавами, которые оказались отделенными (в отличие от Бомбея, Калькутты, Шанхая или Сайгона) от экономически бедных стран. Выгоды географического положения, наличие дешевой и достаточно квалифицированной ра бочей силы, политические интересы и целый ряд других факторов способствовали вложению капитала, а немногочисленность авто хтонного населения позволяла решать социальные проблемы. Тайвань и Южная Корея десятилетиями получали огромную экономическую и военную помощь в силу известных политических причин. Колоссальные вложения международного капитала действительно привели к быстрому индустриальному росту. Но эти страны несравнимы с той же Бразилией, в которой Бергер писал и "Пирамидах жертв", ни по территории, ни по населению.
Не все страны находятся в столь удобном географическом положении (торговые пути и т. д.), исключительных экономических. условиях (вложения иностранного капитала) при наличии стабильных политических режимов, обеспечиваемых либо колониальным статусом, как в Гонконге, либо прямой военной поддержкой, как в Южной Корее и на Тайване. Наконец, эти страны находились и вне колоссального давления демографического фактора, столь существенного для других стран "третьего мира". Ин:.- че говоря, социолог пытается доказать, что зависимое развития может быть успешным повсеместно, ссылаясь на примеры те.", стран, где результаты бесспорны, но которые являются по целому ряду причин исключениями из правила, а не правилом.

Большой интерес представляет бергеровский анализ взаимосвязи восточноазиатского капитализма с культурными факторами'.. Так, он отмечает, что экономическая история Азии фальсифицировала веберовские представления о том, что все азиатские культуры создают ценности и установки, несозвучные модернизации и рационализации. В "магическом саду азиатской религиозности" вполне можно найти "функциональный эквивалент" протестантской этики. При этом Бергер справедливо критикует тех ученых, которые считают религию и этику главным мотивом экономического поведения. Речь должна идти, скорее, о легитимации. Восточноазиатские цивилизации давно создали свой собственный вариант секулярнзма; среди ценностей и установок, разрабатывавшихся в "великих традициях", всегда были и такие, которые подчеркивали значение практической деятельности, даже прагматизма.

Бергер уделяет особое внимание "народному конфуцианству",. указывая на наличие жизнеутверждающих, а не отрицающих мир элементов в даосизме, синтоизме, Махаяна-будДизме. Активизм, рациональная изобретательность, самодисциплина необходимы для успешнего капиталистического развития. Определенные элементы. способствовали формированию этих ценностей, в результате чего эти страны получили сравнительное преимущество в процессе модернизации. Более того, восточноазиатский "коммунализм" до сих пор способствует преодолению ряда негативных последствий модернизации, хотя постепенное развитие индивидуализма и вытеснение ^ко.ммунализма" Бергер считает закономерным процессом "Капиталистическая революция" завершается рассмотрением "гигантского контрольного случая" индустриального социализма. Основное внимание уделяется СССР как наиболее показательному примеру централизованной планируемой (т. с. "командной") экономики. Социализм Бергер определяет как организацию экономики, где политические механизмы преобладают над рыночными, и приходит к выводу, что существует внутренняя связь, во-первых. между социализмом и всеохватывающей бюрократизацией экономики и, во-вторых, между социализмом и экономической неэффективностью. Правда, говоря о неэффективности социализма, следует задать вопрос "неэффективно для кого?". Советская модель мешает экономическому развитию общества, ее недостатки тяжким бременем ложатся на все население страны, за исключением элиты, для которой эта система работает очень хорошо и которая определенно пострадала бы, если бы система стала работать лучшие.

Бергер отрицательно оценивает опыт и других социалистических стран, в частности Югославии, с ее институтами "самоуправления" и "синдикализмом". Рабочие участвовали в принятии экономических решений, но они не были заинтересованы в долгосрочной экономической политике их предприятия, опасались рискованных экспериментов и оказывали давление на руководство как только появлялся риск уменьшения зарплаты.
В Венгрии эксперимент проводился более успешно, но, как и в Югославии, возникла значительная задолженность. Недостаток реформ социолог видит в том, что "командные высоты" остались в руках государства, сохранился централизованный контроль. Но главный недостаток-- это отсутствие рыночного механизма. Рынок - главная сила капиталистического порядка, он возможен только при капитализме и не может "имитироваться" при социализме: капитал контролируется государством, нет риска потерять его, решения об инвестициях принимаются неквалифицированными бюрократами. "Рыночный социализм" невозможен, убежден социолог, поскольку любые реформы неизбежно сталкиваются с сопротивлением бюрократической элиты. А рыночная экономика без частной собственности на средства производства всего лишь "имитация" рынка, подобная "игре в капиталистов", наглядным подтверждением чего и является нынешняя ситуация в бывшем Советском Союзе.
Как видим, Бергер стремится дать непредвзятое и объективное определение капитализма, показать его генезис, специфику и преимущества. Ясно также, что альтернативы ему в ближайшем будущем практически нет. Однако это не означает, что капитализм представляется ему лишь в розовом свете и что социализм не смо.жет возродиться из пепла. Предпочтительность капитализма связана для него с большей свободой индивида и экономической эффективностью.

В теории капитализма Бергера мы наблюдаем плодотворный синтез воззрений Бебера и Маркса, Шюца и Гелена, Шумпетера, Хайека и многих других, что, однако, не лишает ее собственной .логики и специфики. Несмотря на то что связь теории капитализма с феноменологической социологией кажется довольно отдаленной, она все же неизменно присутствует в ней. Бергер демонстрирует прекрасное понимание современного мира и его "болезней". Теоретические же установки и положения его "открыты" для опровержения.
Социолог тем и отличается от пророка и идеолога, что стремится к свободному от оценочных суждений исследованию социальной реальности. И хотя в нс-которых работах Бергера ощутимо влияние идеологии неоконсерватизма, в целом его подход к современности и процессу модернизации - это подход ученого, а не политика. Он стремится избегать как "руководств к действию", гак и однозначных, претендующих на всеобщность решений различных проблем современного общества. Да и как можно однозначно определить современность? Для Бергера она имеет свои положительные и отрицательные стороны. Но он - не пессимист. Несмотря ни на что, современность для него достаточно хороша и может в будущем стать еще лучше.
Например, в анонимности, присущей бюрократии, он видит не только зло. но и своего рода благо, поскольку она предполагает равное ко всем отношение. Урбанизацию и состояние современного города он характеризует не только как социальную патологию с се преступностью, нищетой и т. д., но и как символ свободы и надежды для многих людей, приобщающихся к современной культуре. Бергер реально смотрит на кризис современности, причины которого для него не только в принудительности и отчужденности современных социальных институтов и структур, но и в неспособности индивида приспособиться к ним.
HL. вызывает сомнений центральный тезис теории капитализма Бергера: рыночная экономика не только эффективнее командной. .но она также способствует появлению демократических институтов. Нз этого, конечно, не следует, что капитализм автоматически влечет за собой гарантии индивидуальной свободы, всеобщее благосостояние и т. д. Социология ничего не знает о целях провидения, а история не является закономерным движением к какому бы то ни было "изму" - социализму или капитализму.
Ьольшое внимание в споих работах Бергер уделяет существованию индивида в современном мире. Но на главные вопросы человеческого бытия социология (как и паука вообще) не можез' дать ответа. Возможно, самой привлекательной чертой концепции Бергера является осторожный скептицизм, неверие в громогласные обещания современных мифов. По сути дела, в основе его социологии лежат установки протестантского либерализма, органично сочетающего социальный индивидуализм с христианским гуманизмом.

15-66 225
Примечания
1. Making sense of Modern Times. Peter L. Berger and the Vision of Interpretive Sociology / Ed. by J. Davison Hunter and Stephen C. Ainlay. N. Y., 1986P. 2.
2. Подробный анализ этой работы дан в разделе, посвященном Т. Лукману.
3. Berger P., Luckmann Т. The Social Construction of Reality. N. У., 1966. P. 89.
4. Berger P. The Heretical Imperative. Contemporary possibilities of Religious Affirmation. N. Y" 1979. P. 178.
5. Berger P. The Sacred Canopy. Elements of Sociological Theory Religion. Y. N" 1967. P. 32-33.
6. Ibid. P. 27.

7. Ibid. P. 38.
8. Ibid. P. 85.
9. Ibid. P. 150.
10. "Вероятностной структурой" Бергер Обозначает совокупность ^юдси. мыслительных процессов и концептуальных механизмов, целью которых является сохранение и подтверждение того или иного "определения реальности". Это гг социально-психологическая основа, которая придает идеям, мировоззрению непоколебимый статус объективной реальности в сознании людей.
II. Berger Р. 1.. Facing up to Modernity. Exurtioris in Society, Politic?. and Religion. N. Y" 1979. P. 189.
12. Ibid. P. 195.
13. Ibid. P. 200.
14. Ibid. P. 205.
15. Berger P. L. The Heretical Imperative. Contemporary possibilities ("': Religious Affirmation. N. Y., 1979. P. 140-141.
16. Ibid. P. 150.
17. Berger P., Kellner H. Sociology Reinterpreted. N. Y., 1981. P. 85.
18. Понятие "ноэзис" определяется Бергером как духовная активность сознания, интенциональное действие как таковое, а "ноэма" - как предметный момент сознания, не тождественный самому предмету, по выражающий смыс.: последнего
19. Berger P., Kellner H. Sociology Reinterpreted. P. 88.
20. Berger P., Berger B" Kellner H. The Homeless Mind. N. Y. 1973. 52-53.
21. Ibid. P. 82.
22. Berger P. L. Pyramids of Sacrifice. Political Ethics and Social Chanue N. Y., 1974. P. 17.
23. Berger P. L. The Capitalist Revolution. Fifty Propositions Abe:.' Prosperity, Equality, and Liberty. N. Y., 1986. P. 199.
24. Ibid. P. 204.
25. Berger P. L. Pyramids of Sacrifice. N. Y" 1974. P. XII.
26. Впоследствии Бергер объяснял свое критическое отношение к ;;апнт^ диетической модели развития для стран "третьего мира" тем, что еще не бы". знаком в то время с восточноазпатским капитализмом, который он п свое,'. теории капитализма выделяет в особый (весьма плодотворный) случай капита диетической модели развития.
27. Berger P. L. The Capitalist Revolution. \. Y.. 1986. P. 3. .'-'8. Ibid. P. 36-37.
29. Ibid. P. 64.
30. Селигмен Б. Основные тс-ченпя современной экономической мысл!. М.. 1968. С. 461. 31. Там же Р. 228. ,'-2. Berger P. L. The Capitalist Revolution. P. 80.
33. Ibid. P. 82.
34. Ibid. P. 177.
Е. Д. Руткевич
ТОМАС ЛУКМАН
Томас Лукман родился 14 октября 1927 г. в Есенице (Югославия). В 1953 г. в Новой Школе социальных исследований ему была присвоена степень магистра, а в 1956 г. - доктора философии. Затем он преподавал в Хобартском колледже, в Новой Школе социальных исследований, в университетах Нью-Йорка и Фрайбурга, возглавлял отделение социологии во Франкфуртском университете: в 1970 г. стал профессором социологии университета в Констанце (ФРГ), где работает и в настоящее время.

Ученик и последователь А. Шюца, Т. Лукман, наряду с П. Бергером, - ведущий представитель феноменологической социологии знания (которую иначе называют "феноменологией жизненного мира", "интерпретативной социологией", "теорией социального конструирования реальности" и т. д.). Методология феноменологической социологии знания разрабатывалась Лукманом в таких работах, как "Социальное конструирование реальности", "Структуры жизненного мира", "Философия, социальные науки и повседневная жизнь" и т. д. "Социальное конструирование реальности" - книга, написанная Лукманом в соавторстве с П. Бергером, которая получила наибольшую популярность из их совместных работ и является своего рода манифестом феноменологической социологии знания.
Основная работа Лукмана по социологии религии - "Проблема религии в современном обществе" - написана им в 1963 г., з 1967 г. под названием "Невидимая религия" она опубликована на английском языке.
Лукман является также специалистом в области социологии языка, проблематику ii предысторию которой он анализирует в книге "Социология языка". Здесь в круг его внимания входят такие вопросы как происхождение п функции языка в обществе, взаимосвязь языка и знания, влияние языка на сознание, обыденную жизнь и конструирование социальных структур.
Как самостоятельное направление феноменологическая социология знания возникает в конце 60-х гг. после выхода книги Бергера и Лукмана "Социальное конструирование реальности", испытавших на себе влияние социологических концепций Э. Дюркгейма, М. Вебера, Г. Зиммеля, В. Парето, символического интеракционизма Д. Г. Мида, философской антропологии М. Шслера. Г. Плеснера, А. Гелена, идей марксизма и т. д. Но ее основным теоретическим источником является феноменология Э. Гуссерля я феноменологическая социология А. Шюца. Специфика и отличие феноменологической социологии знания от традиционной
связаны именно с тем, что ее основу составляет феноменологическая методология.
Целью Гуссерля было создание абсолютно бесиредпосылочноН философии "как строгой науки", имеющей к то же время непосредственный контакт с действительностью, с "самими вещами". В отличие, от натуралистической исихолигни, которая, по его мнению, теряла "смысл" изучаемых явлений, "натурализовала чистое сознание" ', отождествляя его с эмпирическим сознанием, Гуссерль предложил изучать посредством феноменологического метода само "чистое сознание". Для этого оно должно быть "очищено" от всего, что рассматривается в феноменологии как внешнее, несвойственное собственной природе сознания, мешающее поз'нанию "чистых сущностей" и имманентной деятельности сознания. "Чистое сознание" представляет собой поток феноменов, каждый из которых обладает целостностью и особой структурой. Поняти феномен в целостности, "усмотреть его сущность" можно, лишь "схватив" его в интуитивном акте "сопереживания" в непосредственном "слиянии" с потоком сознания.
Наибольшее влияние на формирование постгуссерлевской феноменологии и феноменологической социологии оказало учение "позднего" Гуссерля о "жизненном мире" и интерсубъективности. Гуссерлевский "жизненный: м'ир" оказывается одновременно и миром нашего иовседневнего опыта, "наивной субъективности", т. е. миром естественной установки, предшествующим научной объективности, и в то же время сферой интенциональной конституирующей деятельности трансцендентальной субъективности.
Концепция "жизненного мира", по мысли Гуссерля, должна была стать основой переориентации науки, средством радикальной реформы философии, для чего философия и наука должны исходить из проблем жизненного мира. Изучение жизненного мира необходимо, чтобы понять, как на его основе возникают все системы знания, в том числе и объективные науки, показать их взаимосвязь с жизненным миром и придать им человеческое содержание. Со времен Галилея в науке, по мнению Гуссерля, происходит искажение реальной .картины мира и природы посредством научных идеализаций. В результате математизации и формализации науки имеет место четкое разграничение мира повседневной жизни и мира, описываемого наукой. Более, того, мир научных абстракций по мере развития современной науки все больше воспринимается человеком как "подлинный" и "объективный" в отличие от жизненного мира,, воспринимающегося в качестве субъективного феномена.

Гуссерлю, однако, не удалось решить проблему утратившего смысл естественнонаучного познания. Его стремление в исследовании исходить из проблем жизненного мира, связать научные абстракции с их фундаментом в человеческой жизни поставило под сомнение всю трансцендентальную феноменологию, так как несовместимы "жизненность" и "научность", "жизненность" и трансцендентальная субъективность.
Ученик Гуссерля, А. Шюц, стремился применить гуссерлевские идеи к сфере социального существования, создать фундамент социальных наук и решить поставленную Гуссерлем проблему взаимосвязи абстрактной научной теории с "жизненным миром", Шюц обращается к анализу социальной реальности, которая, по его мнению, конституируется сознанием составляющих ее людей, а задачу феноменологической социологии он видит в раскрытии знаний и смыслов, лежащих в основе всякого знания. Феноменологическая методология выступает в Данном случае как средство обоснования социологии, помогающее понять природу конституируемой социальной реальности, основу которой, по мнению Шюца, составляет "жизненный мир", т. е. мир динаучной естественной установки. В отличие от гуссерлевского "жизненного мира", конституируемого трансцендентальным субъектом, жизненный мир и.1юн с самого начала является "интерсубъективным миром в рамках естественной установки". Он воспринимается всеми живущими в нем как сам собой разумеющийся, не подлежащий сомнению. Таков отправной ПУНКТ социологии Шюца, стремившегося рационализировать с\'щностн\'ю структуру повседневной жизни посредством различных типизации, лежащих в основе как интерсубъективного взаимодействия, так и научного полнапня.

Обращение Шюца к описанию структур жизненного мира, обыденного знания, мышления и понимания, его стремление рационализировать это знание посредством различных типизаций и показать, что оно лежит в основе научных абстракций, его анализ действия, символов и значений и утверждение, что реальность имеет социально конструируемый характер, - все это позволило говорить о создании особой методологической перспективы, впоследствии примененной в различных областях социологии и став;ней фундаментом феноменологической социологии знания.
Проект книги А. Шюца "Структуры жизненного мира" был реализован Т. Лукманом после смерти его учителя. Она была задумана Шюцем в качестве систематического описания элементарных структур жизненного мира, лежащих в основе социального опыта, языка и социальной деятельности. На наш взгляд, эта работа является пограничной, так как, с одной стороны, в ней собраны практически все темы, так или иначе анализировавшиеся Шюцем при жизни, и в ее основе лежит методология исследования, разработанная именно Шюцем, а с другой стороны, ее форма и содержание в значительной степени определяются тем, что она написана Лукманом. Хотя Шюц заложил основу феноменологической социологии знания и неоднократно обращался к таким проблемам, как знание повседневной реальности, процессы возникновения, функционирования и распространения знания в обществе, однако детализация и тщательная разработка этих проблем в книге "Структуры жизненного мира" стали заслугой Т. Лукмана.
Не касаясь других вопросов, остановимся кратко на рассматриваемых здесь Лукманом проблемах повседневного, или обыденного знания, составляющего фундамент всей социальной жизни, без которого невозможно ни управление ею, ни ее .изменение. Более того, статус обыденного знания потому так высок в феноменологии, что ему отводится главенствующая роль в осознании и трансформации асоциальной реальности. Для того чтобы человек мог нормально жить и действовать в окружающем его мире. ему необходимо знание этого мира, которое приобретается на собственном опыте или от других людей (родителей, учителей. друзей и т. д.). Запас повседневного знания во многом зависит от конкретной ситуации, в которой находится воспринимающий субъект, и является результатом накопленного им опыта. С другой стороны, каждое восприятие относится к потоку живого опыта и к биографии субъекта. И кроме того, каждая ситуация определяется и изменяется в зависимости от запаса знания. Так что запас знания находится в генетической, структурной и функциональной взаимосвязи с ситуацией.

Ограниченность ситуации, а также пространственно-временное и социальное размещение воспринимающего субъекта являются основными элементами запаса знания, играющими более важную роль в формировании запаса знания, чем специфические опытные данные, входящие в его содержание. Ограниченность ситуации связана с тем, что в каждый момент своей сознательной жизни человек находится в некоторой ситуации. Хотя конкретный характер ее структуры зависит от "несовпадения" мирового, биологического, социального времени и внутренней деятельности, ситуация является абсолютно ограниченной течением мирового времени. Поэтому, входя во всякое восприятие и всякий опыт, субъективные корреляты мирового времени играют особую роль в запасе повседневного знания и выступают в качестве его основных элементов.
Подобным же образом каждая ситуация ограничена -телом (и связанными с ним функциями) воспринимающего субъекта. Ограничения, связанные с ним, служат основанием для того, что изначально принимается в качестве "очевидного" в запасе знания.

Если первым основным элементом запаса знания, с необходимостью налагающимся на каждого субъекта, является ограничен ность ситуации, то вторым таким элементом, являющимся следствием данной ограниченности, оказывается пространственно-временное и социальное размещение субъекта, которое также считается самоочевидным. В каждой ситуации субъект имеет дело только с ограниченной частью мира, и входящие в нее сферы актуально и потенциально достижимого обладают не только временной. но и социальной структурой. Всякое восприятие имеет социальное измерение, а для восприятия социального мира характерна специфическая структура. Непосредственно как партнер Другой дан субъекту в "Мы-отношении". Опосредованное же
.восприятие социального мира обладает различной степенью анонимности, распадаясь на восприятие современников, предшественников, потомков.
Важную роль в запасе знания играет шаблонное (или рутинное) знание, занимающее промежуточное положение между основными его элементами и специфическим содержанием. К нему относятся, во-первых, ставшие привычными функциональные телесные движения (плаваняе, катание на коньках, ходьба и т. д.). Во-вторых, в него входит полезное знание, представляющее собой совокупность навыков и действий, совершаемых стандартно и автоматически с какой-то целью (курение, рубка дров и т. д.). К шаблонному знанию относится и привычное знание, или знание рецептов (когда для решения различных проблем мы подыскиваем наиболее подходящие из известных нам рецептов), находящееся в сознании человека и срабатывающее почти автоматически.
В каждой ситуации на субъекта налагается онтологическая структура мира. Ситуация является абсолютно ограниченной, и знание этого относится к основным элементам запаса знания. Кроме того, на субъекта налагается структура объективного восприятия жизненного мира: его деление на конечные области значения. характеризующиеся собственным стилем, и. кроме того, пространственные, временные и социальные структуры каждого опыта. Ситуация, таким образом, с самого начала является структурно предопределенной.
Предопределена она также и биографически. Биография, хотя и 'не налагается на субъекта подобно онтологической структуре мира, неотделима от него, поскольку каждый человек имеет биографичеоки детерминированный запас знания, умения, полезное знание и знание рецептов. Для того чтобы действовать, человек должен определить ситуацию, которая, будучи ограниченной и предопределенной, в определенном смысле является открытой, т. е. имеет внутренний и внешний горизонт, в рамках которого человек может изменять ее. Если человек действует почти автоматически, руководствуясь лишь тем, что "практически необходимо", ситуацию можно назвать шаблонной. Если же он учитывает "новые", "открытые" элементы ситуации, сомневается и колеблется, прежде чем действовать, ситуация определяется как проблематичная. Лукман отмечает, что ситуация социально детерминирована в двойном смысле. Во-первых, категории любого определения ситуации, подобно общему знанию о жизненном мире, имеют по преимуществу социальное происхождение. Они в значигельной степени социально объективированы, прежде всего в языке, являющемся исключительно анонимной системой значения. во-вторых, ситуация определяется не только самим субъектом, но и его партнерами по взаимодействию.

Существенными характеристиками элементов запаса знания являются их привычность, определенность, непротиворечивость, .правдоподобность, а также ясность. Однако последняя не является самостоятельной характеристикой. Скорее, она является аспектом определенности и непротиворечивости: после того как проанализирована степень определенности знания и показано, чтоего элементы непротиворечивы, нет необходимости выяснять, является ли знание ясным. Наиболее важной их этих характеристик, согласно Лукману, является правдоподобность элементов. гак как она наиболее непосредственно связана с деятельностью субъекта в жизненном мире и планированием ну. определенных действий.
Обращаясь к проблеме релевантности, считающейся однои иэ наиболее важных и сложных при описании структур жизненного мира, Лукман напоминает о различении Гуссерлем восприятии релевантности в "живом настоящем", еще не "схваченной" сознанием и ставшей предметом рефлексии. Даже в естественной установке мы часто спрашиваем себя, видим ли мы вещи в "праин.чьном свете", является ли нечто "действительно важным". При эгом мы обращаемся к нашим релевантным структура.^, которыми ру ководствуемся в приобретении знания, определяющим структуру нашего запаса знания и выступающим в качестве компонента последнего. Не останавливаясь подробно на этой проблеме, отметим, что Лукман выделяет три типа релевантных структур, помогающих индивиду классифицировать явления и объекты не. степени значимости. Теу.атическая релевантность служит нам Е качестве ориентации в наших повседневных делах в той или иной ситуации. В то же время типизация "тематизированных" объектов происходит в соответствии с интерпретационной релевантностью, а придание значений тем или иным событиям, объектам, индивидам - посредством обращения к соответствующей мотивационной релевантности.
Правильность тех или иных релевантных систем "обычно подтверждается действиями и словами других индивидов, которых (с точки зрения любой практической пели) могут рассматриватьсякак живущие в том же самом субъективном мире. Отсюда следует, что обыденное знание является одновременно и рациональным. II моральным. Оно рационально потому, что следует общепринятой логике, и потому, что оно почти всегда "правильно" в том смысле, что создаваемый им образ мира постоянно подтверждается другими. Оно морально, потому что отвергает то, что, "как всякому известно" (всякому "нормальному" человеку, имеющему выбор поведения), считается отклоняющимся и требующим соответствующих санкций поведением" ^
Взаимосвязанностью и взаимообусловленностью этих релевантных структур объясняется то, что ни одна из них не является "первой" в каком-либо смысле. Бессмысленно говорить о том, что в потоке опыта какая-то из них может быть действительно "первой". Лишь в рефлексии можно выделить ту или ИНУЮ в качестве "первой", а две другие считать производными от нее. По мнению Лукмана, недостатком прагматизма, операционализма, этического идеализма было именно то, что они слишком охотно. наделяли "первенством" ту или иную релевантность.
Проблема классификации обыденного знания посредством разного рола типизаций, соотнесения с релевантными структурами исубъективных интерпретаций представляется нам очень важной, поскольку предполагает определенную технику, позволяющую не только упорядочить и осмыслить нашу повседневную реальностьно и .сопоставить субъективные значения и смыслы с данными социальных наук.
"Структуры жизненного мира" - книга безусловно важная для понимания феноменологической социологии знания, сформулированной Бергером и Лукманом в их совместной работе "Со циальное конструирование реальности". В обеих книгах можнообнаружить сходные темы шюцевской социологии: проблемы познания и понимания жизненного мира, его индивидуального восприятия, обусловленного "биографической ситуацией", моим "здесь-и-сейчас", преодоление различий индивидуальных перспектив посредством взаимозаменяемости точек зрения и совпадения систем релевантности, составляющих общий тезис взаимности перспектив, субъективную интерпретацию смысла совершаемых людьми действий в качестве типизаций повседневного жизненного мира: определение поведения на основе "для-того-чтобы" и "потому-что" мотивов; структуры релевантностей в качестве исходного пункта аксиологического существования: проблемы множественности реальностей, каждая-из которых характеризуется' особым когнитивным стилем, главное место среди которых занимает "реальность повседневной жизни" и т. л.

Работа Лукмана "Философия, социальные науки и повседневная жизнь", первоначально вышедшая в книге "Феноменология и социальные науки" под редакцией Н. Натансона, посвящена анализу теоретико-методологических оснований социальных наук. Подобно Гуссерлю и Шюцу, считавшим, что "кризис современной науки" состоял в ее отрыве от жизненного мира и потере ею человеческого жизненного смысла, а его преодоление связывавших с обращением науки к миру "предданного" (т. е. "жизненному миру"), являющемуся ее основой и постоянным контекстом. Лукман видит философское обоснование социальных наук и возможность выхода из "кризиса" в "феноменологии жизненного мира".

Именно "феноменология жизненного мира" может стать нау' кой, анализирующей человека в "качестве своеобразной части природы, способной понять не только "природу", но и самое себя в качестве ее части" ^ Она должна дать ясные и надежные методы рассуждения о фундаменте социальных наук и об основании, на которое опирается сам процесс рассуждения. Для этой цели необходимо найти возможность формализации, независимой от галилеевской, и построить мета-язык, на который можно было бы перевести языки наблюдения различных социальных наук без потери внутренней значимости их содержания. По замыслу Лукмана, феноменология жизненного мира должна была стать "универсальной наукой", "матрицей" всех социальных наук, способ:нои дать с помощью "мета-языка" описание универсальных структур жизненного мира, чтобы человек и его жизненный мир заняли соответствующее им в научной космологии место, утраченное со времен Галилея*.
Иначе говоря, феноменология жизненного мира является, согласно Лукману, "наукой субъективной парадигмы", или "протосоциологией", детально описывающей структуры и процессы че.ловеческого сознания в "эгологической" и "рефлексивной" перспективе.

В одной из своих последних работ, определяя задачи "протосоциологии", Лукман отмечал, что "из всех "эмпирических" наук феноменология является наиболее "эмпирической"; ее критерии верификации сильно отличаются от используемых другими социальными науками, а "данные" феноменологии имеют элементарную природу - мы находим их в своих переживаниях. Используя методы "редукции", мы шаг за шагом прослеживаем конкретные характеристики повседневной жизни ^исторические, биографические. социальные, культурные) до их элементарных структур"^ что позволяет нам достичь главной цели феноменологии - "рефлексивного описания универсальных структур субъективной ориентации и действия в мире". Феноменологическое описание способствует прояснению инвариантных структур сознания, являющихся основой действия, а потому может служить обоснованием методологии социальных наук. Инвариантные и универсальные структуры жизненного мира - это общая матрица для утверждений относительно человеческого действия.
Матрица не является "теорией", так как нс связана непосредственно ни с логикой "объяснения", ни с региональной таксономией (в основе которой лежит узкая классификация). Она основана на строгом методе, раскрывающем инвариантные структуры деятельности сознания, в которой конституируется человеческое действие.
Лукман подчеркивает, что феноменологию жизненного мира не следует понимать ни как замещение эмпирического метода, ни как разновидность субъективистской социальной психологии, ни как аналитическую философию, занимающуюся прояснением понятий обыденного и научного языка. Дескриптивная феноменология жизненного мира основывается на феноменологическом мето* Проблемы космологической значимости науки и правильного метода исследования приобретают особую значимость, когда под космологией понимается не только объяснение "физического универсума", но и социального мира. На протяжении столетий мир человека был частью мифологических или теологических космологий. Лишь после Галилея социальный мир начинают исключать из космологии. Происходит раскол реальности на "физический универсум" и "социальный мир", являющийся следствием процесса рационализации, так хорошо описанного М. Вебером, и "вехой на пути деперсонализации мифологического мировоззрения" ". Этот раскол реальности положил начало тому историческому мышлению, которое привело в конце концов к тому, что Гуссерль называл "кризисом" современной науки. В новую научную космологию, имеющую математическое обоснование, человек, как и Бог, не укладываются, знания о них становятся проблематичными и требуют особого объяснения.

де радикальной редукции и внимании к восприятию интенциональных актов сознания. Ее философская легитимация заключается в рефлексивном описании опытного знания. Описательная феноменология естественной установки повседневной жизни находит свое методологическое основание в феноменологии как трансцендентальной критике знания. Гарантируя постоянную эпистемологическую рефлексивность (т. е. апеллируя к процессу познания), феноменология жизненного мира отвечает, по мнению Лукмана, существенному условию философского обоснования социальной науки.
Как видим, и Шюц, и Лукман, пытаясь решить задачу философского обоснования социологии, создают протосоциологию, представляющую собой особую "эгологическую", "интерпретивную" перспективу, позволяющую рассматривать социальные действия с точки зрения сознания и субъективных значений. Несмотря на то, что феноменологическое движение в настоящее время характеризуется большим разнообразием исходных установок, неоднородностью и отсутствием единства в понимании своих задач, "интерпретативная парадигма" используется многими феноменологически ориентированными социологами при разработке самых различных областей социологического знания.
Как отмечает германский феноменолог М. Томас, феноменологическая социология основательно изменила облик социологической теории, и даже более того, эмпирических социологических исследований в Германии. Как в Германии, так и за ее пределами книга Бергера и Лукмана "Социальное конструирование реальности" признана классическим трудом в феноменологической социологии, с выходом которой стало возможным говорить о феноменологической социологии знания как об особом направлении.
В 60-е гг. книга Бергера и Лукмана была очень популярной и влиятельной в западной социологии. Это были годы торжества структурно-функциональной и марксистской школ в социологии. Несмотря на бесконечные дебаты между ними, обе о.ни разрабатывались на уровне социальной структуры. Поэтому появление альтернативной субъективной парадигмы вызвало несомненный интерес и привлекло внимание западных социологов, психологов и представителей других социальных наук.
Феноменологическая социология знания Бергера и Лукмана является продолжением и развитием феноменологической социологии А. Шюца. Первые параграфы "Социального конструирования реальности", по сути дела, представляют собой изложение основных принципов феноменологической социологии А. Шюца.
Специфика феноменологической социологии знания и ее отличие от предшествующей социологии знания состоят в обращении к обыденному, дотеоретическому знанию. До сих пор, по мнению Бергера и Лукмана, внимание социологии знания было привлечено главным образом к сфере идей или теоретическому мышлению, которые, хотя и представляют несомненный интерес для социологического исследования, однако не исчерпывают всех проблем социологин знания и даже не являются центральной ее частью.. Теоретическое знание лишь часть всего знания, имеющегося в обществе, играющее к тому же далеко не главную роль в жизни большинства людей. Поэтому прежде всего следует обратиться к знанию "реальности повседневной жизни" или "здравого смысла". Именно это знание, с которым человек сталкивается в своей повседневной жизни, т. е. обыденное знание, становится "ядром"' и объектом наиболее пристального внимания и изучения феноменологической социологии знания.
Теория Бергера и Лукмана связана с анализом социального конструирования реальности, а ее предметом являются процессы и механизмы, посредством которых происходит возникновение, функционирование и распространение знания в обществе.
В процессе исследования того, каким образом конструируется социальная реальность, феноменологи руководствуются двумя основными принципами: первый, сформулированный Э. Дюркгеймом в "Правилах социологического метода", гласит, что социальные факты следует рассматривать как "вещи", и второй, сформулированный М. Вебером, состоит в том, что объектом познания как исторической, так и социологической науки является комплекс субъективных значений действий. На первый взгляд может показаться, что эти два принципа противоречат др\'г другу. Однако это нс так. Отсюда следует, что общество в его целостности. включает два момента: общество в качестве объективной фактичности и в качестве совокупности субъективных значений деятельности.

Анализ социального конструирования реальности и структур значений, лежащих в основе человеческой деятельности, фекоменологи начинают с рассмотрения общества в качестве "объективной" и "субъективной" реальностей. Общество, определяемое ими как непрерывный и диалектический процесс, содержит три основных элемента: "экстернализацию" (проявление человеком себя в деятельности), "объективацию" (процесс, в результаге которого продукты человеческой деятельности и институты приобретают характер объективности) и "интернализацию" (процесс перевода объективированного социального мира в сознание в ходе социализации). "Общество как объективная реальность" отождествляется ими с экстернализацией и объективацией, а "общество каксубъективная реальность" - с интернализацией.
"Экстернализацией" Бергер и Лукман называют процесс собственно человеческой деятельности, в ходе которой человек творит самого себя и весь окружающий мир. Здесь феноменологи обращаются к философской антропологии, в частности к концепции Г. Плеснера, с тем, чтобы показать двойственную природу человека (как социального и природного существа) и его особое "эксцентрическое" положение в мире. Будучи представителем животного царства, человек, в отличие от животного, растворяющегося в своем "здесь-и-теперь" и существующего ка,к бы "из центра" своей позициональности, воспринимает себя обладающим не
Tu.'luKO телом, но и "Я". "Эксцентрическое" положение человека к .^,'1)0, характеризующееся отсутствием равновесия между дв\- мя его природами (организмическоИ и социальнои), вынуждает его к постоянным поискам последнего, что. по мнению Бергера к Лукмана, необходимо учитывать при анализе человеческоН дея тельности.
Феноменологи утверждают, что создание человеком самого ее-. бя - предприятие с.01].иальное, так как люди вместе создают человеческую среду во всей целостности ее социально-культурных и психологических образований. "Homo Sapiens" всегда есть в той же степени "Homo Socius"''. И. хотя социальный порядок нс является биологически данным или присущим природной среде ("природе вещей"), а создается в процессе человеческой деятельности, феноменологи подчеркивают, что "экстернализация как таковая есть антропологическая необходимость"^, коренящаяся в биологической природе человека, поскольку внутренняя нестабильность человеческого организма побуждает его создавать стабильный социальный порядок.
Чтобы понять механизмы возникновения, поддержания и передачи последующим поколениям данного социального порядка, необходимо рассмотреть разработанную Бергером и Лукманом теорию институционализации. В ее основе лежит положение о том, что любые человеческие действия по мере их повторения становятся привычными, а затем и образцами исполнения. Этот процесс, который социологи называют хабитуализацией (опривычи ванием), предшествует появлению институтов. Институционализация, по их мнению, имеет место лишь в том случае, когда происходит взаимная типизация деятелями привычных действий. Типизация привычных действий составляет институт, в свою очередь типизирующий как индивидуальных деятелей, так и индивидуальные действия. Институт можно понять лишь в контексте исторических процессов, продуктом которых он является и который осуществляет функцию социального контроля над человеческим поведением, канализируемым в том или ином желательном направлении.

Институт осуществляет функцию первичного социального контроля. И лишь в том случае, если он оказывается недостаточно успешным, возникает так называемая система социального контроля, осуществляющая вторичный социальный контроль и представляющая собой совокупность различных механизмов и санкций, необходимых для поддержания института. Процесс, посредством которого экстернализированные продукты человеческой деятельности приобретают характер объективности, они называют "объективацией". Институциональный мир, как и каждый отдельный институт, представляет собой объективированную человеческую деятельность. Парадокс заключается в том, что человек, создающий этот мир, перестает воспринимать его затем как продукт человеческой деятельности. Несмотря на это, взаимосвязь между человеком и созданным им социальным миром остается диалектической, т. е. они продолжают взаимодействовать друг с другом, и продукт оказывает воздействие на производителя.

В качестве третьего момента диалектического социального процесса выступает интернализация, обозначающая процесс перевода объективированного социального мира в сознание в ходе социализации. Каждому из этих трех моментов соответствуют сущностные характеристики социального мира: экстернализация означает, что общество - это человеческий продукт, объективация - что общество есть объективная реальность, а интернализация - это человек - это общественный продукт.
"Логика", соответствующая институциональному процессу, является частью "социального запаса знания". Так как хорошо социализированный индивид "знает", что его социальный мир представляет собой как связное целое, то и объяснять его функционирование он будет в терминах этого "знания". Поэтому, согласно' феноменологам, для понимания институционального порядка необходим анализ такого рода "знания", большую часть которого составляет "дотеоретическое знание", т. е. совокупность всего того, что "каждый знает" о социальном мире: различные максимы, народная мудрость, моральные предписания, ценности, верования.. мифы и т. д. Поскольку такое знание социально объективировано 13 качестве знания (системы общих истин относительно реальности), то отклонение от институционального порядка воспринимается людьми как моральное нарушение, умственная болезнь или полное невежество.
Само собой разумеющееся знание - это знание, которое приобретается человеком в ходе социализации и посредством кото рого осуществляется интернализация в индивидуальном сознании структур социального 'мира. "Это знание "программирует" каналы, по которым в процессе экстернализацин создается объективный мир, и объективирует этот мир посредством языка и. когнитивного аппарата, основанного на языке, т. е. оно упорядочивает его в объекты, воспринимаемые в качестве реальности. Оно ннтернализируется вновь в качестве объективно действительной истины в ходе социализации. Знание об обществе является,. таким образом, реализацией в двойном смысле слова: в смысле понимания объективированной социальной реальности и в смысле непрерывного созидания этой реальности"^.
Передача интерсубъективного человеческого опыта, осажденного в запасе знания, другим общностям и поколениям возможна лишь в том случае, когда этот опыт объективирован в знаковой системе, и она зависит от признания обществом того факта, что определенный институт является "перманентным" решением "перманентной" проблемы данной общности. В процессе передачи институциональные значения упрощаются и объективированные значения институциональной деятельности представляются в качестве "знания", передающегося от поколения к поколению.
Необходимым коррелятом институционального поведения являются роли, при анализе которых легко прослеживается динамика субъективного и объективного, личного и общественного,., что, собственно, и является задачей теории социального конструирования реальности. Феноменологи определяют роли как типы действия в контексте объективированного запаса знания, общего для представителей данного коллектива. Возникновение ролей, по их мнению, связано с тем же процессом хабитуализации (опривычивания) и объективации, что и возникновение институтов. Всякое институционализированное поведение включает роли, представляющие институциональный порядок, который придает им объективное значение и определяет их характер. Чем более институционализировано человеческое поведение, тем более предсказуемым и контролируемым оно становится.
Социологи указывают на две перспективы, на основе которых можно рассматривать взаимосвязь между знанием и ролями: 1) с. точки зрения институционального порядка роли оказываются институциональными репрезентациями и опосредующими звеньями в процессе распространения институционально объективированных систем знания. Это значит, что исполнение ролей невозможно без знания институционального порядка, откуда следует вывод: общество существует лишь постольку, поскольку индивиды осознают его: 2) с точки зрения исполнителей различных ролей каждая роль является носителем социально обусловленного знания, из чего следует, что индивидуальное сознание социальнодетерминировано. Таким образом, с одной стороны, институциональный порядок реален лишь в той степени, в какой он реализуется в исполняемых ролях, а с другой - роли представляют ычституциональный порядок, который определяет их характер и наделяет их объективным смыслом.

"Анализ ролей, - по мнению Бергера и Лукмана, -1 особенно важен для социологии знания, так как обнаруживает опосредующие звенья между макроскопическими универсумами значений, объективированных в обществе, и способами, посредством которых эти универсумы становятся субъективно реальными для индивидов"^. Например, оказывается возможным проследить социальные корни того или иного мировоззрения или взгляда определенной общности (класса, группы), а также проапали:-иропать способ, каким это мировоззрение проявляется и со:;!'п."ги представителя данной общности.
Созданный человеком институциональный мир необходимо поддерживать, и эту функцию, по мнению феноменологов, выполняет "легитимация", предлагающая способы "объяснения" н "оправдания" сошиального мира. В самом начале процесса нпст-гг'- цнонализации, когда институты только-только устанавливаютс-я, потребности в легитимации еще нет, так как для всех членов данной общности (в рамках которой возникают институты) очеинден. их само собой разумеющийся характер. И лишь позднее. когда институциональные значения необходимо передавать следующему поколению, появляется необходимость в их легитимации (т. е. объяснении и оправдании).
Легитимация дает представителю данной общности знание того. чем являются те или иные вещи (когнитивный элемент) и почему он должен поступать так, а не иначе (нормативный элемент). Социологи различают несколько уровней легитимации: первый - дотеоретический, на нем происходит передача лингвистических объективаций человеческого опыта в языке и с помощью языка; на втором уровне в зачаточной форме содержатся теоретические предположения, различные объяснительные схемы, складывающиеся в системы объективных значений (пословицы, моральные максимы, сказки, легенды и т. д.); третий уровень включает явные теории, посредством которых институциональный сектор легитимируется в терминах дифференцированной системы знания; четвертый - связан с "символическими универсумами", интегрирующими самые различные области значений, все сектора институционального порядка и многочисленные реальности, отличные от "реальности повседневной жизни".
"Символический универсум", который Бергер и Лукман определяют как "матрицу всех социально объективированных и субъактивно
реальных значений" '", обеспечивает интеграцию всего многообразия институциональных процессов и является важным средством защиты от ужаса перед одиночеством, смертью, хаосом и т. д. как на индивидуальном, так и на институциональном уровнях. "Номическая" функция "символического универсума" заключается в том, что все в жизни человека расставляется по своим местам, упорядочивается, приобретает смысл не только в терминах индивидуальной биографии, но и космического порядка. Человек создает весь окружающий мир, и это становится возможным благодаря его конституционально данной открытости миру. Человеческое существование - постоянная экстернализация. "По мере экстернализации он конструирует мир, в котором экстернализирует себя. В процессе экстернализации он проецирует свои собственные значения на реальность"".
Если в традиционных обществах существовал единый для всех "символический универсум", гарантировавший единое для всех "конечное определение реальности и обосновывавший как социальный порядок, так и ролевую идентичность индивидов, то современные общества плюралистичны, в них одновременно существует несколько "символических универсумов". В результате усложнения форм знания, удаления их от потребностей реальной жизни и роста разделения труда возникают соперничающие группировки, претендующие на окончательное определение реальности, чем и обусловлено существование частных "символических универсумов" наряду с главным.
"Общество как субъективная реальность" рассматривается феноменологами в терминах интернализации, являющейся, по их мнению, основой понимания других людей и социальной реальности. Интерналпзация сходна с социализацией, но нс идентична ей. Например, 13 случае нс очень успешной социализация интерпали240

зацня может и не иметь места. В процессе интернализации человек учится идентифицировать себя с другими людьми, проникая в их мир, принимая его в качестве своего собственного и действительно становясь членом общества. Следствием процесса интерна"1изацин является возникновение в сознании индивида образа объективной социальной реальности по мере социализации.
Социализация означает не только то, что самосознание человека в специфической форме конституируется обществом (Мид называл это "социальным генезисом Я"), но также и то, что психологическая реальность находится в непрерывной диалектической взаимосвязи с социальной структурой. Психологическая реальность определяется как совокупность процессов сознания, различ.ных способов понимания самого себя и других людей, возникающих в ходе социальных процессов. В детстве имеет место первичная социализация; ею обозначают не только когнитивное обучение, но и процесс идентификации ребенка со "значимыми другими" (с родителями, близкими), когда он воспринимает и интернализирует их мир как единственно возможный и доступный для него.
Первичную социализацию, характер которой зависит от передаваемой системы ценностей и институционального порядка, по мнению Бергера и Лукмана, можно считать завершенной, когда в сознании индивида возникает образ "обобщенного другого". В таком случае человек может абстрагироваться от ролей и установок "значимых других" и воспринимать роли и установки вообще, т. е. идентифицировать себя не только с конкретными другими, но и со всеобщностью других, т. е. с обществом. "Когда обобщенный другой выкристаллизовался в сознании, устанавливается симметричная взаимосвязь между объективной и субъективной реальностями. То, что реально "извне", соответствует тому, что реально "внутри". Объективная реальность может быть "переведена" в субъективную и наоборот" ^.
Очевидно, что первичная социализация имеет наибольшее значение для человека: в ее процессе он конструирует свой первый индивидуальный мир как единственно возможный, детерминированный его биографической ситуацией, поэтому наиболее прочий укорененный в сознании по сравнению с мирами, возникающими впоследствии. Мир детства остается для человека "домашним миром" и в его дальнейшей жизни, независимо от того, как далеко он ушел от него и как мало чувствует себя в нем "как до:м a i".
Процесс вторичной социализации связан с существующими в данном обществе разделением труда и социальным распределением знания. На уровне вторичной социализации, приобретая специфико-ролевое знание, индивид интернализирует институциональные "подуниверсумы", которые в отличие от "основного мира" первичной социализации оказываются частичными реальностями. Характер вторичной социализации, уже не сопровождающейся эмоциональной идентификацией со "значимыми другими", за16-с.б

241

висит от интернализируемой системы знания и "символического" универсума" в целом, а формальные процессы определяются предшествовавшим ей процессом первичной социализации. Предполагается, что Я уже сформировано, а объективный мир интернализован, так как на пустом месте вторичная социализация невозможна.

Успех социализации зависит от установления симметрии между "объективной" и "субъективной" реальностями, когда то, что' реально извне, соответствует тому, что реально внутри. С наибольшим успехом социализация происходит в обществах с самым простым разделением труда и минимальным распределением знания. В таком обществе личность легко осознается и одобряется как в объективной, так и субъективной реальности; каждый знает, кто есть кто и кем является он сам: "...рыцарь есть рыцарь, а крестьянин - это крестьянин как для других, так и для себя"^. В таком обществе не может возникнуть вопрос: кто я? Так как ответ предопределен социальной стратификацией и постоянно подтверждается в социальном взаимодействии.

Ключевым элементом субъективной реальности, подчеркивают Бергер и Лукман, является личность, находящаяся в диалектической взаимосвязи с обществом. С одной стороны, она формируется социальными процессами, обусловленными социальной структурой, с другой - сформировавшаяся личность, в свою очередь, влияет на социальную структуру, поддерживая или преобразуя ее. Согласно феноменологам, биологическая природа человеческого организма, воздействующая на конструирование реальности в процессе человеческой деятельности, в свою очередь, подвергается влиянию последней. Принадлежность человека к животному царству хотя и трансформируется в процессе социализации, но не исчезает. Организм устанавливает пределы тому, что возможно в обществе, а общество со своей стороны ограничивает организм.. "В диалектике между природой и социально сконструированным миром человеческий организм сам трансформируется. В той же самой диалектике человек создает реальность и таким образом самого себя" ^.
Бергер и Лукман в своей теории социального конструирования реальности, подвергнув критике предшествовавшую социологию знания, попытались дать общее и систематическое описание повседневного зналия, взглянуть по-новому на проблемы и задачи социологии знания и оценить ее теоретические и практические перс-пективы.
По их мнению, феноменологическая социология знания предполагает также социологию религии, являющуюся наиболее важной ее частью, без которой социология знания попросту немыслима. Они убеждены также в том, что анализ роли знания в диалектической взаимосвязи человека и общества, "личной идентичности и социальной структуры предлагает важную дополнительную перспективу для всех областей социологии" ^. Феноменологи считают, что помимо структурных фактов следует уделить должное
внимание "человеческому фактору", для чего необходимо систематическое описание диалектичейкой взаимосвязи между структурными реальностями и "человеческим предприятием конструирования реальности".
Анализируя эту взаимосвязь, они приходят к выводу, что человек одновременно выступает и "творцом" социального мира, и его "жертвой", поскольку находится в плену у созданных им когда-то значений, символов, институтов и т. д. Задачу социологии они видят в том, чтобы гуманизировать социальный мир, дать индивиду возможность осознать результаты своего творения, поняв тем самым свое истинное значение, а стало быть, и получить возможность изменения этого мира. Их трактовка социологического знания основана на том, что познание и осознание социального мира уже означает шаг' на пути его изменения. Рассуждая в данном случае в духе неомарксизма, Бергер и Лукман полагают, что, раскрыв механизм человеческого отчуждения, "вернув человека к самому себе как творцу всех общественных объективации, "инстнтуционализаций" и "легитимаций", из которых складывается социальная реальность, они уже тем самым обеспечивают ему свободу" ^.
Оценивая безусловный вклад Маркса в развитие социологии знания, феноменологи считают необходимым введение диалектической перспективы в теоретически ориентированные социальные науки с целью конкретизации диалектических процессов в рамках "концептуальной системы, соответствующей великим традициям социологического ' мышления... Мы убеждены, - говорят Бергер и Лукман, - что лишь понимание того, что М. Мосс называл "целостным социальным фактом", защитит социолога от искажающих реификаций как социологизма, так и психологизма" ^. Они считают, что теория любой эмпирической дисциплины должна двояким образом соответствовать эмпирическим данным: она должна совпадать с ни'ми и способствовать дальнейшим эмпирическим исследованиям. Этим требованиям удовлетворяет феноменологическая социология знания, которая, по мнению феноменологов, "открыта" для значительной области эмпирических проблем, будь то в политике, экономике, религии и многих других. Эмпирическое изучение взаимосвязи тех или иных институтов с символическими универсумами будет весьма плодотворным для социологического понимания современного общества.

Концепция социального конструирования реальности кажется нам весьма многообещающей. Она отталкивается от феноменологии как гаранта "строгой научности" и беспредпосылочности социологии, но не оградичивается описанием актов сознания. Она обращается к исследованию социальных институтов и организаций, субъективная реальность рассматривается в диалектической связи с объективной реальностью. Проводится тщательное исследование процессов социализации и институционализации. Иными словами, от феноменологического анализа сознания Бергер и Лукман переходят к феноменологическому анализу общества.
Они подчеркивают активность сознания ^юдей, создающих различные смысловые единства. Образ социальной реальности, возникающий в сознании, не является механической копией, он всег да опосредуется размышлениями, верованиями, убеждениями. Наличное знание (будь оно обыденным или теоретическим) - язык, мифология, религия - являются теми инстанциями, которые трансформируют получаемые нами сигналы из внешнего мира; г, процессе социализации возникают структуры осмысления мира. типичные для данного общества установки, ценностные ориента ции, социальные роли.
Следует, однако, иметь в виду, что социальная реальность истолковывается Бергером и Лукманом в контексте "субъективной парадигмы". Говоря о диалектике объективной и субъективной реальностей, они все же сводят первую ко второй. При рассмотре нии взаимосвязи индивида и общества, социальной детерминиро ванности знания они сохраняют характерное для феноменологии исключение из поля своего зрения независимого от сознания бытия. Социальная реальность предстает в их концепции в качестве феномена жизненного мира, реального в той мере, в какой он осознается людьми, и является содержанием их "коллективных представлений". Конструируемая интерсубъективным человеческим сознанием социальная реальность (в том числе институты и отношения) оказывается продуктом человеческого сознания.
В социологии знания Бергера и Лукмача происходит отождествление знания людей об обществе и самого общества. Использование феноменологического метода освещения знания "реальнос,ти повседневной жюни" позволяет социологам воздерживать ся от причинно-генетических гипотез и от утверждений относительно онтологического статуса анализируемых феноменов. Говоря об интенциональности сознания, они избегают противопоставления субъекта и объекта познания, ограничивая сферу субъектобъектных отношений лишь областью сознания.
Безусловно интересными, заслуживающими не только внимания, но и использования, являются отдельные стороны методологии феноменологической социологии знания. Точное описание различных уровней сознания, взаимосвязи между ними, механизмов социализации необходимо при изучении многообразных социальных процессов.
Весьма важной является и центральная тема феноменологи ческой социологии знания - соотношение дотеоретического обы денного знания с более абстрактными, "теоретическими" образованиями. Это соотношение представляет собой немаловажную проблему не только для социологии: к ней все чаще обращаются историки 'науки и культуры. Описание "жизненного мира", скажем, древнего египтянина или римлянина позволяет понять многие особенности науки, религии, искусства и других "символических универсумов" цивилизаций далекого прошлого.
Противопоставление Бергером и Лукманом обыденного и теоретического знания является, на наш взгляд, неправомерным.
Обыденное знание сплошь и рядом опосредуется теоретичес.ким, каковое в настоящее время приобретает все большее значение и влияние в "реальности повседневной жизни". В эпоху всеобщего школьного образования, растущей наукоемкости производства, средств массовой информации, сложных технических устройств, вошедших в быт сотен миллионов людей, "жизненный мир" включает в себя и различные элементы теоретического знания.
Нужно отметить, что статус научного знания нс слишком высок в феноменологической социологии знания. Бергер и Лукмая противопоставляют науку, с одной стороны, повседневному существованию людей, а с другой - религиозному "символическому универсуму". Причем в обоих случаях наука считается разрушительной для жизни, лишающей ее смысла, ведущей каномии и т. д. Понятийный аппарат феноменологической социологии знания применяется Бергером и Лукманом в социологи.и религии.

Т. Лукман был одним из первых социологов, кто в начале 60-х годов верно уловил основные тенденции развития религии, религиозности и процесса секуляризации в современном обществе. Наиболее фундаментальной книгой Лукмана, посвященной анализу религии в современном обществе, является "Невидимая религия". Исходным пунктом его рассуждений выступает утверждение о том, что социология религии является важнейшей частью социологии вообще и что вопрос о положении человека в современном мире связан с вопросом о его "символическом универсуме". т, е. с религией.
Обращаясь к анализу современной социологии религии, Лукман критикует ее. за "гиперэмпиризм", социографическую направленность и отсутствие теоретико-методологической базы, необходимой для критического анализа исследуемых феноменов. Зачастую сама церковь, обеспокоенная падением численности верующих, обращается за помощью к социологии, финансируя интересующие ее исследования. Поэтому неудивительно, что большая часть таких работ, ограничиваясь лишь сбором данных, не может подняться на уровень теоретических выводов и обобщений. Подобные тенденции сказываются на изучении процесса секуляризации в современном мире, рассматривающегося в таких случаях лишь в качестве уменьшения церковного влияния, с чем Луку.ан не согласен. Он обращает внимание на то, что маряду с упадком церковно-ориентированной религии может сохраняться и даже возрастать внецерковная религиозность.
Еще в 60-е гг. Лукман указывал на распространение различных экзотических культов (типа дзен-буддизма и веданты), которые з то время еще не охватывали такого множества последователей, как в настоящее время. Рост внецерковной религиозности он связывает с кризисом, переживаемым институциональной религией и являющимся следствием процесса секуляризации. По его мнению, не вызывает сомнений тот факт, что в сельских районах церковь посещают чаще, чем в городе; что' мелкая буржуазия города религиознее пролетариата: что женщины ходят в церковь
чаще, чем мужчины, а пожилые - чаще молодых. Но из этого, справедливо отмечает ученый, не следует, что у женщин и стариков есть "природная тяга" к религии. Скорее, речь идет о "важном аспекте социального распределения церковно-ориентированной религии, а не об указаниях на половозрастную психологию. В целом мы можем сказать, что уровень вовлеченности в трудовой процесс в современном обществе дает отрицательную корреляцию уровню вовлеченности в церковно-ориентированную рели гию" '^ Поскольку женщины и старики в меньшей степени вовлечены в трудовой процесс, то и уровень церковно-ориентированной религиозности у них выше.
Лукман обращает внимание на тот факт, что у работающих женщин уровень религиозности значительно ближе к уровню религиозности мужчины, чем у домохозяек. Церковно-ориентированная религиозность по-прежнему велика' у представителей традиционных средних классов (фермеров, мелкой и средней буржуазии), которая, однако, резко падает вместе с вовлеченностью этих слоев в мир индустриальной цивилизации. Это положение оказывается верным, по крайней мере, для стран Западной Европы, так как в США процессы индустриализации и урбанизации не приводят к уменьшению институциональной религиозной практики, хотя деятельность американских церквей и утрачивает в значительной степени религиозный характер. В одном случае прихожане перестают посещать церкви, а в другом - церкви их привлекают потому, что занимаются вовсе не религиозными, а вполне светскими вопросами. Так что и в Западной Европе, и в США традиционная церковная религия оказывается на "периферии" жизни индустриального общества.
Хотя не все аргументы Лукмана убедительны в равной степени, поскольку он рассматривает процесс секуляризации вне связи с глобальными социально-экономическими процессами и интересами определенных общественных классов, в целом его выводы верны. Они подтверждаются самой практикой церквей, предпринимающих огромные усилия для сохранения св.оей паствы. Согласно же Лукману, процесс секуляризации вовсе не означает неизбежного отмирания религии, так как церковно-ориентированпая религия заменяется иными ее формами. Для обоснования положения о возникновении новых форм религии в современном обществе Лукман обращается к социологии знания.

Как уже отмечалось, в центре внимания социологии знания Бергера и Лукмана находятся понятия "повседневный жизненный мир" и "символические универсумы", с помощью которых различные социальные группы осмысляют, интерпретируют, легитимируют свой жизненный опыт. Лукман определяет религию как "институционализацию символических универсумов, представляющих собой социально объективированные системы значений, которые соотносятся, с одной стороны, с миром повседневной жизни, а с другой стороны, указывают на тот мир, опыт которого трансцеидирует повседневную жизнь" ^. Любой субъективный опыт, раз246

деляемый членами социальной группы и имеющий социальную значимость, "объективирован", но не всякая "объективация" делает реальность целиком осмысленной. Значимость религии как "символического универсума" состоит в том, что религия обращена к трансцендентному, выходящему за пределы любого повседневного опыта, тогда как другие системы значений в большей или меньшей степени связаны с повседневным опытом.
Лукман указывает на первостепенное значение конституирова.ния смысла (значения) как на уровне индивидуального, так и коллективного сознания. Значение не является качеством, априорно присущим предмету. Предмет приобретает значение лишь в процессе интерсубъективного конституирования с помощью интерпретативных актов сознания. По его мнению, в основе всяких интерпретативных схем и смысловых систем лежит интерпретация субъективного опыта Другого посредством процедуры "вчувствования", т. е. непосредственного участия в субъективных процессах .Другого в ситуации "лицом-к-лицу". Конструируя "символический универсум", утверждает Лукман, человеческий организм приобретает Я и трансцендирует свою биологическую природу. Правда, учитывая возможные возражения подобному пониманию фундаментально-религиозного характера социальных процессов, способствующих образованию Я, Лукман подчеркивал, что он лишь указал на тот "общий источник, из которого возникают исторически дифференцированные социальные формы религии... и идентифицировал универсальное и одновременно специфическое антропологическое условие религии" ^.
Отталкиваясь от идей философской антропологии, Лукман считает, что выход за пределы биологической природы человека - трансцендирование - есть процесс конструирования смыслового универсума. А так как универсум в целом лежит за пределами "реальности повседневной жизни", то подобное конструирование всегда имеет религиозный характер. Тра'нсцендирование - фундаментально-религиозный процесс и неотъемлемая сторона человеческой жизни. Эти идеи без каких-либо изменений он заимствует у М. Шелера, для которого "человек характеризуется как существо, которое трансцендирует само себя, свою и всякую жизнь. Его сущностное ядро определяется как именно это движение, этот духовный акт самотрансцендирования"^. Правда, если у Шелера и следующих за ним представителей религиозной философской антропологии учение о "трансцендировании" непосредственно связано с теологией, то Лукман внешне избегает какой-либо "метафизики", хотя в основе его социология религии лежит идеалистическая концепция "сущности человека".
Человек изначально религиозен, и без религи-и нет и не может быть целостного видения мира, считает феноменолог. Таким образом, религиозность - это качество, присущее самой природе человека, меняю-гся лишь формы ее проявления, которые Лукман связывает с социальными изменениями, происходящими в данном обществе. Люди начинают создавать символические универсумы
не на пустом месте, так как они рождаются в определенной социальной среде, где те уже существуют и которые человек интернализирует в процессе социализации. Эти символические универсумы легитимируют существующие социальные порядки, которые. освящаются и выступают в качестве проявлений универсального порядка. Люди интернализируют существующее в обществе мировоззрение, всеобщая значимость и обязательность которого выходят за пределы непосредственного контекста социальных отношений.

"Мы можем сказать, что исторический приоритет мировоззрения дает эмпирический базис для успешного трансцендировакия. биологической природы человеческими организмами, отрывая последние от непосредственного жизненного контекста и интегрируя их как личности в контекст традиции смысла. Можно сделать вывод, что мировоззрение как "объективная" социально-историческая реальность исполняет сущностно религиозную функцию, if. можно определить его как элементарную социальную форму религии. Эта социальная форма универсальна в человеческом обществе" ^.
Как видим, согласно Лукману, любое мировоззрение, г. е. способ видения мира в целостности, имеет религиозный характер. Бесспорно, религиозное мировоззрение имеет социальные функции, которые изменяются вместе с развитием общества. Однако вряд ли стоит отождествлять, как это делает М. Хнлл, позицию Лукмана с дюркгеймовской, поскольку Дюркгейм вовсе не сводил асе возможные виды мировоззрения к религиозному. Конечно,. Дюркгейм. опираясь на своп исследования первобытного общества, видел в религиозных представлениях ту силу, которая придает безусловный характер существующей социальной организации. Сакрализация всего мира ведет к легитимации наличных социальных порядков. И без анализа религиозно-мифологических представлений древних народов и цивилизаций многое невозможно понять в их государственном устройстве, культуре и искусстве. Но из этого вовсе не следует, что любое мировоззрение имеет религиозный характер и "выполняет сущностно религиозную функцию". Естественнонаучное мировоззрение отличается от эстетического.... философское от религиозного, мифологическое от социально-политического. Все они могут давать целостное видение мира, но на разном уровне научности, абстрактности и т. д. Определять их все как "элементарную социальную форму религии" невозможно даже в том случае, когда речь идет о традиционных обществах, не говоря о современности.
Лукман пишет о том, что "официальные" вероучения терпят поражение, так как не в состоянии выполнять соответствующие "легитимирующие" функции. Церковь потеряла монополию на определение "обязательного сакрального космоса", "церковно-ориентированная религия" вступила з явное противоречие с обществом свободной конкуренции производителей товаров, идей, "универсальных" религий. Уже потому, что этих "путей спасения" так
много на рынке идей. считает социолог, они не могут претендовать на всеобщность. Здесь он не совсем прав. Несомненно, религия переживает кризис, имеет место конкуренция между церквами и "обязательный сакральный комплекс" сегодня невозможен,. Но, во-первых, религия продолжает выполнять ряд социальных функций, и опыт показывает, что функция легитимации существующих порядков остается с социологической точки зрения важнейшей. Во-вторых, Лукман утверждает не только то, что "истины" всех религий относительны, а потому недостоверны. С его точки зрения, одно мировоззрение ничуть не лучше другого; все они созданы отдельными людьми и конкурируют на "рынке идей". А потому философия и наука ничуть не лучше религии.
Наконец, он считает, что в современном обществе у людей нет иного пути, кроме создания на основе имеющихся в его распоряжении религий и культов своей собственной "приватной" религии. М. Хилл отмечает сходство "приватной" религии Лукмана с концепцией современного мистицизма Э. Трельча, согласно которой подобные "самодельные" религии с неизбежностью крайне субъективны и неартикулированы, поскольку в них преобладают чувства, видения, настроения. Такого рода новый мистицизм и рассматривается Лукманом в качестве "'.невидимой религии", предоставляющей каждому человеку "автономию", освобождение от внешнего принуждения и возможность "самореализации".
Религия, оказывающаяся делом вкуса и "предпочтения", никогда не исчезнет, поскольку сакрализация мира необходима человеку, который нс может жить без опыта "трансценденции". II если секуляризацию понимать в смысле удаления от священного космоса, то тогда она, по определению, становится невозможной.
Как видим, феноменологическая методология достаточно хороню "работает" в области религии и Лукману удалось верно уловить важные тенденции развития религии и возникновения своеобразной "невидимой" религии у многих современных людей. Эти идеи Лукмана были высказаны во вполне определенном контексте в 60-е гг., т. е. в са'мом начале "контркультурных" движений, стремившихся реализовать лукмановск-ий идеал "трансцендирования". Вместе со спадом этого движения - наступлением эры "неоконсерватизма" - стали меняться и оценки религии.

Примечания
\. Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Логос. М.. 1911. С. 6. '2. Schutz A., Luckmaiin Т. The Structures of the Life-World. Kvan."-ton. 1973.
3. Luckmann Т. Philosophy, Social Sciences and Evcry(i:iv Life // Phono menology and .Sociology. N. Y" 1978. P. 217.
4. Ibid. P. 224.
5. Luckmann Т. Towards a science of the subjective paradigm: Protosociology // Critique and Humanism. Journal for critical Theory -and I-iumanitariar.: Studies, A special is=ue. Phenoinenologv as a Dialogue / Ed. liy K. Koev. Sofia, 1990. P. 12.
6. Berger P., Luckmann Т. The Social Construction of Reality N. Y.,
3966. P. 46.
7. Ibid. P. 50.
8. Ibid. P. 62.
9. Ibid. P. 73.
10. Ibid. P. 89.
11. Ibid. P. 96.
12. Ibid. P. 123.
13. Ibid. P. 151.
14. Ibid. P. 168.
15. Ibid. P. 179.
16. Ibid. P. 115-116.
17. Ibid. P. 171.
18. Luckmann Т. Invisible Religion. \. Y., 1967. P. 30.
19. Ibid. P. 43.
20. Ibid. P. 49.
21. Григорьян Б. Т. Философская антропология. М., 1982. С. 31.
22. L и с k ni a n n T. Invisible Religion. P. 53, H i I I М. A Sociology of
Religion. N. Y., 1973. P. 256-257.
В. В. Танчер
АЛВИН ГОУЛДНЕР: "ОБНОВЛЕНИЕ И КРИТИКА" В АМЕРИКАНСКОЙ СОЦИОЛОГИИ
АЛВИН Гоулднер выдвинулся на авансцену американской социологии на переломе 60-70-х гг. нашего века. С призывом "об.новления и критики" академической науки преподаватель провинциального университета за короткое время стал лидером радикалистского течения, громко заявившего о себе в тот период. Радикальный реформатор дисциплины, политик от социологии, обличитель консерватизма в социальных науках... - в таких определениях он представлялся научной общественности обозревателями, комментаторами, коллегами по цеху.
Смелые обличения прислужнической роли и апологетических пристрастий социальных исследователей оказались соз1вучны духу и веяниям времени: подъему демократического, антивоенного движения, распространению идей "новых левых". Они импонировали молодым теоретикам леворадикального толка, все смелее заявлявшим о своих притязаниях в области социальных исследований, совпали с растущей популярностью марксистских взглядов среди американских социологов, сдерживаемых до поры антикоммунистическими предубеждениями. В значительной мере с именем Гоулднера связано внедрение новой разделительной линии в социальных науках на Западе: уже не буржуазная и марксистская дихотомия, которая превалировала до 60-х гг.. а консервативный и радикальный подходы, которые в различных модификациях определяли классификацию социологических концепций,

В когорте незаурядных фигур волны социального критицизма 60-70-х гг., характеризуемого политической и культурологической фразеологией (Г. Маркузе, Э. Фромм, Ч. Рейч и другие), Гоулднер выделяется углублением в проблемы развития социологической дисциплины, интересом к теоретико-методологическим аспектам и фундаментальным принципам социологического познания. Соединение идеологической заостренности его критики с проникновением в теоретико-методологические основания социальных наук представляется наиболее заметной отличительной чертой трудов Гоулднера, выделяющей его из целого ряда ярких теоретиков этого периода. Вырисовывается фигура, непривычная для социологии США, в смысле разоблачения профессиональных мифов, новая, сравнимая разве что с Ч. Р. Миллсом, исследовательские принципы которого пошли вразрез с традиционными постулатами академической науки, где идеология 'и "'научная социология" не должны были пересекаться. Гоулднер ставит себе целью показать
взаимообусловленность и неразделнмость идеологических и собственно социологических проблем на данном этапе развития социологии.

Уместно заметить, что среди стилей социологических исследований, бытующих в США, значительное место занимает социально-критическая публицистика, которой присуща журналистская архитектура концептуальных построений, их рск.чамно-шоковая "подача", эмоциональное представление социальной реальности в. парадоксальном виде, в неожиданных ракурсах исследовательского анализа, язык хлестких оценок и ярких метафор. Вспомним, например, ставшие нарицательными концептуальные конструкты "одномерного человека", "одинокую толпу", "шок будущего", "бегство от свободы" и т. д. В этом же ряду "Грядущий кризис западной социологии" А. Гоулдиера '.
Речь идет о той характерной особенности американской социологии, которую Р. Мертон определил как эссеизм в теоретическом исследования. В русле этой традиции зачастую новый взгляд на какую-либо проблему, оригинальный подход воплощаются, по сути, в одной публикации, становящейся бестселлером научно-популярной литературы. Слава таких социологических работ недолговечна. Вскоре они уступают место другим острозлободневным эссе. Имена многих aiBTOpoa подобных работ остаются в анналах американской социологии, хотя выводы эссеистского освещения проблем ничем существенным не обогащают социологическую теорию. Функция социологической публицистики заключается в привлечении внимания общественности и политического руководства к насущным проблемам. Научное же объяснение они сываемых явлений после их тщательных эмпирических замером возлагается на "большую" социологическую теорию, социальную психологию, полнтологию или же на комплекс научных дисциплин. Социологи-публицисты остаются как бы вне академической науки, на обочине дороги развития сициологнческой теории. Вместес тем их концепции оказываются хорошими катализаторами, стимулируют социальный критицизм и новаторство.
Переломный период в развитии американской социологии предопределил актуальность сочетания обоих подходов - апалитического н эссеистского, а также связи .идеологических и познавательных процессов. Именно такое счастливое слияние аналитической основательности и публицистической страстности выделяет Гоулднера из плеяды социальных критиков начала 70-х гг. в США В его лице леворадикальный критицизм получил теоретика, проникнувшего в предметные области как идеологических установок. нормативных рамок исследователей, так и профессионального этоса, методологических предписаний, бытующих в среде американских социологов. Развенчание идеологической мимикрии и мифов. академической социологии принесло мировую известность радикалистскому теоретику. Он останется в истории социологии как политический радикал, как один из зачинателей "социологии социологии" - аналитического критициз'ма изнутри социологической.
науки, -- как теоретик, поставившиН на повестку дня вопрос оонов.чения и коренных перемен в развитии этой дисциплины.
Начинал Гоулднер так же. как и многие его коллеги, - иселедовательской работой в одном из специализированных направлений прикладной социологии, исследованиями в сферах индустриальной социологии, теории организации, лидерства. К этому периоду принадлежат работы: "Заметки о технологии и моральном порядке", "Несанкционированная забастовка", "Модели индустриальной оюрокцатин". "Открытие Нлатоия"^ При этом следует отметить. что он всегда сохранял интерес к веберовскому кругу проблем . социологической теории, иначе говоря, к философским, мировоззренческим ее сторонам и методологическим основаниям социологического познания. Широкую же известность принесла ему работа "Грядущий кризис западной социологии", в которой изложены основные выводы его "социологии социологии", дана оценка состояния американской социологической науки, представлена программа "рефлексивной социологии" в качестве альтернативы традиционным подходам рассмотрения социальных явлений.

Кризис западной социологии: констатация очевидного или идеологическая атака?
Со времени развернувшейся в американской социологии с начала 70-х гг. дискуссии по этому вопросу так и не сложилось единого мнения. На взлете популярности леворадикального критицизма возобладала кризисная оценка. Она, по словам Р. Бернстейна, стала подлинным клише при рассмотрении состояния социологической науки Л Во ^многом благодаря Гоулднеру, который эту оценку вынес в заглавие своей нашумевшей книги. Справедливости ради отметим, что она и раньше звучала в работах П. Сорокина. К- Мура, Э. Гофмана, Э. Тириакьяна и других американских теоретиков, Однако столь развернуто, идеологически заостренно проблема кризиса в социологии поставлена именно Гоулднером. О-л представил подлинную анатомию современной западной социологии и нашел поддержку у других, критически настроенных социологов США - Р. Фридрихса, Н. Бирнбаума, Д. Ронга, А. М. Лк н др.
Критический натиск идеологов радикализма, впрочем, был силен более разоблачительной, чем конструктивной стороной освещения проблем. Сторонники традиционных подходов, "главного течения" социологической науки, которое в США ассоциируется со структурйо-функциональным анализом, и вырастающих на его основе теорий "среднего уровня" впоследствии прот1'зопостап1[.ти критическим атакам ряд антитезисов, базирующихся на позитивистских стандартах исследовательской практики, профессиональной специфике социологического анализа, идеях "перманентного кризиса" как нормального состояния дисциплины в силу этой специфики, принципах разведения идеологических и фактологических подходов в анализе социальной реальности и т. д.
Тем не менее аргументы и выводы Гоулднера актуальны и па сей день для' социологии США. Многие из затронутых им проблем касаются сущностных сторон развития социологического познания.
Выделим главные положения, на которых основывается заключение Гоулднера о кризисе. Прежде всего, это наличие острых теоретико-методологических и идеологических расхождений среди американских социологов. Отсутствие единой, всеобъемлющей теории общества многие ученые и ранее называли в числе причин и одновременно свидетельств кризиса дисциплины. Междоусобные тяжбы, неадекватность или ограниченность теоретических возможностей "гранд теории" - структурного функционализма. а также его комбинаций с символическим интеракционизмом или бихевиоризмом тем не менее получили свое наиболее полное освещение именно усилиями Гоулднера.
Он показал, что развертывание специализированных социо^к)- гических исследований, вопреки ожиданиям классиков американ ской социологии, не привело к созданию предпосылок для подлинно научной общесоциологической теории, а только способствовало усилению того, что обозреватели на Западе стали называть концептуальным беспорядком, "интеллектуальным Вавилоном". По явилась даже теория мультипарадигмального характера социологии, отличающая эту дисциплину от других общественных наук. "Концептуальный вакуум", как пишет Гоулднер, замещается логикой "здравого смысла", прагматическими интересами клиентов исследовательских организаций. Очевидно давление принципов: утилитарной культуры на социологию в США, что ведет к вытеснению философских аспектов социологического анализа *.
Неудовлетворительное состояние социологической науки связывается с отсутствием генерализующей теории, способной соединить различные эмпирические выводы специализированных исследований с их адекватной интерпретацией на общесоциологическом (макро) уровне. Трудно оспорить распространенное в США мнение, что изобилие теорий, систем измерений и исследовательских институтов, имеющихся в наличии в условиях теоретической разноголосицы, усугубляет бессистемный подход к общественным явлениям, что подрывает научные основы социологии. Стали расхожими оценки ее состояния как "вербальных джунглей", хаотичес кого нагромождения несопоставимых и несоединимых методов, процедур и рекомендаций. Более того, различные направления и школы социологии затрачивают много усилий на "междоусобную войну".,. соперничество за сферы влияния, фонды и т. д.

После аргументации необоснованности претензий структурнофункционального подхода на роль универсальной, всеохватывающей теории место такой теории осталось вакантным. По свидетельству, в частности, Н. Уилли, с середины "Ю-х гг., когда гарвардско-колумбийские функционалисты утратили свою доминирующую роль, американская социология пребывает в состоянии "междуцарствия". Конкурирующие теоретические направления заняты лишь эксплуатацией своих методологических спецификаций и
борьбой за "место под солнцем". Отсюда распространение ощущений неопределенности и зарождающейся депрессии^. По мнению' такого наиболее последовательного критика академической социологии в США, 'как Гоулднер, это является первейшим доказательством кризиса дисциплины.
Следующий ряд доказательств группируется вокруг существующего разрыва между теорией и практикой социологических исследований. Прежде всего, полагает Гоулднер, из-за неспособности безнадежно устаревших догм академической теории соответствовать реалиям современности, иначе говоря, "разрыва между новой структурой чувств и языком старых теорий"^ В русле главен"твующего подхода - структурно-функционального - невозможно предложить удовлетворительное решение назревших социальных поблем, которые очевидны молодым исследователям, выработать действенную социальную политику, отвечающую интересам всех членов общества, а не только правящего истеблишмента.
Развивая известный тезис Ч. Р. Миллса об увеличивающейся пропасти между "гранд теорией" и "отвлеченным эмпиризмом", Гоулднер видит путь излечения этого застарелого недуга социологии в полном развенчании парсонсовского функционализма, в развитии альтернативных теоретико-методологических подходов. преимущественно субъективно-феноменологического толка, в создании теорий "среднего уровня", которые бы ориентировались in.' на принципы функционального "порядка" и "стабильности", а на радикалистские лозунги "свободы" и "равенства" ". Кроме того. предлагается идея - весьма, впрочем, сомнительная (посколькуде "анализ социальных изменений все в большей мере подталкивает функционализм к конвергенции с марксизмом"^) - попытаться конвергировать функционализм с марксизмом, использовав положительный потенциал двух, наиболее развитых традиций западной социологии. (Тут мы опускаем противоречивость позиции Гоулднера.)
Небезынтересна также предлагаемая Гоулднером историческая схема развития социологии. Он выделяет четыре главных периода: позитивизм (начало XIX в.), марксизм (середина XIX в.), "классическая социология" (начало XX в. - до первой мировой войны), структурный функционализм (с 30-х гг.) В данный же период (70-е гг), по его мнению, наблюдается сдвиг к марксистским взглядам. "Новая социология", надо полагать, мыслится им как критическое переосмысление и новый синтез ведущих теоретических традиций западной социологии.
Самая же сильная группа обвинительных аргументов радикалистокого идеолога - разоблачение консервативного характера главных направлений социологического теоретизирования. Здесь также продолжается критическая линия "отца радикализма" в американской социологии Ч. Р. Миллса, в свое время заявившего о неспособности социальных исследователей служить интересам широких слоев населения, обвинившего социологов в прислужничестве "правящей элите", в плоском эмпиризме, отсутствик тиорческого вообран^ения.
Гоулднер со всей откровенностью описал идеологический характер искаженного отражения социального мира в официальной социологии, показал консервативную односторонность в подходе к общественным явлениям, на фактических примерах доказал, 'по .все социальные проблемы развитого капитализма видятся с позиций так называемой либеральной социологии (т. с. неокопсервативной) как проблемы чисто менеджеральные, проблемы более совершенного управления с целью сохранения незыблемости существующей системы. Такая позиция начисто исключает политические аспекты этих проблем.

Нереалистичность, безосновательное самодовольство социологов, озабоченных лишь тем, чтобы угодить "власть придержащим", по мнению Гоулднера, очевидна на фоне развернувшейся борьбы за гражданские права, социально-политические свободы, антивоенного движения, участники которых преследуют радикальные политические цели. Либеральная же социология позйтивистско-сциентистского толка работает на идеологию консерватизма, выражающую интересы благополучных средних слоев, и не способна к действительно объективному освещению противоречивых процессов и конфликтов в обществе.
Часто цитируется гоулднеровское обвинение политической подоплеки уз между функционалистским подходом и социальным статус-кво: "Ясно, что функционализм пребывает в согласии с современным обществом со всеми его дилеммами, противоречиями, напряженностью, в общем, со всей его аморальностью... Он ориентирован не на социальный порядок вообще, а только на поддержание своего собственного социального порядка. Вопреки существующим войнам, неравенству, нехваткам, унижающему труду, он предпочитает, чтобы все шло своим чередом, а не искать выход" ".
Гоулднер доказывает, что академическая социология выступает в роли адвоката нынешнего статус-кво, нацелена на консервацию существующих социальных отношений под фальшивыми лозунгами "общества всеобщего благоденствия". Она не может претендовать на монополию "научного подхода". Более того, подобно всякой идеологии сориентирована на очевидные групповые, кастовые интересы. Радикалистокий теоретик направил острия критиче ских стрел против такой "новой истеблишмент социологии", которая зиждется на либеральной риторике служения "простым людям" и лояльности по отношению к господствующим кругам. Ус тановки, по его определению, "либеральной мафии" в общественных науках вполне созвучны социал-реформистским программам типа "великого общества", правящей элиты. Единственная задача, которую ей нелегко решить, заключается з том. "как остаться либералом, будучи хорошо снабжаемым деньгами".
Вместе с тем радикалистскпй теоретик стремился показать, что консервативная сущность академической социологии прорастает
~,i.i фундаментальных, методологических принципов анализа общественных явлений, лежащих в основе позитивистского, технократического мышления. Среди таких принципиальных положений, искажающих реальную картину, в частности, утверждение идеи стабильности в общественных взаимоотношениях, приоритет "социального порядка" над социальными изменениями, организмистские, биологизаторские аналогии, внеисторическая "метафизика социальной иерархии", родственная догмам платоновского идеализма.
Образуется замкнутый круг идеологической ограниченности социологического познания и социологической апологетики господствующей ценностно-нормативной и политической системы, что и лредопределяет кризис социологии. Поиск выхода из него следует искать на пути создания "новой социологии", радикалистской самокритики. освобождения от "внеценностных" иллюзий и идеологических шор, на пути обращения к новым теоретическим подходам '". Необходимо отказаться от стагнационного нормативизма, игнорирования противоречий и конфликтности в социальных отношениях, преодолеть ограниченность концептуальных средств структурно-функционального анализа, поскольку такие понятия, как "социальная система", "роль", "функция", "поведенческий организм". не исчерпывают отражения социальной реальности и к тому же не учитывают активной роли социального субъекта.
"Социология социологии"; анализ дисциплины "изнутри"
Стремление "изнутри" проанализировать состояние социологической дисциплины, проверить научность ее "базовых утверждений" с тем, чтобы избавиться от упомянутых идеологических искажений, иллюзий и профессиональных мифов, дало толчок так называемой "социологии социологии". Наряду с Гоулднером в развертывании такого рода аналитических исследований приняли участие Р. Фридрихе, Н. Бирнбаум, Э. Тириакьян и др.
Целью таких исследований было: при помощи самоанализа и самокритики корректировать процесс социологического отражения действительности, исправлять возможные ее искажения из-за некритически принимаемых метафизических и идеологических допущений; при помощи изменения своих представлений о роли и месте социолога в социальных процессах, через преобразующую деятельность исследователя занять активную позицию участника социальных преобразований: выдвижение социолога в авангард общественного прогресса.

В свете задач радикального обновления социологии Тоулднер поставил вопрос: насколько она способна превозмочь свою консервативную ограниченность и что нужно предпринять для увеличения научности дисциплины, для компенсации ее слабости и кризисных проявлений? Выход видится им прежде всего в решенип проблемы объективности социологического исследования, или, как она звучала в американской литературе того времени, соотношении "-ц"нностно-свободной" и ангажированной, идеологически вовлеченной социологии.
17-66 257
Идеолог радикализма без обиняков заявил, что социолог не может быть сторонним наблюдателем, бесстрастным фиксатором исследуемых явлений, он должен выступать приверженцем определенных взглядов, участником общественной жизни и ее деятельным реформатором. Статья Гоулднера "Социолог как приверженец" в журнале "Американский социолог" (1968) " многократно перепечатывалась различными изданиями. Он представил в ней свое понимание мировоззренческих функций социологии, значимости идейно-ценностных ориентаций исследователя.
Гоулднер утверждал, что социология, зародившаяся как средство освобождения мира от иллюзий, сама должна освобождаться от них. Доминирующим профессиональным заблуждением остается тезис "свободы от ценностных суждений". Миф о "ценностносвободной" социальной науке имеет идеологические и гносеологические корни.
Полемизируя с Г. Беккером, который на вопрос "на чьей мы стороне?", вынесенный в заголовок его работы, отвечал, что симпатии социолога должны быть на стороне тех изучаемых групп, которые испытывают социальную ущемленность и несправедливость, Гоулднер указывает на очевидное противоречие между такими манифестациями и объективной ролью исследователя, выполняющего определенный социальный заказ работодателя - пра вящего истеблишмента. В плоскости задач социального менеджгризма социолог, даже вопреки своим субъективным желаниям, поможет стать на позицию того, кого в США именуют underdog -- обездоленного, неудачника, побежденного, - поскольку они живут в различных ценностных системах. Действуя в интересах "установителей правил" (rule-makers), невозможно отстаивать одновременно интересы "нарушителей правил" (rule-brokers), которыми выступают изучаемые представители девиант-ных групп.
Практические задачи, стоящие перед социологами, вступают и противоречие с их чувствами, если таковые возникают. Не следует, пишет Гоулднер, идеализировать исследователей, как это делае'; Бсккеп. которые, хотят они ил;? нет. работают на цели "благоденствующего общества". Социологу не отрешиться от собственных интересов, совпадающих, как правило, с целями этого общества. ПОТОМУ "мы всегда на своей собственной стороне".
Развенчание мифа о "ценностно-свободной" социологии неотделимо от общей линии идеологов радикализма па критику ограниченности либерального реформизма, превратившегося, по словам Гоулднера, в новую "интеллектуальную мафию" в общественных науках. Направленность на частичное исправление и улучшение существующего социального порядка снимает вопрос о его радикальном переустройстве, потому "эмпиризм не просто социологическая методология, а прежде всего социальная идеология" ^.. притом идеология консервативного толка, апологетика конформизма. Он резонно замечает, что социологические исследования (в том числе и якобы для защиты обездоленных) финансируются вашингтонской бюрократией и нью-йоркскими фондовладельцами по политическим соображениям, как например программа "война с бедностью". Тут уместна аналогия с практикой колониальной администрации прошлого в порабощенных странах, поддерживавшей антропологические изыскания. Используемый же камуфляж лозунгами "национальных" или "государственных интересов" не должен вводить в заблуждение, поскольку подразумеваются те же интересы правящего истеблишмента.
Стремление превратить социологию во "внеценностную" науку, устраниться от идеологических, философских суждений, продолжает Гоулднер, приводит к отказу от самостоятельного осмысления целей, исходных идеалов исследовательской деятельности, от критических взглядов на положение вещей, т. е. к опра1вданию "устойчивых форм господства". Правящий истеблишмент двояко конформизирует социологов: либо превращает их в идеологов, адвокатов своей политики, либо в социальных инженеров, инструментально действующих от имени его интересов ^. Это и делает "нейтральных наблюдателей" сподвижниками "истеблишмент социологии". В этом идеолог радикализма усматривает фальшивость позиции "нейтральности" к ценностным суждениям.

Есть и этический аспект проблемы. Уклоняясь от мировоззренческих принципов, выбора целей исследований, "внеценностный" социолог снимает с себя ответственность за социальные последствия научной деятельности. Такая позиция вроде бы позволяет отстраниться от системы существующей власти, .моральность которой социолог может считать сомнительной, однако своим сотрудничеством с ней он только укрепляет ее. Как выразился Беккер: "Я не предлагаю задержать дыхание до тех пор, пока вскрытая проблема не будет решена". Примирение же, по Гоулднеру, означает поддержку. Более того, ценностный нейтрализм, отстранея?:ость от страданий и проблем объекта способствуют стагнации со;!на"';ьпых несовершенств. Он такой позиции противопоставляет пояход М. Еебсрз, ясто.-жова'нный им как "метод понимания - внутренней б^нзостн к объекту, внутреннего объединения с нкм" '*.
Гоулднео в связи с этим акцентирует внимание на гуманистической сущности и задачах социологии. Именно гуманистическое видение проблем спасает социальных исследователей от постыдного конформизма. Сострадательность не должна быть покровительственной, снисходительной, а деятельно гуманистической. Эмпирическая чувствительность к деталям не должна заслонять политической стороны социальных проблем. Конструктивный критицизм и гуманистический подход обеспечат объективность исследований.

Поиск устоев объективности в гуманистической направленности социологического исследования - идея, несомненно, заслуживающая выделения в концептуальном подходе Гоулднера. Объективность у него совпадает с гуманистическим содержанием и целями социологического анализа. Здесь пролегает линия различия радикальной и либеральной социологии на Западе. Защита гуманистических идеалов перед лицом "правящей элиты", анализ ме17*

259

ханизмов господства, а не только девнантного поведения делают социолога "соучастником", инициатором общественных изменений. Пафос Гоулднера в том, что сострадание к обездоленным и угнетенным необходимо дополнять деятельным участием в peuie нии социальных проблем в целом. Самокритика, смелость и ответственность - вот те качества новой социологии, которая должна заменить "истеблишмент социологию", погрязшую в самодовольстве и приспособленчестве. "Нейтральность", "внеценностность" последней - миф. Эта социология -- часть системы и служит ей. Радикальная же социология нацеливает свои усилия на службу "гуманистическому единству человечества"
Концепция "рефлексивной социологии" - манифест гцманист11ческого активизма
Гоулднер попытался пробудить интерес коллег к пониманию себя и своей роли в общественном процессе, обрисовать социаль ную миссию американской социологии и сформулировать ее "социальный манифест", т. е. ввести в широкий контекст мировоззренческих координат и идеалов ^. Результатом предпринятой им попытки создания "социологии социологии" был анализ не только состояния дисциплины "изнутри", по и ее места в теоретической инфраструктуре и в контексте идеологических течений.
Заключение о кризисной ситуации в западной социологии ба зируется в конечном счете на двух основаниях: недостаточности теоретическо-методологических устоев, выявляющейся в господствующих принципах "позитивизма, утилитаризма, технократизма. внеисторизма, неадекватности слишком специализированных и абстрактных понятий социологического языка, метафизичности и антропоморфичности представлений об обществе; тупиковости консервативных идеологических установок, направленных только на защиту статус-кво, акцентирующих на интегративност-и и адаптивности социальных систем за счет игнорирования их противоречий и конфликтов.
Следует подчеркнуть, что естественнонаучная традиция в ме тодологии социальных наук сохраняет свое господство. Позитивистская точка зрения на сбор и анализ фактических данных, на построение и верификацию теоретических моделей продолжает сохранять свою силу. Отсюда несомненная актуальность критических атак радикалистского теоретика на академическую социологию, развенчивания ее псевдообъективности, аполитичности, иллюзий "ценностной нейтральности" и либерального демократизма.

Гоулднер 'противопоставляет им концепцию гуманистического социологического активизма. По его мнению, социальную реальность можно адекватно описать, только признав "родство с теми, кого мы изучаем", через "внутреннюю объединенпость с объектом изучения, а не внешнее манипулирование им" '^ И исследующий субъект, и исследуемый объект рассматриваются
им не только как взаимо^вязанн.ые, ни и как взаимосоздающие друг друга.
Таким образом, намерения идеологизировать и гуманизировать социологию были исходными идеалами гоулднйровского проекта "рефлексивной социологии". В этой концепции в полный голос звучат мотивы мировоззренчески обусловленной, "ценностно оплодотворенной" научной дисциплины. "Рефлексивной социологии" следует быть моральной социологией", - подчеркивал он ^.
Основные положения своей концепции, изложенные в главной работе, Гоулднер развивал во втором аналитическом труде - "О социологии. Обновление и критика в социологии сегодня" ^. Решалась та же задача: проанализировать методологические основания социологической науки, обосновать приемлемые для всех социологических течений отправные принципы исследований.
По-прежнему подчеркивается значение критики для обновления и очищения от иллюзий социологической теории. Благодаря буму критических исследований положения дел в дисциплине в начале 70-х гг. в СШЛ большая группа радика.^истских теоретиков образовала несколько эклектичное, но весьма популярное течение-"критическую социологию", подорвав немало устоев академической науки, таких, как постулат "свободной от ценностей" социологии и т. п.
Взрыв критики в социологии, ряд скандальных разоблачений ее прислужнической роли (типа проекта Камелот) должны были, по замыслу теоретических радикалов, послужить оздоровлению американской социологии. Критическому пересмотру, 'по Гоулднеру, должны были подвергнуться не только миф о "ценностной свободе". но и сциентистские принципы профессионализации в социальных исследованиях. Развитие специализации и профессионализации - доминирующая тенденция в американской социологии, ".всеохватывающее настроение", за которым скрываются ее приспособленческие и апологетические функции.
Развитие профессионализации не только не способствует "чис тоте" исследований, а, наоборот, ведет к подрыву объективности, поскольку предполагает упор на технические методы и ценностное согласие как незыблемые принципы. Производные от них "методологические запреты" (methodological prohibitions) относительно ценностных суждений, идеологизации исследовательских ныводов предопределяют жесткие нормативные, рамки социологического анализа. Профессионализм коррумпирует науку. В этом смысле догмы позитивизма все б.олее приобретают черты религиозных догматов. Цель же новой социологии - не замыкаться на самой себе, а предлагать политические решения исходя из гуманистических идеалов. Ангажированность социолога не только не противоречит требованиям объективности, а служит ее условием. Неустанная самокритичность, способность воспринимать неприятную для себя информацию, не заблуждаться относительно причин своих ценностных предпочтений, творческое воображение, осведомленность и другие необходимые профессиональные качества
имеют этическую, а не техническую (сциентистскую) основу, определяющую объективность выводов.
Гоулднер вместе с тем предлагает свои понятийные конструкты в качестве методологических исходных социологического ис следования. Это "фоновые допущения" - неанализируемые, неосознаваемые, метафизические представления о социальном мире, разделяемые многими людьми и априорно принимаемые в качестве базовых предположений теоретических воззрений, и "предметные допущения" - совокупность узких, предметных положений, присущих определенной социальной группе, к которой принадлежит и сам социолог. Ра1внодействующая этих допущений составляет метафизическую (мировоззренческую) направляющую социологического анализа. Задачами сторонников обновления или "рефлексивного" подхода являются: проанализировать ценностные установки исследователей, отражающие в сознании ценностно-нормативную структуру социальной жизни, объяснить особенности их исследовательской деятельности, реорганизовать со с целью избавления от -мифов и иллюзий, изменить социологическое самосознание. Чтобы уменьшить разрыв между теорией и эмпирией, нужно саму теорию сделать объектам эмп'ир,ических исследований. "Социология социологии" дает возможность сформулировать "предметные допущения", которые правильно сориентируют исследовательские усилия. В этом. по Гоулднеру, преимущество ангажированной социологии в сравнении с. иллюзорной "чистой" наукойАктивизм - другой опорный принцип "рефлексивной социологии". Радикалистский идеолог настаивает на полезности политической активности социолога, профессионально участвующего в социальной жизни. Последователи нового, крит-ического подхода в социологии, активно вовлеченные в ее трансформацию, отвергают позитивистскую "риторику консенсуса" своих либеральных предшественников. "Базовые положения" (background assumplions) их подхода (или еще, как пишет Гоулднер, структура их чувств) включают в себя отвращение к целям общества "всеобщего благоденствия", потребность в красоте и демократии, жажду гуманистической общности, отвержение безличной бюрократии, враждебность к дегуманизации и отчуждению, которые присущи меркантилистскому обществу, предпочтение индивидуализму искренних чувств и созидательного стиля межличностного взаимодействия и т. д. ^

Активная позиция социолога проявляется сразу в трех направлениях: выборе проблем, определенной гипотезы и определенной концептуальной схемы, затем проявляется в нераздельной взаимосвязи субъекта и объекта социологического познания. Отвергая позитивистскую установку на нейтралистскую отстраненность от объекта, американский теоретик предлагает вернуться к "понимающей методологии" М. Бебера, принципу "внутреннего сродства" с объектом познания. Неизбежную включенность социолога в жизнь необходимо реализовывать в методологии социологического анализа, сознательного использования познавательной активности. Социальный мир не просто фиксируется в исследовательской работе, но и создается когнитивной причастностью социолога к нему.
В концепции "рефлексивной социологии" человек рассматривается как активный деятель, изменяющий социальное окружение. Он не пассивный объект социализации, а обладающий свободой выбора субъект социального движения: указывается на автономию его относительно социальной структуры, возможность ее изменения.

Особо подчеркивается роль социолога как агента социального изменения. Его предназначение в том, чтобы преодолевать сковывающие людей формы и значения, ранее созданные ими, творя новые, чтобы вырваться из рутины институционализированных структур, выйти за рамки традиционных нормативных предписаний и ролей. Миссия социолога должна реализовываться, при помощи изучения факторов, обусловливающих действия людей, через понимание их сущности и подключение нового знания. Такая работа, по существу, равнозначна политической деятельности.
Обновление, общества 'предлагается начать с создания новой .социологии и практического ее использования для всеобщего блага. Социологический активизм отталкивается от радика.'1нстского тезиса, что конформизм по отношению к основным принципам проводимой социальной политики, принятие образа социальной реальности, навязываемого правящей элитой, - это акт предательства по отношению к фундаментальным целям социологии.
Иначе говоря, назревшая перестройка социального мира, по замыслу Гоулднера, должна начаться с перестройки сознания людей, с реорганизации социологических институтов. Просветительство рассматривалось Гоулднером в качестве эффективного инструмента социального прогресса. Недаром он уделял большое внимание распространению социологических знаний среди всех. кто интересуется общественной жизнью, в частности, издавал с этой целью журналы "Трансакция", "Общество", "Теория и общество" под девизом: прикладная социология для всех.
Критический подход, гуманистический пафос и акцент на активном, преобразующем начале социологического познания-это, пожалуй, наиболее ценные, аспекты гоулднеровской концепции "рефлексивной социологии", которые, несомненно, обогатили американскую социологическую теорию.
Последние работы А. Гоулднера посвящены исследованиям пробле'м диалектики в русле так называемого "пост-марксизма". взаимовлияния социологии и идеологии, роли интеллектуалов и новейшей технологии в социальных процессах ^°. Наиболее знаменательной чертой трилогии последних его работ является очередная попытка привнести в американскую социологию идеи европейской марксистской мысли, точнее, те ее положения, которые импонируют американским традициям истолкования социальных процессов (научные стандарты рационального исследования,
идеологические шраничения в социальных науках, диалектика объективного и субъективного в познании общественных явлений и т.д.). Эти работы предпочтительно рассматривать в плоскостьобщего развития нео'марксистской теории на Западе, поскольку они не содержат оригинальных оценок и выводов. Вершиной творческого социологического анализа Гоулднера являются две вы шерассмотренные его работы. Они и останутся в истории сопноло гической мысли США.
/7 р а м е ч а н и я

1. Goul drier A. W. The Coining Crisis of Western Soric-iouv. .\'. Y.-l.indiir... 1970.
2. Encyclopedia of Sociology. Guilford. 1974.
3. Bernstein R. J. The Restructuring of Social Theory. N, Y.. 19/6.
4. Gouldner A. W. The Coming Crisis of Western Sociology. P. U2.
5. W i ley N. The Rise and Fall of Dominating Theories in America.' Sociology//Contemporary Issues in Theory and Research, '^'e^pt-rt. 1979. P. 7175: The Current interregnum in American Sociology//Social Research. 1985 Vol. 52. № 1. P. 179-207.
6. Gouldner A. W. The Corning Crisis of Western Sociology. P. 7.
7. Ibid. P. 410.
8. Ibid. P. 252.
9. Ibid. P. 281.
10. Anderson Ch. Toward a new Sociology, lloniewood II'. 1974.. McClung Lee A. Toward humanist Sociology. N. Y., 1972: Radical Soc.oiugy;" Eds. by D. Colfax, J. Roach: N. Y" 1971.
1. Gouldner A. Sociolog as Partisan//The AmiTican Sociologist 14')" Л" з. 12: Gouldner A. W. The Coming Crisis of Western Socioiogv. P. '.!.
13. Ibid. P. 498.
14. Ibid. P. 495.
15. Ibid. P. 26.
16. Ibid. P. 490-492.
17. Ibid. P. 490.
18: Gouldner A. For Sociology. Renewal and Critic[ue ni Sociology iodav London, 1973.
19. Gouldner. A. \V. The Coming Crisis of Western Sociology. P. 399.
20. The Dialectic of Ideology and Technology: the Orogins. Gramma:- an(, Future of Ideology. N. Y., 1976; The future of intellectuals and the rise ^1' the new class. N. Y.. 1979; The two .Vlarxisms: Contradictions and Anomalies :n ;!.( Development of Theory. N. Y, 1980.
В. В. Танчер"
ЛЬЮИС КОЗЕР: ФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ КОНФЛИКТА И ПОЛЬЗА НЕСОГЛАСИЯ В НАУКЕ
Льюис Козер - один из немногих, ныне здравствующих: неоклассиков американской социологии. Имя его прежде всего ассоциируется с той частью теории, которая обозначается как "теория конфликта", "конфликтологический подход", "конфликтная парадигма", или иногда шире - как "критическая социология". В происходившем в американской социологии в середине60-х гг. "восстании" против монополии на истину структурпо-функ[щоналистского подхода конфликтология заняла одно из центральных мест, противопоставив краеугольной концепции академической науки "теории порядка" систематизированную альтернативу - теорию конфликта.
Вместе с тем фигура Л. Козера выделяется в обширном сектоие критического направления американской социологии прежде всего тем, что он автор оригинальной "теории конфликта", один нз ведущих теоретиков конфликтологии, непременно присутствующей во всех учебниках по социологии, а также тем, что его критицизм произрастал в плоскости существующих проблем развития социологической дисциплины. В этом смысле он был конструктивным дополнением "академической социологии" в лице структур но-функционального анализа, не переливался, как это часто случалось с леворадикальными социологами, в сферу идеологии, социально-политических выводов на злобу дня. Последнее отделяло его от радикалистского социального критицизма, столь распро траченного и популярного в 60-70-е гг. в CLIIA. Громкая слав.) публицистов, "революционеров" отсоциологии, таких, как Г.Маркузе, А. Гоулднер, Т. Роззак, Т. Рейч и многих других, ушла вместе со спадом движений протеста, не оставив заметного следа и анналах социологической науки, а конфликтный подход Л. Козера явился основой нынешней теоретической социологии на Западе.

Козер принадлежит к числу не столь многочисленных - н сравнении с прикладными, узкоспециализированными исследователями - приверженцев общетеоретической, или. как принято говорить в США, макросоциологии, стремящихся в целости и многогранности анализировать социальные процессы, выявлять универсальные закономерности и принимать во внимание историческую динамику. Он не раз обращал внимание на кризисное состояние теоретико-методологических оснований современной американской социологии, предупреждал об опасности узкой специализации, самоцельной математизации социологического познания.
угрожающего роста "сектантства", эзотерических умствовании, непереводимых на общедоступный язык (и'мея в виду, в частности, этнометодологию), прикрывающих отсутствие теоретического содержания и тривиальность результатов. Эти две болезни, по его мнению, становятся причинами упадка социологической науки '.
Козер стоит на позиции необходимости широкого взгляда на общественные явления в их социально-историческом контексте, социально-философского осмысления конкретных социологических фактов. В этом смысле его можно считать сторонником западноевропейской социологической традиции, хотя и 'в русле общей позитивистской направленности социологии США. Следует отметить также широту интересов основоположника конфликтологии. Он автор работ по социологии литературы и истории социологических идей, комментатор изданий трудов классиков, редактор сборни ков и серий работ европейских ученых, различных социологических журналов и т. д. Особо стоит выделить книгу "Мастера социологической мысли" - незаменимое пособие всех, кто изучает историю социологических учений.
Очевидно, что Козер воспринял многие идеи марксизма, прежде всего понимание исторической, активизирующей роли противоречий в общественной жизни. Однако в значительно большей степени в построении своей теории конфликта он отталкивался от идей Г.Зиммеля, на рубеже веков занимавшегося анализом систематизированного исторического материала по социологии конфликта Многие позитивистские и функционалистские взгляды последнего на конфликтные процессы были ближе всего Козеру. Вообще же. справедливо мнение, что из ферментов теорий трех великих немецких умов - Маркса, Вебера и Зиммеля, их анализа анали тических элементов социального неравенства, власти, эксплуатации и противоречий в человеческом обществе возникла теория конфликта во всех се модификациях. ('Ведущими теоретиками конфликтологии, помимо Козера. являются также Р. Дарендорф. Р. Коллинз, Дж. Реке и др.)
Значение козеровской теории конфликта в расширении исследовательского ракурса рассмотрения общественной жизни - к выходе за ограничивающие рамки структурно-функционального анализа социальных систем с акцентом на "стабильность" и "по рядок", в обращении к социальным противоречиям, изменениям и их роли в общественном развитии. Его критика функционализма была направлена нс столько на развенчание "идеологии равновесия" и апологетики существующего статус-кво, как у большинства леворадикальных социологов, сколько на доказательство несостоятельности ориентации на принципы порядка и стабильности в качестве теоретико-методологических постулатов, на показ ограниченности нормативно-стабилизационного подхода к социальной действительности. "Критическая" сторона его концепции представляется наиболее интересной и доказательной. Привлекает обоснованность претензий Козера к структурному функционализму. Он сосредоточивается на том, что Парсонс и его сторонники
игнорируют противоречия, столкновения интересов, проблемы власти, в социальных коллизиях видят лишь разрушительную силу, дисфункцию, заболевание социального организма, социальный конфликт истолковывают как патологию, нарушающую нормальное состояние социального равновесия. Опорным тезисом критических атак Козера было утверждение, что функционалисты "слишком часто пренебрегали измерениями власти и интереса" ".
На альтернативности доминирующему в американской социологии функционализму Т. Парсонса и его последователей собственно и выросла популярность конфликтологической парадигмы. ^Теории порядка" была противопоставлена "конфликтная теория", идее "социального равновесия" - идея "социального изменения". В такой антитезисности аналитического подхода, противопоставленности исходных положений заключается, как мне представляется, суть "восстания против парсонианского синтеза" (Джефря Александер). Достаточно привести некоторые ггункты противостояния конфликтологии и функционализма:

в основе социальной жи^нп лежат инчсресы:
общественная жизнь порождает противостояния, враждебность:

общественная жизнь порождает структурный конфликт;
социальная жизнь включае! побуждения, принуждение, проистекающие от социальных напряженностей:
социальная жизнь порождает столкновение групповых интересов-,

социальные системы раздираемы противоречиями: социальные системы стрем я-i ся к изменениям.
в основе социальною жи:)11и лежат норм!.' II ценности:
общественная жизнь зависит от солидарности:

общественная жизнь зиждется на взаимодействии II сотрудничестве:

социальная жизн.ь включает обязанности, необходимость социального контроля; социальная система основывается на согласии:

социальные системы интегрированы: социальные системы стремятся к устойчивости II т. д.
На вышеприведенных исходных допущениях, или, как пишут п США, "базисных предположениях", строится Козером модель конфликтного понимания общественной жизни, впервые изложенная им в 19561'. в работе "Функции социального конфликта". Главная идея заключается в стремлении обосновать позитивные функции социального конфликта в общественной жизнедеятель"ости. его полезность в деле обновления социальных систем и
отношений. По Козеру, конфликт - страхующий клапан системы,. позволяющий через последующие реформы и интегративные усилия на новом уровне приводить социальный организм в соответствие с изменившимися условиями. "Эластичное общество, - по его словам, - извлекает пользу из конфликтов, поскольку тактпроцессы помогают модифицировать и создавать нормы, которые обеспечивают его продолжение в изменившихся условиях" ^
Приняв организмичецкую модель социальной организации Г. Зиммеля за основу, Козер 'продолжал развивать анализ условий. функционирования такого организма, которые бы позволяли учитывать протекающие в нем конфликтные процессы. Ею представление об обществе строится на следующих исходных предположениях:

- социальный мир можно рассматривать как систему различным образом взаимосвязанных частей',

- в любой социальной системе, состоящей из разнообразно связанных частей, обнаруживаются дисбаланс, напряженности.. конфликты интересов;
- процессы, протекающие в составных частях системы и между ними, при определенных условиях содействуют сохранению, изменению, возрастанию или ослаблению интеграции и адаптивных способностей ее;
--- многие процессы, обычно считающиеся разрушающими систему (насилие, разногласия, отклонения, конфликты), при определенных условиях можно рассматривать как средства, укрепляющие основы интеграции системы, а также ее приспособляемость к окружающей среде.
На основе вышеприведенных допущений развивается толкова ние Козером позитивных функций конфликта в социальных системах. Исследовательское внимание заостряется на выявлении причинных цепей, объясняющих, каким образом конфликт сохраняет или восстанавливает интегративность системы, усиливает ее адаптивность. В этой плоскости он предпринимает исследование переменных конфликтных явлений, в частности причины конфликта.. его остроту, длительность, функции конфликта, стремясь связать аналитические понятия со спецификой и разнообразием форм противоречивых общественных отношений, сделать свою схему проверяемой и эмпирически уточняемой.
По выводам Козера. причины конфликта в конечном итоге коренятся в таких условиях, когда наличествующему социальному неравенству, существующей системе распределения .дефицитных ресурсов начинают отказывать в законности. Последнее же оказывается результатом действия таких социальных структурных переменных, как например возможность открыто выражать недовольство в пределах социальной системы, уровень минимальной взаимной лояльности, необходимой для сохранения целости системы, и уровень допускаемой в системе мобильности, а также интенсификация обнищания и различные структурные ограничения, налагаемые на неимущие слои. Особо подчеркивается значение пси268

хо.погических переменных, например, личных лишений, подавлеlllin. влияющих на вероятносп. возникновения открытого конфликта.

Острота конфликтных отношений раскрывается в рассмотрении взанмозависимостей таких переменных, как эмоции, вызванные у участников конфликта жестокостью социальной структуры, уровень реализма этих участников, связь конфликта с основополагающими ценностями и проблемами. Первенствующее значение отдается первым двум переменным, которые будут определят'., объективность и реалистичность конфликта.
Длительность конфликта, в свою очередь, зависит от таких факторов, как ясность целей конфликтных групп, от степени их согласия по поводу смысла победы или поражения, способности лидеров к трезвым оценкам своих действий и возможных резуль татов. Анализу всех этих переменных до Козера едва ли уделялось внимание. И наконец, в исследовательской стратегии акцент делается именно на позитивных функциях конфликта, имея в ви ду сохранение институционализированных образцов как во всей социальной системе, так н в ее подсистемах. Козер подчеркивает .адаптивные функции конфликта. В этом плане он развивает тра дицию организмических аналогий в социологическом теоретизировании в духе Г. Спенсера и Г. Зиммеля, т.е. конфликт рассматривается как функциональный процесс, способствующий поддержа ник) жизненно важных условий функционирования "социального организма". Конфликтные процессы, протекающие в отдельных частях общества и между ними, при определенных обстоятельствах содействуют сохранению, изменению и адаптивности систс мы, т. е. постоянному "приспособлению" ее к изменяющимся условиям, жизнеспособности и устойчивости ее. институционалнзированных образцов. Согласно аргументам Козера, конфликт может содействовать более четкому разграничению между группами, способствовать централизации принятия решений, укреплять идеологическое единство, усиливать социальный контроль.

Нельзя пройти мимо того, что в его теоретической конструкции остался открытым ряд вопросов. Прежде всего -ло определение. что есть конфликт, а что им не является. Широкая дефиниция Козера включает в него любое острое столкновение интересов, в котором присутствует антагонизм. Не выявлена мера, критерий конфликтности, нет полной ясности в причинах и функциях- его. Не решены также проблемы уровня абстрактности понятий конфликтной теории, возможности формулирования общих, универсальных ее закономерностей, не разработана методология концептуализации "среднего уровня" для специфических типов конфликтов и т. д. Все это задачи дальнейшего развития конфликтологии, но заслуга их постановки принадлежит Козеру.
Отметим II то. что Козер совершенно очевидно подчеркивает те стороны описываемой им картины социального мира, в которых конфликт способствует пнстнтунноналн^ацпи и "интеграциг. оставляя в тени его потенциальные дисфункция. В определенной степени он впадает в такую же односторонность, как и Парсонс. Вместе с тем нетрудно заметить, что "конфликтная" версия социальной системы в козеровской интерпретации по своим выводам мало отличается от парсоновской модели. Она строится на том же функционалистском подходе, заимствует нормативные элементы функционализ1ма и исходя из тезисов "от противного" подводит к тем же выводам относительно саморегулирующихся механизмов "социального организма". Неспроста Р. Мертон считал противопоставление структурно-функционального анализа в качестве "социологии согласия" - "социологии конфликта" недоразумением ", а таких ведущих ныне представителей социологической науки в США, как Р. К.ОЛЛИНЗ, Дж. Тарнер, Д. Александер и другие, попросту "двумя сторонами одной медали" ^
Однако это 'не умаляет вклада Козера в развитие общесоциолотической теории: критикуя ведущее в США теоретическое направление как бы "изнутри", обращая внимание на слабости, пробелы и заблуждения структурно-функционального анализа, он, несомненно, содействовал углублению осмысления социальных процессов. особенно тех, которые оставались вне поля зрения академической социологии.
Сознательная конструктивность критического подхода к социо логическому отражению реальности была заложена в фундамент понимания Козером своих теоретических задач. Это предопределяло его место в развитии дисциплины - уважаемого и ценимого со всех позиций широкого социально-политического спектра взгля дов, наличествующих в социологии США. Как подчеркивал американский ученый, он был "официальной оппозицией" академпческо). социологии в университетах США со всей респектабельностью положения, столь ценимого американцами отличия в рамках допустимого. Своеобразие его положения состояло в том, что он выступал как бы представителем двух соперничающих главных тенденций в социологическом мышлении тех лет: позитивистской, апологетической и гуманистической, критической по отношению к существующему статус-кво в обществе и дисциплине. Он был своек) рода связующим мостом между консерваторами и радикалами н социологии. В равной степени они могли считать его своим сторонником.

Это хорошо видно на примере отношения Козера к разным. подходам в понимании задач социологии, воплотившихся в известную дилемму западной социальной науки относительно того, что является ее целью:
- описание механизмов социальной жизни, которые используются для подготовки "социальных инженеров" и закрепления. репродукции существующих форм власти и доминации, моделей и образцов социальных отношений и институтов и т. д. или
- социальный критицизм, критический анализ функционирующей системы, выявление ее недостатков и пороков, социальное просветительство, распространение в обществе понимания, как
социальные отношения и институты складываются, функционируют и могут быть изменены и т. д.?
Иначе говоря, постоянная критическая проверка соответствия общественной практики тем идеалам (чаще всего гуманистическим), достижение которых ставится целью общественного развития.

Козер как гуманистически ориентированный и прогрессивно мыслящий теоретик несомненно склоняется ко второму варианту^ хотя по теоретико-методологическим основаниям концепций его можно причислить к позитивистскому направлению. Одновременно он выступает в двух ипостасях: и как "позитивный функционалист", "конструктивный конфликтолог", ориентированный на совершенствование имеющихся общественных механизмов и поддержание "в здравии" социального организма, и как критически настроенный автор, отстаивающий необходимость соилальных изменений, учета противоречий и расхождений среди общественных групп, нацеленный на раскрытие социальной динамики.
Показательно в этом смысле его толкование роли и значения несогласия, проявляющегося в общественном сознании, и особенно в рамках одной научной дисциплины, прежде всего социологии.
Проявляющаяся с начала века в социологии борьба различных теоретико-методологических подходов, взаимный критицизм, понятийная разноголосица, несопоставимость уровней рассмотрения социальной действительности и т. п" т. е. состояние, которое в США обозначают как мультипарадигматизм, превратилось в суш,- ностную характеристику и особенность данной дисциплины. В такой ситуации критика теоретико-методологических оснований каждого из ведущих направлений социологического анализа оппонентами стала обязательной чертой всех течений теоретической мысли. Более 7-ого, социальный критицизм стал нередко рассматриваться в качестве главного содержания социологии.
Такое понимание получило в США с 60-х гг. большое распространение. В его обоснование значительный вклад внесли А. Гоулднер, Т. Боттомор, Д. Ронг, Н. Бнрнбаум, Дж. 0'Нил и другие теоретики^. Сюда же можно отнести и Л. Козера. Показательна его точка зрения на значимость критического видения. Можно сказать. что свои принципы аргументации теории конфликта он приложил к анализу путей развития американской социологии. Аналогом позитивных функций социальных конфликтов в общественном развитии здесь выступает положительная роль несогласия с господствующими взглядами в социологической дисциплине, критическая самооценка и проверка бытующих концептуальных схем, выводов и методологий исследований. Все это, как не трудно заметить, в рамках традиции рассмотрения социологии как формы социального критицизма, в плоскости так называемой "социологии социологии".
По мнению Козера, неудовлетворенность социологов состоянием своей дисциплины, ее ролью в управлении общественными процессами служит постоянным катализатором аналитических
усилий, фактором ее неустанного совершенствования, соответствия требованиям жизни. Аналитический скальпель социолога должен отсекать от зеленеющего древа жизни все отжившее, омертвевшее, мешающее преодолению кризисных образований на пути исторического движения к действительно человеческим условиям существования людей. Социология родилась в период исторических тр.ансформаций, в эпоху становления капиталистического общественного уклада и как дитя социальных изменений должна им служить.

Со времени зарождения социология, по словам Козера, никогда не мыслилась как простое отражение того, что имеется, безотносительно к его оценке, но и как начертание эскиза того, каким этот мир должен быть. Социология понималась инструментом видоизменения совместной жизни людей, приспособления общественной системы к целям и ценностям человеческой жизни.
"Savoir pour pouvoir" -- "знать, чтобы действовать" - было начертано на зна,мени, поднятом О. Контом. И знания эти были не чем иным. как критической оценкой социальной реальности.
Иначе говоря, Козер акцентирует на той стороне "позитивной науки" об обществе, в плоскости которой она представляется не только средством лучшего понимания общества, но и его радикального обновления. Вряд ли критическая, реформаторская тенденция была определяющей в западной социологии позитивистского толка, особенно в ее апологетических вариантах, однако несомненно, что определенные моменты социального критицизма всегда в ней присутствовали. Дух несогласия, диссидентства не умирал даже в самые "застойные", консервативно-стагнационные времена американской социологии, набирал силу в периоды социальной напряженности и массовых демократических выступлений (антивоенное движение, борьба за гражданские права в 60-х гг.). В 80-е же гг. по мысли Козера. несогласие, самокритика широк" развернулись в сфере социологического теоретизирования. И это должно способствовать выходу из кризисного положения, в котором находится теоретическая социология США в наши дни.

Не всякий социологический ан'ализ, утверждает Козер, должен быть критическим. Социография - необходима, но недостаточна. Социология, ограничивающая себя обсчетом и описанием того, что есть, выступает в роли своего рода счетчика Рихтера или сейсмографа, регистрирующих социальные проблемы. Критическая мысль, подкрепленная фактическими свидетельствами, нужна для выявления социальных затруднений и противоречий, в первую очередь латентных, которые скрыты от рядового человека. Именно при критическом анализе, выходе за рамки привычных схем лучше всего распознаются сбои в функционировании общественного организма. Освещая в ином, нежели в общепринятом, свете общественные явления, критическая социология призвана демонстрировать многообразие вариантов постановки и решения сициальных проблем, конструктивно участвовать в их решении.

272

Козер, как не трудно заметить, развивает ту же концепцию позитнвкых функций конфликтностн. В данном случае--польза спо. ров и различных мнений в сфере науки. Преодолеть инерцию общественного мнения, самодовольство властей, оживить бюрокра1К31'рованное общество, как вытекает из его эмоциональных аргументов, возможно, только культивируя здоровый критицизм, подстегивая к переоценке привычного, провоцируя творческий поиск в социальном анализе.
В самоотверженной защите достоинств критического видения в социологии, отстаивании конструктивной роли нестандартных подходов и взглядов проявляется, как и в обосновании позитивных функций социальных конфликтов в общественном развитии, сущность мировоззренческой и методологической позиции американского теоретика, а именно его стремление совместить позитивистскую установку на поддержание "социального порядка", нормальное функционирование "социального организма" и либеральнореформистские идеи неизбежности социальных изменений, блага обновления и критической переоценки наличествующего. Возникает ряд вопросов, на которые нет удовлетворительных ответов в теоретической модели Козера, в частности о критериях позитивности или разрушительности конфликтов, возможности разрешения антагонистических противоречий, совместимости идеологически полярных позиций, целях и методологической состоятельности содиального критицизма и т. п. Вместе с тем очевидны вклад Козера в развитие принципов социологического анализа, ценность специализированной "теории конфликта", бесспорен гуманистический пафос защиты "разновидения" в обществоведении, отстаивания ценностей социального прогресса, В этом значение Л. Козера в ряду наиболее известных современных социологов.
Примечания
'.. Contemporary Issues ill llie Theory and Research. A Mclasocioiogica! Persoective. London. 1979. P. 115.
2. Coser L. Continuities in the Study of Social Conflict. London, 1978. P. 141.
3. Coser L. The Functions of Social Conflic... London, 1979. P. Ы.
4. Merton R. Structural Analysis ii. Sociology//Approaches to the Study of Social Structure. N. Y" 1975. P. 21-52.
5. Collins R. Three Sociological Traditions. N.Y.; Oxford, 1985. P. 110116- Alexander J. Twenty Lectures' Sociological Theory Since World War 11. N. Y., 1987. P. 127-128; Social Theory Today.' Cambridge, 1987. P. 38-41.
6. Bottomore Т. В. Sociology as Social Criticizni. London. 1979: Biriibaum N. Toward a Critical Sociology. N. Y., 1971; O'Neil J. Sociology as a Skin Trade. London, 1972.
18-66 273
Е. А. Автандилян
ЭДВАРД УИЛСОН: СОЦИОБИОЛОГИЯ
Уилсон (Wiison) Эдвард Осборн (IU'.V1.1929 г., г. Бир.м1[пгем. штат Алабама) -американский биолог, один из ведущих эятомологов, основатель и признанный лидер сициобиологии: в' 1950 г. окончил университет штата Алабама. В настоящее время - профессор Гарвардского университета, член Национальной академии наук США, Американского философского общества, многих академий мира, обладатель почетных степеней и премий.

Будучи профессиональным биологом, Уилсон изначально не предполагал заниматься социобиологией животных, тем более социобиологией человека. На вопрос, пришел ли он к идее синтеза социобиологии и эволюционного изучения человеческой природы в результате целенаправленной научной деятельности, было ли изучение биологии насекомых, в частности муравьев, первым шагом к глубокому исследованию социального поведения, он отвечал, что' хотел быть только энтомологом и приступил к изучению муравьев, так как эта работа его сильно увлекала '. Этим УИЛСОН и занимался ;;а протяжении большей части своей жизни.
Как он сам пишет, на его обращение к социобиологическим проблемам повлияли взгляды американского ученого Альтмана, изучавшего социобиологию обезьян (термин "социобиология" ис.- пользован Дж. Скоттом в 1946 г. и Ч. Хо-ккетом в 1948 г., впоследствии разрабатывался в 1950-1970 гг. в различных статьях)^. Относительную однозначность термин приобрел после выхода в свет книги Уилсона "Социобиология: новый синтез", в которой впервые социобнология предстала в качестве оформленной системы воззрений.
Другим фактором, способствующим переходу Уилсона к изучению социобиологических проблем, послужила теория родственного отбора, разработанная английским генетиком Гамильтоном в 1964 г.
В 1971 г. УИЛСОН опубликовал фундаментальный труд "Сообщества насекомых" - подробный обзор общественных систем ос. муравьев, термитов. В последней главе этой книги, названной "Перспективы единой социобиологии", он утверждает: в конечном итоге социобиология может быть выведена из начальных основных принципов популяционной биологии и этиологии н развиться " целостную и зрелую 'науку, поскольку "дает нам понимание уникальных качеств социального поведения как животных, так и противостоящих им качеств человека" '.
В процессе работы над книгой УИЛСОН стал перед дилеммой: продолжить за.нятия социобиологией, посвятив ей себя целиком. или обратиться к исследованию проблем биогеографии и экологии.
чем занимался в последнее время. И то и другое представлялось ему весьма интересным. Он выбрал сониобиологию как наиболее перспективное научное направление, так как социобиология исследует области поведения и популяционные организации, которые никогда не анализировались методом эволюционной биологии, г. кроме того, социобиология открывает возможности изучения взаимосвязи биологии и социальных наук, что предоставляет широкое поле для исследований за пределами традиционных биологических наук *.
Б работе "Социобиология: новый синтез" Уилсон попытался llOK'riaTb необходимость создания на основе синте.ча различных на ук повой дисциплины. Он тщательно проанализировал процесс эволюции поведения, начав с наиболее простых форм в животном мире, эволюции общественной жизни насекомых, низших позвоночных, млекопитающих и приматов вплоть до человека. Поэтому основная задача книги состоит в обосновании предмета общей социобиологии как дисциплины, изучающей в эволюционно-генстнческом аспекте сугубо общественные формы поведения животных. и социобиолод-ии человека как подраздела общей социобиологии. Уилсон определяет социобиологию как "систематическое изучение биологических основ социального поведения, включая человека"^ Для этого необходимо объединить усилия учеиых различных оОлаСтей биологического и гуманитарного знания: эволюционнои биологии, генетики, этологии. экологии, социологии.
6 последней главе данной книги - "Человек: от социобиологии к социологии" - Уилсон в от.1114 не от естественнонаучного подхода к эволюции социальности связывает социобнологию с рассмотрением проблемы' человека. По его словам, несмотря на то, что социобиология состоит в основном из зоологии и около 90% ее текущего материала касается животных, более чем 90% внимания, уделяемого социобиологии учеными небиологами, обусловливается возможностью применения социобиологии к изучению социального поведения человека. В распространении принципов, методов и даже терминологии исследований низших организмов па исследования человека, считает Уилсон, нет ничего необычного, так как большинство фундаментальных принципов, применяемых к биологии человека, базируется на исследованиях кишечных бактерий. дрозифил и белых крыс. "Сказать, что все эти данные могут быть применены к человеку,-не значит свести человека на положение этих простых существ"''. Таким образом, считая, что человек как вид станет предметом социобиологических исследований. Уилсоп надеялся внести свой вклад в общественные и гуманитарные науки изложением в доступной форме наиболее важных принципов ПОПУЛЯЦИОННОЙ биологии, эволюционной теории и социобиологни. Он ожидал, что многие обществоведы, "поверившие в необходимость биологического обоснования их предмета, захотят воспользоваться эти'ми средствами и проверить их .[ейственность"".

В свете изложенного понятно, что сразу же после опубликования книги "Социобиологня: новый синтез" и выступлений Уплсона
18* 275
на страницах научных журналов вспыхнула острая дискуссия как среди биологов, так и обществоведов. Одним из ее главных вопросов было положение Уилсона о существовании биологических (генетических) основ соцгального поведения человека. По его мнению, представление о социальном поведении как об абсолютно не зависящем от биологической природы человека и полностью детерминированном внешней средой несостоятельно, так как генетическая основа играет определенную роль как в индивидуальном, так и в некоторых' формах группового поведения.
Человек, являющийся высшей ступенью эволюции огромного количества самых различных видов живых существ и как бы '.'концентрировавший в себе данный процесс, уже в силу этого определенным образом генетически запрограммирован. Не случайно многие стереотипные формы человеческого поведения присущи некоторым животным. Чтобы выяснить полезность или вредность тех или иных биологических предпосылок поведения человека, необходимо приступить к серьезному анализу эволюции социального поведения всех живых существ на основе огромного количества эмпирического материала, накопленного биологией. Это и попытался сделать Уилсон в первой своей книге по социобиологнческой проблематике, выдвинув гипотезу о том, что человеческое социальное поведение ограничено в некоторой степени генетической предрасположенностью в развитии поведения.
Однако эта гипотеза вызвала серьезные возражения оппонентов. обвинявших Уилсона в бездоказательности такого утвер.+.де1111Я. .Многие аргументы былд справедливы и обоснованы. Чем подтверждается сходство форм поведения животных и человека.. что конкретно в поведении человека предопределено генетическн я существуют лн доказательства этого, если все это так. то каковы пропорции генетического "вклада" в поведение человека-такие вопросы были поставлены перед Уилсоном.
Вместе с тем критиковались не только и не столько идеи Уилсона, сколько политические и идеологические воззрения, ему приписываемые (как пишет М. Рьюз, он был обвинен в связи с наиболее реакционными политическими группировками, включая нацистов) ^ В основном критика, в которой наряду с научными возражениями во главу угла был поставлен вопрос об общественно-политической значимости концепции Уилсона, исходила от группы "Наука для народа", в которую входили известные американские ученые. Представители этой группы считают, что позиция Уилсона. которую они именуют биологическим детерминизмом, содержит идею оправдания существующего политического порядка в обществе, предполагая, что этот порядок генетически предопределен.
Один из членов группы, видный американский генетик Р. Левонтин, заявляет: "Любые исследования в области генетического контроля человеческого поведения продуцируют псевдонауку, которая будет несомненно неправильно использована... Ничто из того. что мы знаем о генетике человеческого поведения, не может иметь никакого отношения к человеческому обществу. Но сам
процесс исследования имеет общественное значение, так как провозглашение факта проведения исследований есть политический акт"^. Такая резкость и однозначность суждений, напрочь отвергающих идею подключения биологического знания к изучению проблем человека, не способствовала научному анализу социобиологии.

Группа обвиняет Уилсона также в возрождении социал-дарвинизма путем реанимации на новом уровне идей биологического детерминизма, которые якобы "обеспечивают прочную основу для... проведения политики евгеники, приводящей к установлению газовых камер' в нацистской Гер1ман11И" '°. В ответ Уилсон выдвигает простое, но достаточно разумное опровержение. По его мнению, ошибка критиков в том, что знание истоков какой-либо теории не всегда означает возможность предсказать, к чему эта теория может привести. Если гипотезы и факты социобиологии поддаются искажениям, то должны быть развенчаны искажения, а не п-редмет исследования ". Иными словами, определять научную ценность социобиологии надо. руководствуясь критериями ее истинности или ошибочности, не ставя научность исследования в прямую зависимость от возможности использования его результатов против человечества,-ведь от последнего вряд ли может быть гарзнтирозано любое исследование, относящееся не только к генетике человека.

Ситуация, при которой биологическое знание о человеческой природе может быть использовано как "социальное оружие" (по выражению Р. Левонтнна.) стоящими у руля политической власти, может осуществиться в тоталитарном государстве, замечает Уилсон, где научная информация может быть изолирована и использовала определенным кругом лиц в своих целях. Но такое злоупогпебление вряд ли возможно в открытом обществе. Прогресснауки невозможно ограничить узкими рамками идеологических предписаний ^.
По свидетельству Уилсона, по мере изучения им эволюции поведения общественных животных его интересы все более и более концентрировались на необходимости "более умелого" применения научных методов в изучении человека и "замены слепых, необоснованных идеологий набором принципов, базирующихся на реальном понимании" '^ Уилсон, говоря об актуальности концепции "реального понимания", предлагаемой социобиологией, имеет в виду то, что последняя, будучи научной дисциплиной, не связана с какой-либо политической идеологией и способна пролить новый свет на фундаментальный вопрос: что такое человек? Преимущество социобиологин по сравнению с любой другой биологической наукой, ее огромный потенциал состоит в том, что это-дисциплина, синтезирующая факты и принципы, относящиеся к этологии и психологии, и преобразующая их в приложении к популяционной биологии, так как любой эксперимент в социальном поведении исизосжно приводит к изменениям в популяционной биологии.

277

Такая тесная связь между этими изменениями ооусловлсна тем. что любые общества-это популяции, которые рождаются, умирают, приобретают определенные демографические структуры и генную чистоту, воздействующую на их поведение, занимают территории, взаимодействуют с другими популяциями и т. д. Большинство из этих свойств имеет биологическую основу, поэтому социобиология развивалась как непосредственное дополнение популяционной биологии.
В пользу подобного синтеза наук говорит и то, что, руководствуясь большим запасом информации о социальных организациях животных, ученые, изучающие человеческое поведение, могут лучше рассмотреть человечество как -)волюциониру;01цин вид " различными свойствами. В противном случае социологическая теория утратит те перспективы, которые открываются ей при исследовании человека с биологической точки зрения.
В чем состоит отличие человека от миллионов других видов на планете? Это, прежде всего, наличие разума, способного к саморефлексии и к размышлению над прошлым и будущим; языка, основанного на символах; а также умение аккумулировать знания в своих, целях и распространять их. При этом, вопреки мнению большинства философов и обществоведов, "нельзя провозглашать, что разум и культура свободны от биологии и сейчас сами планируют направление своего собственного развития" "*.
Вопрос о конкретных формах проявления биологической эволюции, механизмах влияния человеческой биологии на "культуру" остается открытым. По мнению Уилсона, это происходит благодаря генам человека, которые заранее, программируют в определенной степени целенаправленность поведения, ценность тех или иных стимулов, выбор действий среди все.х приемлемых вариантов :1 также, открывая путь к разгрузке информации в долговременной памяти, дают возможность во много раз увеличить степень гибкости человеческой реакции. Подобное воздействие генов, вероятно, будет сохраняться.
Эволюция происходит посредством действия естественного отбора, "проверяющего" действия человека (как и животных) от поколения к поколению таким образом, что одни множества генов, предписывающие определенный тип поведения, возрастают за счет других. Различие же между животным и человеком лежит в ()б.ласти развития познания, которое может рассматриваться как косвенный способ воздействия генетического кода на поведение. Унлсон рассматривает этот способ на примере агрессивного поведения муравьев и бабуинов.
У муравьев, как низших животных, данный путь развития "познания" (использования социобиологами многих терминов, относящихся к человеку, применительно к животным носит условный характер и объясняется отсутствием четко выраженного понятийного аппарата в социобиологии), за счет которого гены управляют поведением, очень короткий и направляется по единственному каналу ^. Это проявляется во время агрессивного ответа муравьев вида Pheidoie dentata при вторжений на их территорию рыжих муравьев. В лабораторных условиях, когда рыжие муравьи получают доступ к колониям Pheidole. они могут быстро сокрушить i;x и вынести из жилищ продовольствие. В этом случае мощный скоординированный ответ "второстепенных" и "основных рабочих" Pheidole уничтожает разведчика рыжих муравьев до того, "ак они, вернувшись, смогут сообщить информацию своим колониям при помощи запаха их следа.

На примере этих насекомых, подчеркивает Уилсон, мы можем наблюдать неординарный взгляд на подобного рода агрессию, когда химические раздражители специфического характера вызывают цепь стереотипных, четко скоординированных реакций и действий вплоть по получения фактически неизбежного результата. Вместе с тем при данных моделях поведения не существует никакой необходимости в разуме, познании, так как все это не более чем совокупность смен запрограммированных реакций, качественно сопоставимых с машинами, сделанными человеком. И это проявляется фактически в каждом аспекте поведения муравьев. Поэтому "передовая социальность этих насекомых" в определенном смысле является иллюзией: ведь, несмотря на близкое родство, постоянное общение и тесную координацию действий, члены колоний не осознают друг друга как индивидов. Такое осознание является во многом просто физически невозможным (к примеру, в колонии американских муравьев иногда содержится более 20 млн рабочих, которые живут .самое большее несколько месяцев).
Следующей более высокой ступенью прогресса по сравнению с муравьями в плане развития способности "познания" и "разума" (по-видимому, используя эти понятия, Уилсон имеет в виду развитие мозга и его механизмов, связанны-х с генными структурами, влияющими на поведение) являются бабуины. Индивид бабуина обладает мозгом, содержащим около 10^ нейронов,- больше, чем мозг муравья. Возрастание сложности мозга делает возможным существование радикально различных форм социальности. Речь идет не о различии внешних свойств, таких, как менее близкое родство, несколько большая коммуникативность и намного меньшая кооперация среди членов сообщества. Различие состоит в запасах долговременной памяти, что становится возможным благодаря дополнительным нейронам: индивиды бабуинов не только признают один другого, но также помнят истории сообществ, за счет которых они выстраивают сложные отношения подчинения, половых связей и обучения молодняка.
Что касается агрессии, то ока способна сдерживаться этими высокоперсонифицированными сообществами. Конечное агрессивное поведение ке [намного отличается от того, что проявляют в таких случаях муравьи, - функции похожи и проявляются как адаптивные. Но поскольку отношения этих высших приматов основаны на персональном признании, памяти о предыдущих контактах и оценке конкретной ситуации, то цели агрессии намного более точны н решения основаны на обработке существенно большей информации. Это деятельность, которая граничит с тем, что может быть похоже на человеческий уровень познания, следовательно разум.
И наконец, высшей ступенью прогресса является человеческий мозг, благодаря которому способность познания и разума достигает своего апогея. От чего зависит человеческое поведение, какова зависимость между ним и культурой? Эта проблема, считает Уилсон, является центральной для общественных наук. В социобиологической интерпретации ключевой вопрос-это вопрос о взаимоотношении между генетической и культурной эволюцией. Отмечая, что многие ученые не верят в возможность преодоления данного глубокого расхождения из-за фундаментальных различий в целях дисциплин, изучающих генетическую и культурную эволюцию, Уилсон, на наш взгляд, справедливо полагает, что "граница между биологией, психологией и социальными науками содержит одну из наиболее интересных и многообещающих неисследованных областей современной науки" ^.
Чтобы избежать крайностей генетического и культурного детерминизма, Уилсон предлагает свою, третью модель развития человека, характеризующуюся постулатом "и гены, и среда", рассматривающую человека с точки зрения его мозга и выраженную в теории генно-культурной коэволюции. Основные положения данной теории, благодаря которой можно попытаться проследить "весь путь развития от генов через разум к культуре", изложены Уилсоном совместно с его 'коллегой по Гарвардскому университету физиком Ч. Ламсденом в книге "Гены. Разум. Культура: процесс коэволюции" ".
Ключом к пониманию проблемы воздействия генетической п культурной эволюции, утверждают авторы, является понимание процессов онтогенетического развития мыслительных способностей человека и его поведения. Следовательно, основной целью является создание теории, не только объединяющей биологическое и социальное знание, но и способной дать развернутое описание механизмов, посредством которых 'происходит взаимодействие между генами и средой, и заполнить существующий пробел в "традиционной социобиологии" по вопросам эволюции человеческого разума и культуры.

Главная идея концепции заключается в том, что ни гены, ни культура в отдельности не в состоянии породить человеческий разум. Это возможно только благодаря синтезу генетической эволюции и культурной истории общества. Для исследования этого процесса необходимо создание новой науки о человеке, анализирующей процесс исторического развития как результат взаимодействия биологии и культуры, - и тогда это будет подлинно объективная наука, свободная от ценностных ориентаций. Не случайно, ставя такие большие цели, Уилсон называет соединение изучения мышления и культуры с эволюционной теорией одним из величайших интеллектуальных выводов, оговаривая, правда, что работа в

280

этой области только началась и представляет собой "рискованное предприятие" '*.
До сих пор м.ногие ученые и философы, отмечают Уилсон и Ламсден, не решаются рассматривать культурные процессы с эволюционных позиций, полагая, что между биологическими и социальными науками существует постоянный разрыв. Авторы предлагают теорию генно-культурной коэволюции как во многом неизвестный процесс сложного взаимодействия, при котором культура формируется биологическими императивами, в то время как биологические свойства одновременно изменяются путем генетической эволюции в ответ на, нововведения культуры. Социобиологи утверждают, что поведение не определено в генах и разум не может трактоваться как простая копия поведенческих свойств. Если представители этологии и "традиционной" социобиологии говорят о генетической базе форм поведения, то Уилсон и Ламсдея предлагают иную точку зрения, согласно которой гены предписывают лишь общее напрааление биологических процессов, которые они называют "эпигенетическими правилами" и которые направляют процесс формирования человеческого разума ^.
Логика авторов такова: генетическая эволюция - процесс передачи генетической информации, культурная - культурной информации. Эти два процесса связаны между собой в процессе эволюции человеческого мозга. Как известно, носителем генетической информации является ген, поэтому необходимо выявить носитель культурной инфор,мации, а также механизм реализации генетической и культурной программ.
В процессе культурной эволюции Уилсон и Ламсдем выделяют четыре осиовных элемента: способность учиться, подражать, способность к обучению и реификации. Последнее обозначает способность к созданию символов и абстракций. В соответствии с этим выделяются пять уровней развития культуры: два акульгурных, два протокультурных и эокультурный, которого достигает только человек благодаря способности к реификации. Такая классификация свидетельствует: способностью к учению обладают не только люди, но и животные, например, пчелы обучают свое потомство во время танцев, матери шимпанзе идут еще дальше, используя сигналы и физическую силу для руководства игрой и обучения своего .потомства имитации движений ^.
Поэтому культуру Уилсон и Ламсден определяют "в широком смысле, включая сумму всех умственных построений и типов поведения, включая построение и использование артефактов, передающихся от одной генерации к другой путем социального обучения" ^- Более узкая трактовка культуры исключает се из теоретического анализа поведения животных и предков человека, т. е. такое широкое понимание необходимо для того, чтобы подчеркнуть наличие как генетической, так и культурной связи человеке и животных.

Переход человека из царства своих обезьяноподобных предков произошел в течение столь короткого времени благодаря беспре19-66

281

цедентному ускорению процессов нейроанатомической и поведенческой эволюции. Причиной этого послужила реализация одной и., трех программ передачи культурной информации. Единицей информации в них служит так называемый "культурген" - "относительно гомогенная группа артефактов, форм поведения, или мыслительных объектов (при этом мыслительные конструкты могут не иметь непосредственного отношения к действительности)..."^. В соответствии с возможностью выбора одной из трех программ, передача информации может быть чисто генетической, чистокультурной и генно-культурной.

Чисто генетическая передача может происходить, когда индивиды обладают генетической способностью к восприятию., усвоению только одного культургена. Или же передача может быть чисто культурной, тогда отсутствует врожденная склонность к предпочтению одного культургена данного класса перед другим. В конечном счете, считает Уилсон, "наследование культургенов может происходить через генно-культурную передачу, в которой может быть приобретен более чем один культурген, но индивиды врожденно предпочитают одни культургены другим" ^. В соответствии с этим геино-культурная коэволюция определяется как "любое из менение в эпигенетических правилах, происходящее благодаря изменениям частоты появления отделыного гена, либо усвоения того или иного культургена, либо и того и другого вместе" ^.
Выбор тех или иных культургенов зависит от информации, поступающей в мозг из внешней среды. Но обработка этой информации ограничиваетея нейробиологическими свойствами индивида. Эти ограничения, регулирующие процесс познавательного развития человека, и называются эпигенетическими правилами- Оказывая влияние на выбор того или иного культургена, они способны тем самьш влиять на вероятность появления той или иной формы культуры общества, поскольку культура является как бы суммой культургенов.
В качестве примера генно-культурной передачи Уилсон приводит классификацию цвета человеком. Цвет преломляется на четыре основных: синий, зеленый, желтый и красный. Именно этим цветам соответствует максимальная чувствительность сетчатки глаза. Механиз-м преобразования этой чувствительности в восприятие четырех основных цветов еще дискутируется. Но подобная тенденция в восприятии находит свое отражение в жизни человека, поскольку вся цветовая терминология в человеческих обществах группируется вокруг центра из четырех цветов. В 1973 г. был проведен эксперимент с людьми из племени папуасов, обладающими очень маленькой цветовой терминологией. Одна группа добровольцев была обучена новой продуманной терминологии, концентрирующейся на цветовых формах, вторая - сравнительной терминологии, концентрирующейся между цветовыми формами. Те, кому дали заучить первую, "естественную" терминологию, выучили термины быстрее и сохранили их в течение долгого периода времени ^.

282

Таким образом, по мысли Уилсона, облегченное восприятие в процессе социализации "традиционной" цветовой терминологии, основанной на биологически заложенном свойстве человека нреломлять цветовой континуум на четыре- основных цвета, свидетельствует о взаимодействии между генетической программой и культурной средой. Однако в этом случае неясен механизм влияния культуры на генетику человека, о котором говорит Уилсон.
Другим, "более утонченным примерам генно-культурной передачи" он называет запрет на инцест между братом и сестрой, основанный на эпигенетическом правиле о том, что "автоматически вызывается отвращение к полной гетеросексуальной деятельности, когда индивиды растут в близком семейном родстве до полового созревания" ^. Причем, даже когда их брак поощряется, они чаще всего предпочитают других партнеров, т. е. даже если бы общество пренебрегало та^у на инцест, генетическая программа гарантировала бы в подавляющем большинстве случаев отказ от инцеста между братом и сестрой.
Представляется, что идея эпигенетических правил имеет определенную эвристическую ценность. В отечественной литературе по социобиологии " она рассматривается как свидетельство "биологизаторского" подхода, поскольку эпигенетические правила преопределены генетически. Но необходимо учитывать, что хотя набор культургенов ограничен эпигенетическими правилами, управляющими процессами формирования мозга, выбор этот, согласно Уилсону и Ламсдену, осуществляется на основе культурной информации. Таким образом, эпигенетические правила становятся опосредующим звеном между генотипом человека и культурой.
Эпигенетические правила подразделяются на первичные и вторичные. Если первичные эпигенетические правила жестко связаны с информацией, закодированной в генах, то вторичные включают в себя как информацию, поступившую от первичных эпигенетических правил, так и "оценку восприятий с помощью памяти, реакцию на эту оценку и принятие решения о выборе определенного культургена" ^.

Первичные эпигенетические правила более генетически ограничены и связаны с процессами формирования, например, вкусовых, обонятельных и цветовых ощущений ^. Действие вторичных - в большей степени детерминируется условиями внешней среды и связано с такими проявлениями человеческого познания, как невербальная коммуникация, различные неврозы страха, запрет на инвест и т. д. ^
Эпигенетические правила влияют на процесс эволюции мозга, т. е. способствуют превращению индивида в культурное существо. Но происходит это только на основе взаимодействия с сигналами, поступающими из внешней среды. В результате мозг принимает активное участие в процессе собственного формирования и может в этом плане рассматриваться как саморазвивающаяся система.
В своей последней статье по проблемам коэволюции - "Взаимоотношения между биологической и культурной эволюцией" -
Уилсон и Ламсден развивают свое понимание работы мозга, используя новые данные когнитивной психологии. В частности, они более точно определяют понятие "культургена" как информационной единицы культурной эволюции. В контексте научения семантической памяти, культургены приравниваются к "нодам" - своего рода "узловым пунктам" семантической памяти^. Существуют три различных уровня нодов: понятия - наиболее элементарные группы, выражающиеся в словах или фразах, утверждения, проявляющиеся во фразах, частях предложения и предложениях, выражающих объекты и отношения, и, наконец, схемы, выражающиеся в предложениях и больших единицах текста ^. Структуры связей между нодами постоянно увеличиваются в размерах и в степени сложности по мере роста ребенка.
Какую роль в этих процессах играет культура? Авторы статьи пишут, что большинство понятий, содержащие основные единицы семантической памяти, имеют чисто фенотипические различия, происходящие от особенностей культурной истории. Поэтому спра ведливо, рассматривая культуру во многом как продукт умственной деятельности, пытаться исследовать ее в рамках анализа на уровне психологии мозга. Тем не менее, чтобы "определить культуру должным образом, необходимо привлечь исследования обществоведов"^. Эти высказывания достаточно красноречивы. Однако в работах наших ученых они подчас рассматриваются как
"реверансы" в сторону культуры ^. В це-лом справедливы утверждения критиков социобиологии о том. что авторам теории генно-культурной коэволюции не удалось преодолеть разрыв между биологическими и социальными науками, поскольку достижения общественных наук не были реально включены в исследования социобиологов. Не последнюю роль здесь сыграла традиция противопоставления биологического и социального в человеке, с позиций которого подходят социобиологи.
Однако такая устойчивая традиция жесткой дихотомии био логического и социального наблюдается и в работах оппонентов социобиологии, обвиняющих авторов генно-культурной коэволю ции в редукционизме и биологизаторстве. Основные возражения сводятся к следующему: признавая правомерность исследования генетических основ функционирования мозга, говорится о недопустимости смешения различных уровней - физиологического (мозга) и уровня самого мышления (разума). Вследствие такого отождествления вывод социобиологов о "генетической предопределенности" разума несостоятелен ^.
Вместе с тем, исходя из положения о взаимном опосредствовании биологического и социального, надо отметить, что это вовсе не означает, что биологические механизмы прямо и непосредственно содержат в себе социальное. При этом "закономерности "ниже" лежащих уровней, входящих в состав "выше" лежащих областей, сами по себе не меняются, но изменяются условия их функционирования и общий эффект их действия"^. Кроме того, при выявлении взаимосвязи между биологическим и
социальным мы соотносим друг с другом целостные индивиды, а не. отдельные их биологические функции. К тому же рассмотрение индивидов происходит на еще более высоком, популяционном уровне (или даже эволюционном, как у Ламсдена и Уилсон'а), что требует иных методологических подходов, выработка которых еще предстоит.

Одним из основополагающих .принципов такой методологии, на наш взгляд, может послужить идея универсального эволюционизма, согласно которой можно описать общие закономерности мирового эволюционного процесса, которые свойственны всем процессам развития независимо от их природы, протекающим в неорганическом мире, живом веществе и обществе. Этот принцип может способствовать созданию целостной и относительно непротиворечивой картины мира и, несмотря на всю ее условность и схематичность, сыграть существенную роль в процессе интеграции наук. Такие схемы, которые предполагают взгляд на движение материи как непосредственное изменение ее организационных форм (появление новых взамен старых) и которые, не рассматривают эти формы в контексте жесткой иерархии (низшее - высшее), могут иметь и прикладное значение, позволяя выявить аналогии, способствующие более, детальному изучению, например, таких феноменов, как биологическое и социальное в человеке ^.
С этой точки зрения теория генно-культурной коэволюции представляется в несколько ином ракурсе, поскольку является одной из первых попыток выработки нового методологического "синтеза", хотя и не вполне удачных. В частности, одно из самых слабых мест этой теории составляет неясность механизма обратного влияния культуры на генотип человека, а также то, каким образом при действии эпигенетических правил достигается такое богатство и разнообразие культур.
В вопросах, поставленных Уилсоном и Ламсденам, много "белых пятен", но их идеи-гипотезы (что необходимо учитывать многочисленным критикам социобиологии) "обладают заметными эвристическими возможностями и побуждают к переосмыслению в'ажных философских проблем" ^. Например, весьма интересной является мысль Уилсона о том, что биологическая эволюция человека (в том числе ментальные характеристики мозга) не прекратилась 10000 лет назад, уступив 'место культурной эволюции (как это было принято считать), а продолжается и в настоящее время. Плодотворной является и сама идея коэволюции, разрабатывавшаяся еще в трудах В. И. Вернадского, предполагающего возможные структурно-функциональные изменения мозга под воздействием длительного процесса цивилизованного развития человека.
Отсюда однозначный вывод: исследования проблем геннокультурной коэволюции должны быть продолжены. Значение философско-социологического анализа и разработки новых методологических принципов научных изысканий в этом плане трудно переоценить.
Остановимся также на взглядах Уилсона на марксизм. Согласно Уилсону и Ламсдену, чтобы понять эвол,юцию человеческого мозга, необходимо постичь тайны человеческой природы, а также проверить нравильность могущественных политических и религиозных верований, одним из которых является традиционный марксизм, рассматривающий человека ка'к лишенного биологической структуры. Понимание истории как результата действия внешних сил, в особенности таких, как экономические изменения и классовая борьба, которые ускоряют революции и направляют развитие в сторону бесклассового общества, приводит к отрицанию существования неизменной человеческой природы^. По мнению авторов книги "Прометеев огонь: размышления о происхождении разума", из собственного высказывания Маркса о том. что "не сознание людей определяет их бытие, но их социальное бытие определяет их сознание", следует, что человеческая природа постоянно изменяется историей. Таким образом, социалистическая утопия или в данном случае любая разновидность утопии не уделяет внимания биологии.
В работе "О человеческой природе" Уилсон утверждаеч, что высказывания Маркса. Энгельса и их последователей о том. что человеческое поведение формируется социальной средой, никогда не проверялись и основаны на ошибочной интерпретации человеческой природы *°. Марксизм, согласно Уилсону, - это "социобиология без биологии", и небольшое число марксистских биологов и антропологов составляют наиболее сильную оппозицию научному изучению человеческой природы (видимо, Уилсон имеет в виду членов группы "Наука для народа"). Эти ученые считают, что все. существующее в человеческом разуме, может быть направлено на достижение целей революционного социалистического государства. Сталкиваясь с новыми данными, говорящими о богатстве биологической структуры, они утверждают, что человеческая природа находится за пределами дальнейших научных исследований: более того, некоторые талантливые ученые зашли так далеко, что отказываются даже обсуждать эти вопросы, так как они представляют опасность для их концепции прогресса. "Я на деюсь, - пишет Уилсон, - что я смогу показать глубокую оши бочность этой точки зрения" *'. Такая позиция Уилсона становится понятной, если вспомнить те нападки и обвинения идеолог.ического характера, которым он подвергался со стороны группы "Наука для народа".

Критикуя марксизм, Уилсон понимает под ним те идео.тогические доктрины, которые, будучи его искажением, действительно существовали на определенных исторических промежутках. Показателен в этом отношении пример с Китаем, который приводит Уилсон: марксизм и другие "гражданские религии" предлагают несколько 'большее, чем просто обещания материального благополучия. Они также проявляют стремление к коллективному самовозвеличиванию. Так, китайцы в своей любви к Мае Цзс-дуну
испытывают радость и самолюбование, любя себя в не.м- И вполне естественно, что он должен любить самого себя в них^ Аналогичные явления мы наблюдаем и в своей истории. Следует подчеркнуть, что высказывания Уилсона о марксизме противоречивы. С одной стороны, он признает, что марксизм был "главным событием в интеллектуальной истории", наиболее влиятельным научным направлением, пытавшимся объяснить и предвказать тенденции развития культурной эволюции. В то же время он утверждает: при ближайшем рассмотрении становится ясным, что марксизм не является научной теорией по сравнению с такими научными системами XX в., как дарвиниз.м и менделизм. Это, скорее, теория, подобная ламаркизму, которая верно описывает определенные внешние черты эволюционных изменений, но при этом опирается на ошибочные основания. Если дарвинизм и менделизм дают точное описание наследственности, эволюции, то ламаркизм (следовательно, и марксизм) сделать это не в состоянии. Поэтому, согласно УИЛСОНУ и Ламсдену, "главная ошибка марксизма как научной теории истории состоит в ее стремлении познать че ловеческую природу как относительно неструктурированную и " основном или целиком являющуюся продуктом внешних социальных сил" ^
В данном случае налицо явное противоречие: марксизм, по Уилсону, будучи научной теорией применително к истории, не является таковой в естественнонаучном аспекте. Вряд ли можно согласиться с такой точкой зрения, поскольку как гуманитарное направление научного знания марксизм исследовал социальны!.- (экономичейкие, политические и т. д.) стороны человеческого существования.

Уилсон верно подметил недостаточность марксистского анализа прпродно-биологических качеств человека. Это было обусловлено тем, что, как неоднократно подчеркивал сам' Маркс, предметом его изучения являлся не человек вообще, а конкретный период истории общества, отношения основных классов, определяющих его лицо.
Понимая же марксизм в русле противопоставления биоло гического и социального, Уилсон не увидел диалектического метода Маркса, выразившегося в идее взаимозависимости и взаимодействия "природных и очеловеченных сил человека, единства его задатков и потребностей" **.
В заключение отметим, что социобиологические исследования проблем человеческого поведения, в частности концепция Э. Уилсона, вносят определенный вклад в развитие научного познания, поскольку позволяют осуществить плодотворные аналогия в отношении свойств "социабельности" в мире животных и человека.
Попытка рассмотрения социобиологами проблем эволюции человеческого разума я.вляется позитивной и способствует прогрессу научных изысканий в этой области. Безусловно, к недостаткам такого подхода можно отнести недоказуемость многих положений в теории генно-культурной коэволюции. Однако построение гипотез - единственый путь научного познания. Уилсон немало сделал в плане разработки проблемы эволюции человека, выдвинут большое количество новых, оригинальных и смелых идей, стимулировавших процесс научного поиска, поэтому масштаб его как ученого, пытающегося по-своему осмыслить глобальные закономерности человеческого развития, велик.
Примечания
1. Wilson Е. О. In the Queendom of the Ants: A Brief Autobiography^ Leaders in the Study of Animal Behaviour: Autobiographical Persoeotives. Cranbury. 1985. P. 465.

2. Wilson Е. 0. What is sociobiology?//Society. September/October. 1978 P. II.
3. Wilson Е. 0. The insect societies. Cambridge (Mass.), 1971. P. 460.
4. Wilson Е. 0. In the Queendom of the Ants: A Brief Autobio"raphv P. 479.
5. Wilson Е. 0. Sociology: The \'ew Synthesis Cambridge (Mass.). 1975. P. 4.
6. Wilson Е. 0. What is sociobioloo-v? P 10
7. Ibid.
8. RuseM. Sociobiology-sense or nonsense? Dordrecht. 1979. P. 1.
9. Wilson E.O.SocioBioloE-v: Troubled Birth for New Discipline//Science. 1976. Vol. 191 (March 19). P. 1154.
10. Ibid. P. 1153.
11. Ibid.
12. Wilson Е. 0. Sociobiology and the Idea of Progress//Biological: Foundation and Human Nature. N.Y.. 1983. P. 213
13. Ibid. P. 202.
14. Ibid. P. 203.
15. Ibid. P. 204.
16. Ibid. P. 210.
17. Llimsden Ch., Wilson Е. 0. Genes, Mind and Culture: The CoevoSutionary Process. Cambridge (Mass.), 1981. P. 1-2.
18. Lumsden Ch., Wilson E. 0. Promethean Fi'-e: Reflections on, the Origin of Mind. Cambridge (Mass.), 1983. P. 117.
19. Ibid.
20. Ibid. P. 5.
21. Ibid. P. 3.
22. Ibid. P. 27.
23. Wilson E. 0. Sociobiology and the Idea of Progress. P. 210.
24. Lumsden Ch.. Wilson E. 0. Genes, Mind and Culture: The "revolutionary Process. P. 25.
25. Wilson E. 0. Sociobiology and the Idea of Progress. P. 211.
26. Ibid. P. 212.
27. CM.: Игнатьев В. Н. Социобиология человека: теория геннокультурной
коэволюции//Во11р. филос. 1982. №9: Карпинская P. С., Никольский С. А. Социобиолоия. Критический анализ. М., 1988: Комаров М.. С. Социобиология и проблема человека//Вопр. филос. 1985. № 4.
28. Lumsden Ch., Wilson E.G. Genes, Mind and Culture: The Coevolutionary Process. P. 36.
29. Ibid. P. 52.
30. Ibid. P. 96.
31. Lumsden Ch.. Wilson E. 0. The Relation between biological andcultural evolution//Social Biological Structure. 1985. №8. P. 348.
32. Ibid. P. 344.

33. Ibid. P. 347.
34. См., напр.: Игнатьев В. Н. Социобиология человека: теория геннокультурной коэволюц.ии. 35. См.: Карпинская P. С.. Никольский С. А, Социобиология,
Критический анализ. С. 177.
36. Биология в познании человека. М" 1989. С. 147.
37. См.: Моисеев Н. Н. Логика универсального эволюционизма и кооперативность//Вопр. филос. 1989. № 8. 38. Смирнов И. Н., Толстов А. Б. Философский вклад дарвинизма:
натуралистическая версия Майкла Рьюза//Вопр. филос. 1987. № 1. С. 110. 39. Lumsden Ch., W ilson E. 0. Promethean Fire: Reflections on the
Origin of Mind. P. 169.
40. W ilson E. 0. On Human Nature. Cambridge (Mass.). 1978. P. 199.
41. Ibid.
42. Ibid. P. 4.
43. Lumsden Ch., W ilson E. 0. Genes, Mind and Culture: The Coevolutionary Process. P. 355. 44. См..: Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года if
Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 162-163.
Н. Е. Покровский В. И. Добреньков
АМЕРИКАНСКАЯ СОЦИОЛОГИЯ В ДИАЛОГЕ С СОВРЕМЕННОСТЬЮ
*
В нашей стране выходит первый сборник научных статей, посвященный классикам американской социологии прошлого и настоящего. Это не просто собрание очерков по истории социальной мысли в одной ия зарубежных стран. Американская социология - это одна из замечательных глав, далеко еще не завершенная, в развитии науки, принесшая подлинную мировую славу этой молодой обществоведческой дисциплине.
Возникнув в середине XIX в. во Франции и Англии, социология вскоре нашла в США свою вторую родину.
Урбанизация и индустриализация в. широком смысле стали основой становления американской социологии. Энергично и поступательно развивавшемуся американскому обществу требовалась социальная наука, способная анализировать общественные процессы и институты, исследовать параметры общественного мнения и "измерять" емкость рынков сбыта. Все это и многое другое была призвана обеспечить социология, вскоре, по существу, ставшая в США ведущей отраслью обществознашия.
В конце XIX в. в американских университетах стали открываться факультеты социологии (вначале объединенные с факультетами антропологии или экономики). В 1892 г. открылся социологический факультет в Чикагском университете, который вскоре стал интеллектуальным центром, давящим мощный импульс развития теоретической и прикладной социологии в США. В 1895 г. образуется первое крупное, профессиональное сообщество американских социологов - Американское социологическое общество (с 1959 г. -- Американская социологическая ассоциация).
С тех пор авторитет элои социальной науки в США не подвергался сомнениям и не испытывал роковых изломов. Социология глубоко внедрилась в практику университетского преподавания и заняла прочные позиции в прикладных социальных исследованиях различных направлений. Все это не было изолированным явлением, а стало отражением (впрочем, и фактором становления) социологической культуры американского общества. Она характеризуется, но не исчерпывается, широко распространенным признанием того, что как макро-, так и микропроцессы, разворачивающиеся в обществе, в принципе могут и должны быть научно исследованы, обобщены, а полученное знание использовано для рационального предсказания будущих феноменов и, главное, их

Д90
"регулирования" в рамках либеральных социальных структур. Проще говоря, социологическая культура, столь характерная для американского общества, подразумевает уважение к социальному знанию и убежденность в том, что социальные процессы управляемы демократическим образом.
Подобные декларации признаются повсюду в мире. Но только в ограниченном количестве стран, включая США, они отражают структуры общественного сознания, даже если эти структуры и не носят теоретического характера. Социологическая культура тесно связана в американском сознании с верой в то, что можно Назвать "социальным креационизмом", т. е. установкой на свободу социального творчества и всесилие конструктивной деятельности по реформированию общества.
Выдающийся американский социолог Уильям Томас сформулировал этот принцип в лапидарной теоретической формуле, известной под названием "теорема Томаса": "Если люди определяют некоторые ситуации как реальные, эти ситуации реальны в своих последствиях" '. В "теореме Томаса" нашли свое выражение две важные черты американской социологии. Во-первых, социальная реальность формируется в результате активной деятельности индивидов, "определяющих некоторые ситуации как реальные". И, во-вторых, процесс, "определения", по сути, становится процессом создания этой реальности в контексте "последствий", т. е. социальных действий.
В зависимости от того, как носители действия определяют ситуацию, о'ни действуют исходя из своего представления об этой ситуации. Поэтому общество, согласно убеждениям американских социологов самых различных направлений, не имеет ограничивающих рамок, стесняющих возникновение новой реальности-- институтов, форм поведения, групповых объединений, общественных движений и т. д. Да и сама реальность превращается в "следствие" теоретических представлений об этой ситуации.
Принцип социального творчества, столь ярко выраженный в американской социологической традиции, отвергает социальную пассивность и фатализм. Со всей ясностью на это указал другой выдающийся современный социолог Роберт Мертон: "Только отказ от социального фатализма может разрушить взгляд на природу человека как неизменную, находящуюся в трагическом круге страха и социальных катастроф" ^
Социальный конструктивизм неизменно сочетается во взглядах американских социологов (прежде всего, структурно-функционалистской и функционалистской школ) с убежденным эволюционизмом, подразумевающим плавное, эволюционное изменение общественных структур, лишенное социальных изломов и катаклиз'мов. Общество призвано медленно видоизменяться, не нарушая изначальной гармонии, заданной демократическими институтами. В контексте подобных убеждеиий особую роль во многих школах американской социология играет принцип интеграции. Со
всей ясностью об этом сказал Толкотт Парсонс: "... социология занимается лишь одним, преимущественно функциональным аспектом социальных систе'м, а именно изучает структуры и процессы.. имеющие отношение к интеграции, включая, конечно, и случаи неудавшейся интеграции, равно как и силы, благоприятствующие интеграции или же препятствующие ей"^.
Продолжая традиции дюркгеймовского социологизма с присущим ему акцентированием "солидарности", структурные функционалисты и функционалисты (прежде всего, Р. Мертон) стремятся ^увидеть в социальных функциях тот самый интегрирующий фактор, который помогает "всех согласить, все сгладить" в современниом обществе. И даже Питирим Сорокин, прошедший горнило социальных революций с их обостренной конфликтностью и катастрофизмом, развил учение об универсальном циклизме социокультурных систем, который поглощает на своих высших уровнях все дизинтегрирующие факторы общественного развития.

Конструктивизм, социальный "креацианизм" и эволюционизм. в свою очередь, нашли свое отражение в социальном оптимизме, свойственном американской социологии.
Сколь бы критичен и конфликтен ни был анализ общества в целом или его отдельных аспектов, американская социальная теория неизменно выдвигает позитивную альтернативу, присутствие которой .как бы априорно подразумевается во всех случаях^ Сказались ли в этом почти провиденциалистском оптимизме протестантские корни американской культуры в широком смысле этого понятия, или же он диктуется мотивом сомазащиты общества и индивида в современных условиях обостренного соревнования за выживание системы, или же мы наблюдаем органичное сочетание того и другого? В любом случае, однако, остается неизменной сама нравственно-идейная окраака американской социологии, при всех обстоятельствах рисующей позитивную перспективу видоизменения социальных структур.
Излишне говорить, что подобное видение общества как совокупности "последствий" принятых решений и теорий в их положительном эволюционном развитии поднимает на большую высоту и саму социологию, которая становится рационализирующей силой социального творчества, фактически ответственной за будущее всего сообщества как целого. Воистину социология в США. на определенных этапах своей истории была превращена в "науку всех наук".
Американская социологическая культура стала питательной средой для возникновения плеяды выдающихся социологов, которым посвящена настоящая книга. Каждый из представленных вней классиков мысли не только внес сйой вклад в развитие этой науки, но фактически предопределил формирование целой школы, направления в современной социологии. Поэтому знакомствос их теоретическими взглядами может дать удивительно богатую.

292

iiHUiv для размышлении не только в замках узко трактуе.мои исгс^рик^-социологичес.кой дисциплины, но и в широком плане -- .для понимания пути духовной эволюции американской цнвилизиции, ее прошлого, настоящего и будущего.
Говоря о значении американской с.оциологической культуры, необходимо указать еще одну ее особенность--теснейшую связь с практикой университетского преподавания. Социология - один и" основополагающих предметов преподавания в старших классах средних школ, в колледжах и, разумеется, университетах. Весьма
симптоматично, что.более 200 американских университетов предлагают программы получения высшей, докторской, степени в области социологии. Примечательно и то, что все выдающиеся американские социологи были и превосходными профессорами, воспитавшими целые поколения социологов. В первую очередь в этой связи следует назвать П. Сорокина, Р. Мертона, Д. Рисмена, П. Блау и многих других. Таким образом формироваяие социологическои культуры, развитие социологических исследований и преподана.. ние социологии представляют собой в США взаимодополняющие грани одного и того же социального феномена.
Закономерное признание высоких достижений американской социологии не должно лишать нас. реалистичности в' оценках современного состояния этой науки в США. Объективным фактом стали опр.еделенные трудности, которые переживают американские факультеты социологии. Резко сократилось их финансирование за счет внутри- и внеуниверситетских фондов. Наблюдается тенденция сокращения числа студентов, специализирующихся и области социологии. Некоторые университеты вообще закрывают социологические, факультеты, среди них такое крупное частное учебное заведение, как Рочестерский университет (штат НьюЙорк) Все эти, надо думать, временные явления требуют серьезного анализа. Но они ни в коей мере не могут поставить под сомнение выдающиеся достижения американских социологов прошлого и настоящего.
В свое время Чарльз Кули - один из прародителей американской классической социологии - выдвинул концепцию "зеркального Я" (looking-glass self), согласно которой индивид составляет представление о своем собственном Я на основании того, как он воспринимается другими индивидами. Это социологическое понятие, ставшее в наши дни хрестоматийным, можно с известными оговорками распространить и на самовосприятие культуры. Американское общество "смотрится" в "зеркало" своей социологии, дабы понять само себя и сформировать свой образ. Предлагаемая вниманию читателей книга позволит взглянуть в зто "зерка.ло" американской сопнологии и увидеть важнейшие

Современная американская социология

Зміст

12

13

36

18

39

54

65

73

102

133

134

142

163

173

187

211

241

259

272

277

280

281

282

292

Поділитися у соцмережах

Подання

Література

Періодика

Чтиво

Вивчення

Современная американская социология

Зміст

Поділитися у соцмережах