Жанр: Научная фантастика
Ностальгия
...я, когда веришь в это. Второй - белобрысый дылда из первого
отделения, не помню, Крис, кажется, нить ловушки зацепил. Этих ловушек кругом
нашпиговано - как паутины, броня не все их отлавливать умеет, так что зевнешь - и привет.
Крис и зевнул. Смотрел внимательно под ноги и зацепил ее макушкой. Некоторые нити и
сделаны из паутины, броня их за природные считает, есть тут такие пауки - размером с
голову, птиц жрут и змей. Направленный заряд Крису башку снес, будто и не было. Вартанен
- капрал-пулеметчик, наступил на мину, схлопотал тяжелую контузию и частично оглох.
Броня спасла. Двое подцепили какую-то гадость - или воду плохо фильтровали, или вдохнули
чего, а может, кровососы заразу занесли. Глядя на них, думаешь - лучше уж пуля, чем вот так,
собственные кишки с криками переваривать и глядеть, как почерневшая кожа от костей на
глазах отваливается. Самый везучий - сержант Ким, провалился в нору травяного шилохвоста.
Как орал он, бедолага, пока броня его не отключила, аж мороз по коже! Зато сейчас лежит
где-нибудь в военно-морском госпитале, в окружении крепкозадых сестричек, пьет-ест на
чистом, новую ногу отращивает взамен ампутированной.
Моих беда миновала. То ли везет нам, то ли просто выучка спасает. Ну и я, естественно -
старый зануда-Француз, что с маниакальной дотошностью проверяет чистоту промежностей,
наличие сухих носков и плотность герметика брони. В общем, мои на меня рычать - рычат, но
слушаются беспрекословно. Я для них - вроде господа бога теперь, как и обещали когда-то в
учебке-чистилище. Или навроде талисмана живого. Идут за мной след в след, словно дети
малые, суеверные все стали - жуть просто. Я сам часто в нарушение инструкций головным
хожу. Интуиция у меня - что у старой змеи. Я ветер чую. По шевелению травы или по
листочку, что цвет изменил, подлянки определяю. Да и броня моя отлажена - дай бог
каждому, оружейника нашего я разве что до истерик не доводил. Круче меня только Кол со
своими гляделками. Правда, Калина чего-то бледный третий день, Мышь его диагностом всего
истыкал, и вакцинами исколол, но все равно ест - как заставляет себя. Вернемся на базу -
заставлю в коробочке пару дней отлежаться и к нормальному батальонному медику сходить.
Мы ведь куда ехали - на прогулку, уток пострелять. Все такие мощные, куча техники,
оружия - море. Каждый из нас - арсенал ходячий, один наш взвод в минуту столько огня
выдает, как раньше не каждый батальон выдавал. Это не считая башенных орудий, взводов
оружия, приданных огневиков, артдивизионов, авиации, флотской и орбитальной поддержки.
Вот и оказались на прогулке. Каждый день гуляем по джунглям туда-сюда, прочесываем их
частым гребнем, песчинками теряясь в их колоссальных объемах, мы уже и забыли, что
морпехи - ударная сила, ярость и свирепость, опустили нас до уровня простой пехоты, и мы с
нашей оперативной базой "Зеленые холмы" - просто перевалочный пункт, средство для
обеспечения прохождения колонн.
А в атаку тут ходить негде. Противник наш - он везде. Он есть и его нет одновременно.
Так, как вначале, нам не везло больше никогда. Мы постоянно ощущаем его присутствие - в
сотнях изощренных ловушек, в следах ночевок, в редких бесшумных выстрелах невидимых
снайперов, в сигналах датчиков слежения. Если повезет, и партизан попадает в полосу, густо
засеянную датчиками - песенка его спета. Пушкари хлеб жуют не зря - полминуты не
пройдет - накроют квадрат. Все джунгли в ближних окрестностях "Холмов" и вдоль
просеки-магистрали испрещены горелыми проплешинами - следами их ударов. Иногда
приходится давать большой крюк, чтобы обойти сплошную мешанину из расщепленных
обгорелых стволов. Чаще всего враг делает точный выстрел и замирает, обмазанный с ног до
головы липкой каучуковой или глинистой дрянью, делающей его невидимым для датчиков
"мошек". Часто ниоткуда, из-за сплошного ковра зелени начинают лететь мины. Противник
невидим, все тихо, "мошки" и датчики молчат и вдруг - мерзкий, леденящий душу свист
небольшого оперенного куска железа, и еще, и еще, и лопается повсюду вокруг тебя
оглушительно звонко, и сыплются отовсюду подрубленные осколками ветви и сами осколки
смачно впиваются в стволы и выбрасывают грязевые всплески из болотистых низин. Минута -
и снова тихо.
- Глаз-пять, я змея-правый, - лежа в грязи, запрашиваю данные с беспилотника, и тот
сканирует несколько квадратов леса вокруг нас и не находит ничего, отдаленно
напоминающего человека, а по теплу дульных вспышек дежурное звено "москито" сбрасывает
пару кассетных боеголовок, но на месте удара не находим потом никаких тел - только
перекрученные стволы дешевых одноразовых автоматических минометов - их просто тащат
на спине, собирают на месте, ставят парами, наводят на определенный квадрат и маскируют
зеленью, а когда где-то нерадивый морпех заденет паутинку, железки просыпаются, делают по
пять-шесть выстрелов и стоят себе в ожидании, пока на них сверху свалятся дорогущие умные
бомбы, способные находить дорогу к земле в гуще многоярусных крон. Иногда я думаю, что
такие вот игрушки, размолотившие кучу транспорта и покалечившие пару десятков наших,
какие-нибудь деревенские кузнецы клепают - так они примитивны.
Взводный теперь тоже на меня оглядывается. И так сержантов не хватает, так что
собачиться сейчас не ко времени. Помня разговор с ротным, стараюсь нашего Лося из себя не
выводить. Да и он тоже поостыл. То ли сам до чего допер, то ли Сото ему растолковал - не
знаю. Только мой голос для него теперь - не последний. Особенно после того, как я засаду
обнаружил. Хотя насчет засады - может я и погорячился, скорее, просто разведку черных или
корректировщика спугнули. Помню только, что два куста, что вместе растут, не понравились
мне. Вроде зеленые, свежие, густая поросль травы вокруг не тронута. А вот нет - что-то не то
с ними. А дозор наш уже вперед ушел, не видит ничего. "Стой" - сигнал подаю. "Дай вон
туда" - Крамеру, он за мной шел. Крам и отвесил - только щепки полетели. А оттуда - как
даст в ответ очередь неприцельная - поверх голов. И треск - удирает кто-то. Нас просить не
надо. Мы для таких вещей обучены. Не дожидаясь пока "мошки" картинку дадут, ответили из
всех стволов - выкосили пулями и гранатами метров на тридцать все, до пеньков. Одного под
теми кустами нашли. Весь в черно-красной глине, корка толстая, радио при нем и пистолет.
Крам ему всю спину разворотил. Второго чуть дальше, метрах в десяти сзади. От него вообще
мало чего осталось - на куски разбросало. Только легкий пистолет-пулемет с обгоревшей
рукоятью.
Злость, постоянная злость от того, что не в кого выстрелить в ответ, эту злость
выплеснуть некуда, она копится внутри, превращаясь в самостоятельное живое существо,
ежедневные изматывающие переходы с ночевками в джунглях, усталость - как каменная
плита, никакие мускульные усилители и стимуляторы ей не помеха, жгучее желание вдохнуть
полной грудью свежего ветра, которого тут в помине нет - только гнилые испарения от вечно
чавкающей под ногами подстилки да облака летучих гадов вокруг головы. Монотонный ритм
марша, шаг за шагом, без мыслей, без раздумий, на одном инстинкте, глаза, как радары, шарят
по сторонам, замечая малейшие детали, так, что рябить начинает в башке и ночью рубишь и
рубишь живые заросли ножом, а они упрямо обвивают твое тело и переваривают его заживо,
пока тебя не пихнут в бок, чтобы криком не демаскировал позицию. Каждый вечер одно и то же
- остановка, подготовка и маскировка позиций, рытье и обеззараживание неглубокого
гальюна, оборудование постов наблюдения, грязь сыплется в мешки, мешки, набитые мусором
- нормального песка или глины тут не найти, создают иллюзию брустверов, способных
остановить пулю, химия выжигает подстилку, пончо под бок - постель, пончо на куст -
крыша, торопливый ужин сухим пайком, кусок не идет в горло, глаза закрываются от
усталости, а спать нельзя, ты сержант - изволь проверить, все ли броню обслужили, спиртом
обтерлись и ноги посыпали, да про себя не забудь - ты ведь из железа, а потом на совещание к
взводному, и уточнение маршрута на завтра, и определение приоритетов, доклад о состоянии
личного состава, и разбор ошибок, а ночью, когда только заснул, такблок, сволочь, будит тебя и
приходит время посты проверять, и переключаешься на такблоки своих часовых, и
убеждаешься, что не спят они, для страховки щелкаешь каналами "мошек", убеждаясь, что и
там все спокойно, а потом, чертыхаясь, выползаешь на четвереньках из-под мокрого от росы
пончо и топаешь обозначать присутствие, а потом снова валишься под куст и сон твой -
черный колодец из древесного частокола, из-за которого света не видно. Сон этот даже гул
самолетов на бреющем, от которого птицы замирают, не тревожит - привыкли к нему.
Самолеты каждую ночь идут и идут в глубину Тринидада, валят вниз тонны дряни, бьют по
площадям - профилактические удары, бьют по деревушкам, в окрестностях которых намедни
были стычки - тактика выжженной земли, бьют по данным спутников и воздушной разведки
- сносят заводы по производству оружия, разносят остатки наших старых оружейных складов,
бьют по районам сосредоточения партизан вокруг осажденных баз и опорных пунктов.
Поговаривают, что летуны не брезгуют и жилыми кварталами, если обнаруживают оттуда
зенитный огонь. Нам это до лампочки, подумаешь - десятком черных меньше, у каждого своя
песня, мы едва успеваем реагировать на нападения колонн в нашей зоне ответственности и всех
забот нам - это сможем мы сегодня поспать, или герильос опять примутся за свою любимую
игру - обстреливать нас из зарослей.
Ночь - время, когда мы держим оборону. Мы наглухо запираемся на своих базах,
обставившись полосами минных полей, рядами проволочных заграждений и датчиков
слежения, минометчики делают ночь светлее, чем день, беспилотники, увешанные гроздьями
малых бомб, бесшумно кружат над нами и целая куча дежурных подразделений готова по
малейшему сигналу избавить склады от прорвы боеприпасов. Мы торчим среди мешков с
лесным дерьмом посреди орущих черных джунглей, притихшие, придавленные величием
всепоглощающей темноты, с пальцами на спусковых крючках, разбросав вокруг себя
активированные гранаты и развесив мины на деревьях, любопытные древесные ящеры хотят с
нами познакомиться и обиженно шипят, получив штыком по бронированной морде. Ночь -
время, когда мы сдаем свои позиции и сидим в ожидании, тихо, как мыши. Ночью партизаны
выходят на тропу войны - это их пора, они ставят новые ловушки, лезут на деревья и
оборудуют там снайперские посты. Караванами безыдейных носильщиков в сопровождении
партийных товарищей они волокут трубы минометов и ящики с боеприпасами. Копают схроны.
Подкрадываются на расстояние выстрела к нашим заграждениям, оставаясь невидимыми в
черных зарослях. Они молча умирают, укушенные змеей-листвянкой, товарищи вешают на
плечи их груз, гигантские муравьи к утру растаскивают их мясо, бесшумные "пираньи" -
малые беспилотные противопехотные самолеты, выискивают их среди просветов в листве и на
опушках, и они кричат, сжигаемые заживо плазменными вихрями, превращаясь в огромные
яркие цветы, и все равно - ночь - их время, ночью они вновь и вновь заявляют права на свою
землю, забыв про незасеянные поля и чеки, про голодных детей, про саму жизнь, впереди у них
- вечность, эта вечность светла и другого пути нет, те, что пошли другим путем - их ставят
на путь перевоспитания, они как раз в этих вот носильщиках, что вечно натыкаются на
имперские мины и служат добычей лесному зверью. И мы ничего не можем противопоставить
их тупой убежденности, их беспросветному упрямству, их демократическому будущему и
партийной критике. Мы только и можем - убить их, и мы делаем это так часто, как
получается, но они сделаны из окружающей красной грязи, они - сама грязь, их много,
черными ручьями они заливают нас, мы - красиво вытесанный монолит, тонущий в грязном
море и это море постепенно точит наши грани. Они заставляют нас обрушивать в пустоту
удары, сотрясающие горы, мы бомбим и сеем минами их тропы, но этого мало, и мы сеем
железо в их поля. И утром, наскоро позавтракав и вытряхнув дерьмо из мешков, мы выстроимся
в колонну по одному и двинемся дальше - снова отвоевывать то, что добровольно отдали
ночью.
Этот патруль мы прошли без потерь и происшествий. Несколько обнаруженных и
деактивированных мин да сожженный схрон с продовольствием - не в счет. Мы выполнили
нашу задачу - мы живы, а значит - мы победили. База "Зеленые холмы" приветливо шуршит
мусором оберток от сухих пайков. Скользкими зелеными привидениями мы зигзагами тянемся
между колючих спиралей, по отключенным минным полям, навстречу уютным нужникам,
горячей еде и долгожданному комфорту своих "коробочек". База "Холмы" для нас, три дня
топавших в зеленом говне - райский город для избранных. Мы помним о том, что мы из
железа, мы идем, расправив плечи, мы - "Лоси", какая-то часть бравады жива в нас и мы гордо
шлепаем под взглядами часовых и сержантов других рот, мы поднимаем грязные лицевые
пластины и изображаем улыбки сквозь зубы, мы натужно шутим и небрежно закидываем
стволы на плечи.
А ночью, ровно в час, я иду в гальюн соседней линии, я вхожу под брезентовый навес,
подсвечивая себе красным фонариком с узконаправленным лучом. Я иду, не вызывая
подозрений, и комизм моего похода заключается в том, что я ожидаю встретить в темноте под
брезентовым навесом ее - Шармилу, если конечно, она в этот момент не в карауле или не в
патруле - ее таки сунули в роту "Кило" вместо раненого взводного. И нетерпеливой походкой,
влюбленная школьница, она входит в гальюн с другой стороны, мы поднимаем забрала, мы
стоим, держась за руки и молчим. Наше молчание красноречивее любых признаний. Мы
чувствуем друг друга так, что слова не нужны.
- Как ты, милый?
- Нормально. Ходили в патруль. А ты?
- Все в порядке. Эту неделю мы на периметре.
- Слава богу. Когда ты за периметром, у меня душа не на месте.
- Не волнуйся, милый, я свое дело знаю.
- Партизаны тоже.
- Ты не болен? Ты похудел...
- Нет, просто не выспался. Как твоя попка - не огрубела?
- Пошляк, - меня обдает волной тепла, - Не дождешься...
- У вас много потерь?
- В моем взводе двое за неделю выбыло.
- Черт... Береги себя. Будь осторожна, как над пропастью, слышишь?
- Конечно, милый. Не волнуйся так. Я пока еще офицер...
- В драку не лезь, - настаиваю я.
- Хорошо, милый.
- Мне пора, солнышко.
- Иди... - и мы все равно стоим, глядя в глаза друг другу.
- Ты первая...
- Нет, ты...
Шаги. Ближе. Нашу явку вот-вот раскроют. Она быстро прижимается ко мне, так тесно,
насколько позволяет броня. Легко касается носом моего носа.
- Я люблю тебя, - скорее угадывается по шевелению ее губ, чем слышится.
Она отстраняется и выходит в звездный прямоугольник. "Черт тебя подери с твоей
верностью Корпусу, лейтенант" - думаю я, возвращаясь к себе.
А утром над нами разворачивается грандиозный спектакль. Десятки "мулов" -
вертолетов мобильной пехоты, кружат над нами, вздымая вихри песка и пыли. Чуть выше над
ними "косилки" - бронированные угловатые монстры огневой поддержки, крутят обратную
карусель. Смена. Мы радуемся, как дети. Словно после опостылевшей гарнизонной жизни за
колючей проволокой и мешками с песком нас ждут райские кущи. Но нам по барабану. Мы на
все готовы, лишь бы сменить обстановку, лишь бы вырваться из моря зеленого первозданного
дерьма. Мы лихорадочно чистим перышки и драим оружие. Через десять минут мы предстанем
перед союзниками во всей красе - усталые, измученные поносом и недосыпанием, но грозные,
в сияющей броне и с горящими глазами. "Мулы" снижаются над галечным пляжем и мы
наблюдаем спектакль высадки - черные точки сыплются с аппарелей и ошпаренными
тараканами разбегаются вокруг, припадая на колено.
- Всем свободным от службы - построение на своих линиях, - раздается по
батальонному каналу.
9
Когда монотонный тяжелый гул и тусклое освещение внутри отсека доводит меня до
состояния полной обрыдлости, вылезаю на броню. Хоть какое-то разнообразие. Стены
джунглей по сторонам узкой просеки черны и непроницаемы. Небо - узкая голубая полоска
высоко над нами, далекие кроны окружающих дорогу деревьев почти скрывают его, нависая
над просекой. Изредка пейзаж украшают перевернутые сгоревшие машины. Саперы под
прикрытием пары бронемашин возятся на обочинах, заравнивая воронки при помощи
огромного зеленого бульдозера, перемешивают с землей свежие побеги - джунгли постоянно
наступают на нашу территорию. Впереди колонны - обязательный автоматический танк с
тяжелым противоминным катком и кучей специальных приспособлений для обнаружения и
подрыва фугасов. Из-за него скорость наша не превышает тридцати километров, мы часто
останавливаемся, когда конвой обнаруживает что-то подозрительное и утюжит красную почву,
и движение нашей бесконечной железной змеи напоминает скорее судорожное подергивание,
чем марш к очередному опорному пункту.
- Осторожнее, садж, - говорит мне башенный по внутренней связи, когда я до пояса
высовываюсь через верхний люк, потом сажусь, свесив ноги вниз и вытягиваю наверх свою
винтовку, - Стреляют часто, сволочи. Первый взвод сегодня два раза доставали.
- Учи ученого, - ворчу я, оглядываясь в непроницаемые заросли. Постоянное
напряжение в ожидание неминуемого сюрприза - пули, мины-ловушки или какой-нибудь
экзотической заразы, изматывает до полного равнодушия и притупляет чувство самосохранения
настолько, что когда надо выбрать - сидеть в невыносимой тесноте и безопасности железных
стен или с риском для жизни глотнуть свежего воздуха - выбираешь последнее. Хотя свежим
этот воздух, пропитанный паром выхлопов пополам с густой едкой пылью, от которой на зубах
скрипит, несмотря на все фильтры, назвать можно только в сравнении со спертой душной
атмосферой под броней.
Четвертые сутки мы ползем и ползем в глубину Тринидада, просеки в диких джунглях
сменяются полями, иногда рисовые чеки с зеленой вонючей водой тускло блестят на солнце,
ползут мимо нищие деревушки - мы обходим их стороной, потом снова джунгли, потом опять
поля со скудной растительностью - почва Тринидада плохо родит без специальных сложных
удобрений, а где их взять нищим крестьянам?, потом мы вползаем за колючку очередного
опорного пункта, выстраиваемся рядами, включаем радужные пузыри силовых полей и
обустраиваемся на ночь. Наш контроль над территорией простирается на пару километров
вокруг колючих спиралей. Ну, от силы еще на пару, если учесть воздушных наблюдателей. Для
тех, кто сдуру или по службе отлучится дальше, начинается волшебная страна, где не
действуют законы бытия и где люди бесследно исчезают среди бела дня.
Сидим вдоль борта "Томми", силовое поле вокруг - волшебный щит от окружающей
дряни, мы впервые за много часов можем снять шлемы и подышать нормальным воздухом. Ем,
не чувствуя аппетита, совершенно механически. Наши рационы, если вдуматься, сделаны из
одного и того же, лишь химические добавки придают им подобие разнообразного вкуса, но
капризное тело трудно обмануть, усталые вкусовые рецепторы все неохотнее поддаются на
нехитрый обман и вот уже мы перекатываем во рту не тунца или курицу, а самое настоящее
дерьмо по вкусу и запаху, разве что происхождение этого дерьма искусственное, оно выращено
в гидропонных чанах из генетически модифицированных дрожжей в вонючем
сложносбалансированном бульоне. То, что наша еда содержит "все необходимое для
нормальной жизнедеятельности в экстремальных условиях" не делает ее более желанной.
- Жрем дерьмо, перевариваем дерьмо, высираем дерьмо, мать его, - ворчит Паркер, -
Я только не пойму никак - не проще сразу вываливать его в гальюн, минуя желудок?
- Не трави душу, - говорит, облизывая ложку, Нгава, - Лучше такое дерьмо, чем
пустой желудок. Тебе голодать не приходилось, видимо.
- Лучше голодать, чем такое жрать, собака ты помоечная, - огрызается Паркер.
- Посмотрел бы я на тебя, когда ты неделю на воде да траве посидишь, - не сдается
Нгава. Его глаза, ярко-белые на черном лице, сверкают в полутьме.
- Заткнулись, оба! - приказываю я, враз гася начинающуюся перепалку.
- Смотри туда! - Нгава тычет рукой в темноту, потом берет свой недоеденный брикет и,
широко размахнувшись, зашвыривает его как можно дальше. Пузырь силового поля на
мгновенье вспыхивает яркими точками в месте, где пролетает липкий комок. Он падает где-то
за заграждением, среди минных полей, и тут же в темноте слышится шум яростной схватки.
Возня и сдавленные крики привлекают внимание наблюдателей. Осветительная люстра
распускается в высоте, заливая неживым белым светом изрытый траншеями холм над нами. В
этом свете мы заворожено смотрим, как расползаются от проволоки - подальше в
спасительную темноту, бесплотные маленькие тени - дети из недалекой деревушки.
Пулеметчик с вершины холма за нами бьет по ним короткими очередями, то ли выполняя
инструкции, а скорее, от скуки, для развлечения. На войне туго с досугом. Одна из теней
корчится, прошитая тяжелыми пулями. Тоскливый вой смертельно раненого зверька хватает за
душу.
- Они что, за жратвой по минному полю приползли? - спрашивает удивленно Калина.
- Нет, на тебя, придурка, полюбоваться, - отвечает Нгава, - Они тут все жрут -
крошки с обертки слизывают, банки выпаривают, вот такой объедок, как у тебя - ужин для
целой семьи. То, что тебя учили жрать на курсах выживания - для них нормальная еда.
Личинки, змеи, лягушки, молодая кора, грибы местные. Это, если повезет.
- Ни хрена себе... - потрясенно выдыхает кто-то.
- Интересно, почему часовые их к колючке подпускают? - задумчиво вопрошает Трак.
- Для прикола, непонятно, что ли? - отвечает Нгава.
Такие маленькие сценки помогают нам четче понимать то, что мы тут делаем. Стирают
последние сомнения. Наши лишения на фоне повседневной обыденной жизни местных жителей
- просто легкие бытовые неудобства, мелкие трудности. Мы для местных - грозные
посланцы великой страны, где хлеб растет на деревьях, они боятся нас почти так же, как лесных
братьев, а ненавидят еще больше - в сознании, задавленном постоянным голодом и
ежесекундной борьбой за выживание, нет места для многих богов, туда едва вмещается вера
отцов, и острое чувство несправедливости - "им все, а нам - ничего?", не позволяет им
смириться с неизбежным. И они жрут наши огрызки, вымаливают крошки, а по ночам охотно
помогают лесным братьям проходить через минные поля, на которые у них чутье звериное, за
горсть гнилых сухарей волокут на себе их груз или копают ямы-ловушки на маршрутах
патрулей. И мы тут - вовсе не для мифической "конституционной законности", они и слов-то
таких не знают, да и мы тоже, мы тут для того, чтобы, не повредив промышленную
инфраструктуру, уменьшить чернявое поголовье до разумного минимума, необходимого для ее
нормального функционирования. Трудно расставаться с иллюзиями, и голова от таких мыслей
болит нещадно и в сон клонит, но они все равно прорываются, когда видишь, как
гравитационная бомба по наводке со спутника превращает трущобную деревушку из
пальмовых листьев и упаковочного пластика в воронку с озером мутной лесной воды.
Басовитый рев тревожного баззера выгоняет нас под дождь. Низкий вибрирующий звук
осязаемо плотен, он растекается с холма позади нас, напрочь глушит ночной концерт
окружающих нас джунглей и даже лязг вынимаемого из захватов оружия еле слышен. Толком
не проснувшись, разбегаемся по чужим окопам. С ходу прыгаю в черную дыру, ноги
проваливается в жидкую грязь по щиколотку, в попытке сохранить равновесие хватаюсь за
мокрую глину бруствера, бруствер не дается, скользит, я самым постыдным образом валюсь на
бок, собирая спиной всю осклизлую мерзость, что струится по стенке окопа, и быть бы мне
рылом в грязи, но чья-то рука подхватывает меня за плечевой ремень и я обретаю устойчивость.
- Не утони, братан! - кричит зеленая мокрая темнота, и я узнаю в ней закутанного в
пончо с головой местного часового - база морской пехоты "Маракажу", первый батальон
пятого полка, устроившегося ногами на каком-то деревянном обрубке. Ствол его винтовки
прикрыт полой, черный приклад торчит под углом в небо, влажно блестит в редких звездных
отсветах.
"Лоси" с матами падают в грязь слева и справа от нас, всюду, куда достает взгляд
прицельной панорамы - неуклюжие мокрые туши исчезают с поверхности в прокисших от
дождя ямах. На позициях взводов тяжелого оружия позади нас, среди задранных к небу стволов
- деловитая суета. Пушкари подкатывают на гравитележках боекомплект. Темнота стоит
почти абсолютная - небо скрыто плотными тучами, звезды заглядывают в редкие прорехи,
моросит противный дождь, настолько мелкий, что кажется скорее крупным туманом. База не
торопится давать верхний свет - свет сейчас - ориентир для вражеских корректировщиков.
Минута тишины после оглушительного рева. Звуки возвращаются постепенно.
- Ну, бля, сейчас начнется! - с досадой говорит часовой и приседает на корточки, полы
пончо падают в жижу под ним, он не обращает на это внимания - подумаешь, килограммом
грязи больше.
Темнота вокруг внешнего ограждения периметра - непроницаема. Штрихи колючки на
фоне пустой "мертвой полосы" - вырубленных на полкилометра джунглей. Черная стена
деревьев вокруг. Вода всюду, перенасыщенная влагой глинистая почва отказывается принимать
ее в себя, лужи угрожающе растут, ручейки стекают по стенке окопа, подсумки мокры, ремни
разгрузки - холодные змеи, винтовка - живое существо, норовящее выскользнуть из рук,
всюду - волны мокрой взвеси. Четыре ноль пять. Собачья вахта. Такблок просыпается, весь в
красной сыпи целей, беспилотники, а потом и датчики наблюдения фиксируют приближение
противника. Я бы присвистнул, да за закрытым наглухо шлемом все равно не услышит никто -
целая армия надвигается на нас из ночной темноты, зеленые сгустки - наши позиции,
окружены со всех сторон красным. "Артиллерийская атака" - сообщает тактический блок и
словно сигнал дал, я не успеваю головы пригнуть - "БАМММ" - тяжелый
...Закладка в соц.сетях
