Жанр: Научная фантастика
Ностальгия
...ах свежей крови и
я дрожу от возбуждения - оборотень с винтовкой, жаждущий смерти. Каменные брызги
больно жалят мне лицо. Я понимаю, что это бьют по нам снайперы и скриплю зубами -
сейчас, сейчас, скоро я до вас доберусь, сволочи, я выпущу вам кишки, я буду стрелять в вас в
упор, я расколочу ваши черепа, как гнилые арбузы, я выткну ваши черные глаза, отрежу уши,
раздроблю прикладом пальцы и прострелю колени. Я трясусь, как в лихорадке и запах крови от
умирающих вокруг статистов усиливается и сводит меня с ума. И когда пальба над головой -
огонь прикрытия, усиливается до нестерпимого грохота, прекращается свист с неба и голос
режиссера коротко произносит - "вперед!", тогда я срываюсь с места и наперегонки с другими
мчусь в дымное марево. Мне больше не нужно сдерживаться, воздух льется в меня холодным
водопадом, я прыгаю, не чувствуя ног, большая заводная игрушка, Питер Пэн, умеющий летать,
резиновый Микки Маус, не боящийся высоты, морды домов впереди страшатся моего горящего
взгляда и раздутые до предела легкие открывают свои клапаны и я издаю вой непобедимого
существа, веселого супергероя, которому можно все. Страх мелких никчемных людишек
впереди ощущается всеми фибрами моей волчьей души, винтовка в руках дергается от очередей
- я бью, не целясь, по дульным вспышкам из окон. Я прыгаю через упавшие тела без лиц, я
радуюсь - мне достанется больше, дымные кусты минометного огня покрывают палубу,
горячие воронки жадно открывают пасти, но вот уже близко, вот она - волшебная граница,
дождь стальных яиц летит в распахнутые в ужасе оконные рты и я вваливаюсь в каменную
крепость и топаю изо всех сил вверх по бетонным трапам. Я нахожу людей по запаху пота. По
страху, что сочится из пор. По шуму их дыхания. Магазин давно отстрелян - мне нет до этого
дела - зачем мне патроны, я молнией врываюсь в тесные клетушки и жизнь перепуганных
существ течет, течет в меня нескончаемым ручьем через штык, через ствол, через руки и плечи,
и я пьянею от этого и, отталкивая резиновых мультяшных собратьев, рвусь дальше, бросая
гранаты в темные углы, вышибая ногами двери. И, наконец, на чердаке я со звериным
рычанием настигаю снайпера - лакомую дичь. Я быстр, как мангуст. Время размазывается
вокруг меня тягучим киселем. Играючи отбивая стволом сонное движение чужого приклада, я
ударом ноги в грудь отшвыриваю тело щуплого зверька в темный угол. И сосредоточенно
вонзаю в него штык. Много-много раз. Штык звякает о палубу, насквозь пронзая дергающееся
тело. "Номер 34412190/3254 - задача выполнена" - тороплюсь сообщить о своей радости
режиссеру. И глас Божий отвечает мне: "Занять оборону, удерживать позиции до подхода
дружественных сил". Я вгоняю в скользкую от чужого праха винтовку свежий магазин. Прямо с
чердака, через узкое слуховое окно поливаю огнем улицу перед собой, с радостными
восклицаниями сбиваю на землю маленькие фигурки, что отчаянно бегут навстречу своей
смерти. Черепица вокруг меня разлетается сухими брызгами, я скалюсь в ответ, сердито
гудящие шершни пролетают надо мной, я отмахиваюсь от них нетерпеливым кивком головы. И
вот, наконец, режиссер сообщает всем задействованным о конце съемок. Я топаю вниз по
бесконечным трапам, помогаю тащить чье-то невесомое тело с простреленной ногой, груда
брони на палубе второго этажа устраивает пулеметную позицию, странно - у этого тоже нет
лица и голос его искажен, будто его пропустили через шифратор. На улице - полным-полно
ненастоящих трупов. Некоторые еще шевелят конечностями. Таких собираем и тащим на
исходную в первую очередь. Я горд и значителен. Радость распирает меня. Я раз за разом
возвращаюсь на изрытую воронками улицу, чтобы подобрать очередной тряпичный манекен. Я
- настоящий. Остальные - игрушки. Все настоящие выполнили задачу. У игрушек кончился
завод. Сели батареи. Мы собираем повсюду их тушки. Война - способ отсеять из наших рядов
все ненастоящее, игрушечное. Я небрежно опускаю на палубу у грузовика очередное тело. Бегу
чистить оружие. Потом следую в траншею - ожидать дальнейших распоряжений. Сажусь на
корточки. И просыпаюсь, будто выныриваю с того света. И страх, которого я не испытывал во
время боя, и который никуда ни делся, который просто ждал своей минуты, спрессованный в
невидимый слиток, страх обрушивается на меня. И я вжимаюсь в сырую глину, я изо всех сил
вцепляюсь в нее скрюченными до боли пальцами и тоскливо скулю, придавленный дымным
воздухом. Я не могу, не хочу видеть свет, мне хочется букашкой забиться в укромный уголок и
я ложусь на дно траншеи, не обращая больше внимания на грязь. Благо места теперь полно.
Незнакомый боец рядом жадно хлебает из фляги. Трясущиеся руки не слушаются, вода
льется ему на подбородок, на грудь, он с хлюпаньем ловит ее губами и мотает головой.
- Где Крест? - спрашиваю его.
Он молчит. Смотрит на меня удивленно и настороженно. А потом отворачивается и снова
присасывается к фляге. Я понимаю, что задал не тот вопрос. Лучше бы мне спросить, как часто
здесь дает осечку истовая молитва. Похоже, тут становятся не только истинно верующими.
Встречаются и атеисты. Переворачиваюсь на спину и, глядя в зенит, на лету придумываю
антимолитву, адресуя послание верховному существу.
- Господи, создал ты нас по подобию своему на потеху себе. Пожирают друг друга чада
твои, аки пауки неразумные, и нет покоя и мира в мятежных детях твоих. За что нам доля твоя,
Господи, за что наградил ты нас разумом и способностью мыслить? Не для того ли, чтобы
тешили мы тебя игрищами кровавыми на потеху твою и ангелов твоих? Молю тебя, Господи,
вселись в раба своего, дабы испытать на себе все то дерьмо, которое хлебаем мы по милости
твоей. Здесь чадо твое, Ивен Трюдо, Господи, сукин ты сын, прием!
Высшее существо не отвечает на мою мыслеграмму. То ли на разных частотах мы с ним,
то ли код мой не подходит, то ли меньше чем епископу, до него не докричаться.
- Живой, морпех? - спрашивает кто-то.
Поворачиваю голову. Надо мной возвышается взводный. Весь в копоти, в земле и крови.
Спрыгивает в траншею рядом.
- На себя посмотри, - говорит Краев, поймав мой взгляд. - Ща капеллан придет. Будет
душу лечить. Чего расслабился-то? До обеда далеко. У нас на сегодня еще пара вылазок.
Кажется, я уже жалею, что меня не приговорили к расстрелу. Там умираешь один раз, а
тут - по три раза на дню.
Когда капеллан затягивает молитву я упрямо стискиваю зубы. Бойцы вокруг хором
повторяют за священником:
- Упокой, Господь, души усопших рабов Твоих и прости им все грехи их, сделанные по
собственной воле и помимо их воли, и дай им Царствие Небесное...
Меня хватает на пару минут, не больше. Ослепительная боль скрючивает меня на дне
траншеи и выворачивает наизнанку. Приходя в себя, я жадно глотаю воздух и под буханье
адского молота в ушах повторяю вместе со всеми:
- Спаси, Господь, людей Твоих и благослови принадлежащих Тебе, помогая им
побеждать врагов и сохраняя силой Креста Твоего святую Церковь Твою...
4
"Доброе утро Тринидад!" - доносится из распахнутого люка стоящего неподалеку
бронетранспортера. "В эфире военное радио "Восход". У микрофона ведущий Кен Ямомото.
Главная новость часа - сразу две партизанских группировки, действующие на западной
окраине Нью-Ресифи, в результате переговоров с представителями имперских властей
согласились сложить оружие в обмен на гарантии сохранения жизни. Командиры отрядов
получили распоряжение прекратить огонь сегодня после полудня. Партизанские лидеры
изъявили добровольное желание обратиться к руководителям других незаконных
формирований, действующих в этом районе. Они призвали их зарыть томагавки в землю и
сойти с тропы войны. Кроме того, в своем обращении руководители оппозиции призвали всех
добровольцев принять активное участие в развитии политических и демократических
программ, применяя при этом исключительно мирные методы. Это действительно
замечательная новость и мне остается только сожалеть о том, что она запоздала по крайней
мере на полгода. С другой стороны, ха-ха-ха, как иначе смогли бы проявить свою доблесть
солдаты Империи? Наша несравненная Шейла Ли сейчас находится в районе боевых действий,
в самой гуще событий. Она передает всем свою любовь и восхищение мужеством наших
солдат, этих несгибаемых борцов за торжество закона и справедливости. По ее просьбе, для
отличившихся в Ресифи бойцов Второго полка Тринадцатой дивизии морской пехоты передаем
отрывок из концерта оркестра "Звездные пастухи"..."
- Сдадутся они, как же, - бурчит себе под нос Краев. - Их прижали со всех сторон. Им
деваться некуда. Там даже дети стреляют. Все равно мы всех подряд мочим. Куда ни кинь -
всюду клин.
- Мне больше понравилось это - "политических и демократических программ" -
передразниваю я голос ведущего. - Они там сплошь мясо тупое, они слов-то таких не знают,
епть...
Свист приближающейся мины заставляет нас заткнуться и плотно прижаться к палубе.
Прошел целый месяц. Мы давно прошли Ресифи насквозь, рассекли его надвое, и теперь
добиваем остатки фанатично сопротивляющихся партизан. Больше всего хлопот нам
доставляют наемники - отчаянные, профессиональные, изворотливые как черти, они
маневрируют, внезапно контратакуют, кладут нас пачками. Настоящие духи войны. Уважаю
таких. Это не голоштанный сброд с дробовиками. Их новая тактика изрядно попортила кровь
штабным деятелям - во время нашей атаки они минируют и оставляют свои позиции, оставляя
только пулеметчиков, а затем бьют во фланг сменяющей нас и не успевшей закрепиться пехоте.
Некоторые улицы мы берем по два-три раза. Вокруг меня почти нет знакомых лиц. Все, кого я
успел узнать из своего взвода, кроме, пожалуй, Краева, давно повыбиты в непрекращающейся
мясорубке. Пополнение льется непрерывным ручейком - кто заснул на посту, кто украл пайку,
кто струсил, да мало ли поводов найдется? - но новых лиц я не запоминаю. Ни к чему. Я уже
привык к тому, что люди тут - просто песок в старинных песочных часах. Свыкся с этим. И
просто жду своей очереди. Как-то так получается, что пока мне удается остаться наверху.
Несмотря на все пополнения, наш взвод редко бывает укомплектован больше, чем наполовину.
- Слышь, взводный?
- Чего тебе?
- Мне вот все не дает покоя - кто мы такие? - спрашиваю я тихонько.
- Тебе не одинаково? - без паузы отвечает он, будто ждал вопроса, - Ты все равно что
покойник уже. Какая разница, чего не успел и чего не понял? От тебя больше ничего не
зависит.
- Да как-то знаешь, не дает покоя. Именно поэтому. Вроде жизнь кончена, а оглянуться
не на что.
- Как не на что? У тебя женщины были? Дети есть? Пил-гулял? Получал удовольствие?
Вот и думай об этом.
- Дети есть. Но не ради же удовольствия живем?
- Ты в Корпус-то чего поперся?
- По дурости, - честно отвечаю я.
- А я по убеждению. И тут я по ошибке. По собственной глупости. Но все равно - я
офицер. Мне сомнения ни к чему, понял?
- Понял, сэр, - уныло отвечаю. Взводный загремел сюда из-за связи с собственным
ординарцем. По его словам - обычной женщиной, ничего особенного. Он дважды ранен, до
конца срока ему всего (или еще) два месяца. Даже эта бойня не способна выбить у него палубу
из-под ног. Даже то, что его взвод за месяц полностью обновляется.
- Да брось, Француз. Без чинов. - я вижу, как ему неловко из-за своей резкости.
- Все нормально, взводный, - свист очередной мины опять прижимает нас к земле. На
этот раз бухает где-то недалеко.
Смерть становится привычной, как завтрак - строго по распорядку. И ничего я поделать
с этим не могу. А значит - чего рыпаться попусту? Как ни странно, лучшее время для
раздумий - ожидание атаки. Это единственное время, когда мы сидим себе тихо-мирно и до
поры нас никто не трогает.
Я часто думаю о смысле жизни. Звучит слишком высокопарно, согласен. Но по-другому
выразить то, что бродит внутри, не могу. Я размышляю о том, кто мы. Зачем живем. Кого
защищаем. Императора? Кто такой Император? Это Империя. Империя - это люди. Мы
защищаем людей. Почему, защищая людей, мы должны их убивать? И как можно защищать
тех, которые ненавидят тебя, и кого ты презираешь? И если презираешь их - презираешь
Империю, а значит и Императора, а как можно быть готовым умереть за того, кого считаешь
грязью? И разве можно быть верным по инстинкту, а не по убеждению? Наши речевки - все
эти "Убей" - не более, чем собачьи команды для развития агрессивности породы. Нас
выводят, словно псов для собачьих боев. Мы прослойка между обывателем и властью. Мы
смазка, что предотвращает взаимное трение. Расходный материал. Нас льют на жернова
истории. Теперь я знаю, что означает летучее выражение "историю пишут кровью". Странно
звучит, но тут, на краю преисподней, я впервые ощущаю себя свободным. Течение моих
мыслей ничем не нарушается. Командование не считает необходимым тратить силы на
гипнокоррекцию штрафников. Все равно они погибают раньше, чем успевает закончится курс
внушений. Редкое явление - я помню то, о чем думал вчера, позавчера, неделю назад.
- Слушай, взводный, как ты думаешь - зачем мы живем? - снова тереблю
безучастного Краева. Он поднимает глаза. - Я в смысле - разве можно быть преданным не по
убеждению? Мы ж не роботы какие, в конце концов?
- А чем мы от них отличаемся? - спрашивает он с интересом.
- Ну как, мы во плоти, мы мыслим, решения принимаем самостоятельно... - я сбиваюсь
с мысли, замолкаю.
- Решения принимаем, говоришь? - ехидно интересуется он. - Мы от них отличаемся
только строением тела. Модификацией. Процессами обменными. Мы просто другая модель,
понял? Роботы не думают. Они выполняют порученную работу. И не озадачиваются, зачем
живут. Так кто мы, по-твоему?
- Роботы и есть, - уныло соглашаюсь я.
- Думай о том, зачем нам поручена эта работа. Помогает.
- Знаешь, капитан, как раз в это я больше всего не могу въехать. Иногда мне кажется, что
нами играет кто. Как солдатиками из коробки. Никакого смысла не вижу. Вообще.
- Кто-то из древних сказал: "Права или не права моя страна, но это моя страна". Если
вдуматься, мы те, кто спасает мир от хаоса.
- От хаоса? Ну ты сказал! Сила! Ты что, отличником в училище был?
- Краткий курс военной истории все офицеры проходят. Мы ж костяк. К тому же мысль
здравая, - словно извиняясь, говорит взводный.
- Слушай, капитан, а ты уверен, что эта мысль пришла тебе в голову сама по себе?
На этот раз Краев молчит. Через полчаса молчаливого сидения поступает вводная.
Поднимаем задницы и тянемся получать оружие.
Через тысячу лет, а может, через час, когда я волоку простреленную куклу к пункту
эвакуации, весь целеустремленный и собранный, двое морпехов преграждают мне путь.
"Дружественные цели" - шепчет кто-то внутри меня. Я обхожу их по большой дуге, но
морпехи упрямы. Они тянут меня к себе. Они что-то кричат мне, и мне кажется, что я слышу их
крик, словно придушенный подушкой. "Садж! Трюдо!" - орут мне на ухо и я ухожу прочь,
потому что выбился из графика и потому что внутри что-то болезненно отзывается на эти
крики.
- Эй, братаны! Не положено сюда! - Кричит часовой громилам-морпехам, что тащат
пулемет к нашим позициям.
- Ты кого братаном назвал, крыса позорная? - огрызается один из них. - Ты, щенок,
винтарь свой правильным концом держать научись, собака помойная!
- Не положено! Запретная зона! - часовой поднимает винтовку.
Сидим на палубе, спиной к стене какого-то обгоревшего дома. Смотрим бесплатный
спектакль. Нам психологическая разгрузка не положена. Морпехи рассыпаются по палубе,
сноровисто втыкают сошки в щебенку. Под прицелом частокола стволов конвоир отступает за
выступ пожарной колонки. Опускает ствол.
- Не положено, ребята. У меня приказ, - бормочет он почти жалобно.
- Мы тебе не ребята. Ты, салага, по пуле соскучился? - гремит бас здоровенного
сержанта в измудоханной осколками броне. - У меня приказ занять оборону. И я его выполню,
даже если придется пару таких крыс, как ты расстрелять! Понял?
- Сэр! Так точно, сэр! - орет, становясь смирно, конвоир.
- Еще раз вякнешь - прикажу расстрелять за нарушение субординации, - уже более
спокойно говорит сержант. - Встань там, и не мельтеши под ногами. Подойдешь ближе
двадцати метров - пеняй на себя, тут наша зона ответственности. Доложи своему командиру
- третий батальон второго полка морской пехоты занимает оборону согласно вводной.
- Есть, сэр! - часовой шустро отбегает назад и начинает бормотать под опущенным
бронестеклом. В отличие от нас он полностью экипирован.
Что- то знакомое чудится мне в голосе грозного сержанта. Я наблюдаю за тем, как двое
морпехов наполняют мешки быстротвердеющей пеной. Устанавливают пулемет.
Пристреливают к палубе сошки. Еще двое, пригибаясь, волокут ящик с картриджами. Со
стуком бросают его на бетон и ложатся чуть позади нас, выставив стволы из-за декоративных
деревьев, побитых пулями. Броня их, мимикрируя, сливается с серым рисунком тротуара. Пара
бойцов перебегают, таща за собой патроны к дробовику. Неполное отделение морской пехоты
деловито и быстро занимает оборону.
- Слышь, Француз? - лежа, поворачивает ко мне голову сержант. Лицевая пластина его
поднята. - А классно ты в атаку ходишь. Прямо идеальный морпех с охеренной мотивацией,
от которого пули отскакивают. Не иначе, роту тебе дадут за заслуги, как из дерьма выберешься.
Он скалится в широкой улыбке. Мать моя - Паркер! Уже сержант. Это его отделение.
- Ты тоже ничего, Парк, голос командный выработал, - отвечаю негромко, стараясь не
привлекать внимания часового.
- Это взводный мой. Капитан. Разведрота первого полка. - спохватываясь, представляю
Краева.
- Здравствуйте, сэр. Я Паркер. Командир отделения. Третий второго. Я этого засранца
знаю, - он кивает на меня.
Взводный рискует. Но делает вид, что все нормально. Кивает едва. "Недолго, сержант".
- Само собой, сэр! Вот, Француз, чуваки тебе барахла собрали, - он подвигает ко мне
ногой ящик с запасными картриджами. - Ты не дрейфь. Морская пехота своих не бросает.
Быстро разбираем подарки. Передаем по цепочке, прячем под комбезы. Сигареты, стимы,
шоколад, витамины. Кто-то сразу жадно запихивает сладкое в рот. С хавкой у нас туго - все,
что положено, и ни калорией больше. Стандартного рациона, по замыслу командования, вполне
достаточно. Тут не курорт. Стимы - это хорошо. Стимы - шанс уколоться после атаки, чтобы
не свихнуться к чертям. Жаль, с собой не пронести. Но хоть сегодня перебьемся.
- Давай еще стимов, Парк, - прошу я.
- Док, ко мне! Все стимы выгребай. Держи, Француз.
Я передаю пару упаковок взводному. Пару оставляю себе. Остальные передаю дальше.
- Кто из наших цел?
- Крамер тут, Гот. Коробочку нашу расколотили к херам. Рыжий с Топтуном в нашем
взводе, простыми сусликами. Нгаву и Мышь подпортили слегка, где-то по больничкам чалятся.
Трак тогда еще накрылся, когда ты мудака этого уделал. Со взвода человек с десяток осталось.
С других и того меньше - под корень выбило.
Крамер от пулемета поворачивает голову. Подмигивает мне. Уже капрал. Растет. Делаю
усилие, подмигиваю в ответ. Что-то щемит внутри, грозя прорваться слезами. Чушь какая.
Морпехи не плачут. Дьявол меня разбери, ради одного этого чувства стоит жить. Всем мудакам
назло. Какая-никакая - это моя семья. Родня. Другой нету у меня. Я снова часть гранитного
монолита. Море мне по колено.
- Вы что, действительно тут обосновались?
- Да ну, брось. Наши позиции метров сто впереди. Мы за вами сегодня ходим. Второй
волной. Взводный разрешил к тебе сползать. Нормальный чувак, из рядовых. Говорит, знает
тебя. Сало. Слыхал?
Киваю молча. Мир тесен. Гот подползает ко мне.
- Привет, садж. Как ты?
- Нормально, салага, - улыбаюсь.
- Ты это, садж... Ты не дрейфь... Мы это... - он мнется, не зная, что такого хорошего
сказать человеку, которого уже нет, - Ты классный чувак, садж, - наконец, рожает он, -
Ребята тебя уважали. У тебя потерь было меньше всех и к людям ты, как человек. Я бабу твою
видел. Зацепило ее. Сильно. В Марв ее отправили. Чуваки говорили - обгорела, как
головешка. Жалко. Классная телка...
Я не слушаю больше. Чернота накатывает изнутри. Не дает дышать. В глазах жжет. Кровь
грозит выплеснуть через стиснутые до боли кулаки. Не видно не зги - тараканы прозрачные
мельтешат перед глазами.
- Придурок ты и есть, Гот, - плюется Крамер. - Придурком и сдохнешь...
Больше я ничего не слышу. Чернота, клубясь, затапливает мозг. "Гребаная Империя!
Гребая бойня! Гребаная жизнь! Гребаные латино! Гребаный Император, мать его, козла
кривоногого" - бормочу, как во сне. И ослепительная боль смывает мысли. Я снова - комок
нервов, опущенных в кислоту. Угорь на раскаленной сковороде. Кусок кокса в глубинах домны.
Еще! Больше огня! Жарь, сука! Давай! Расплавь меня! Еще!
... Я открываю глаза. Вечереет. Саднит лицо. Костяшки кулаков сбиты до крови. Грязный
чехол на бронежилете располосован, сквозь прорехи проглядывают полоски металокерама.
Вокруг вжимаются в палубу остатки взвода. Лихорадочно нащупываю во внутреннем кармане
стим. На месте ли? Пуская слюни от ужаса, вонзаю толстую иглу прямо через рукав. Мир
обретает краски. Тупо сижу, раскачиваясь, как китайский болванчик. Оглядываюсь в поисках
взводного. Нет его нигде. Капеллан, пригибаясь, трусит к нам. Укрывается от снайперского
огня за покосившимся рекламным щитом.
- Помолимся, дети мои, - басит, вытаскивая крест поверх брони.
- Хрен тебе, святоша! - зло думаю я.
Боль крутит мои суставы. Выдавливает глаза из орбит. До хруста сводит мышцы живота.
Раскаленные капли падают с меня на палубу и поджигают высохшую живую изгородь. Я
выдыхаю пламя как маленький зеленый дракончик и рисую в воздухе узоры раскаленным
добела пальцем. Я смеюсь в голос и капеллан удивленно смотрит на меня, продолжая
размеренно читать.
- ...Да приидет Царствие Твое; Да будет воля Твоя и на земле, как на небе... - плывет
над припорошенными пылью касками.
У нас новый взводный. Второй по счету после Краева. Нудный ротный старшина из
инженерного батальона. Бывший, конечно. Что-то там у него с ревизией не срослось. Сидим,
лежим, стоим рядком вдоль улицы. Единственное требование конвоя - не менять места в
строю. Пинаем балду. Уже и обед миновал, а атаки все нет. Начинаю думать, что обойдется на
сегодня. А жаль. Я определенно начал сдвигаться с катушек - человеком я себя чувствую
только тогда, когда засыпаю и оказываюсь в нестрашном мультике, где можно вволю
порезвиться.
Сегодня что-то расшалились беспилотники. И бесшумные "Пираньи", и стремительные
грохочущие "Орланы", и увешанные ракетами "Грачи", все они мельтешат в высокой голубизне
крохотными серебристыми мальками, резвясь, иногда опускаются к самым крышам, глуша нас
грохотом и вновь кувыркаются в высоту, рисуя замысловатые послания инверсионными
следами. Впереди и левее нас часто и основательно бухает. Высокие дымные грибы растут из-за
крыш. Догадываюсь, что где-то прижали и теперь выбивают большую группу партизан.
Ниточки ракетных следов время от времени поднимаются к небу и очередной малек сплевывает
в ответ чем-нибудь гремучим, и тогда палуба под ногами подбрасывает наши задницы, а с
соседнего дома с грязным облупившимся фасадом дождем сыплются стекла.
Отделение пехотинцев сопровождает пеструю группу. В центре ее возвышается
улыбчивая штабная крыса-полуполковник из отдела по связям с общественностью. Холеная
морда его цветет в обаятельной дежурной улыбке, идеально подстриженная ниточка усов,
короткий образцовый ежик на голове, он как заправский экскурсовод показывает руками
туда-сюда, и сопровождающие его пестро одетые гражданские послушно крутят головами.
Журналисты. Кому-то еще интересно смотреть батальные репортажи с переднего края, сидя в
безопасном уюте домашнего кресла и взахлеб тыкать пальцем в голокуб - "Смотри, смотри -
этого убили. И еще одного! Смотри, как ракета пошла! Налей мне еще пива!".
Стрелки из отделения охраны окружили группу со всех сторон. По двое впереди и сзади,
по трое с флангов. Настороженно оглядывают окна через прицелы. Внимательно смотрят на нас
- сброд без брони и оружия, в бронежилетах, испрещенных пятнами заплат.
- Взвод, смирно! - подает команду взводный, когда полковник проходит мимо.
Увлеченный, он не удостаивает нас внимания.
- Дамы и господа, - он сверяется со своим электронным планшетом, - Вот в этом
здании еще два дня назад находился штаб партизанского отряда "Красные муравьи". Вот тут и
тут находились пулеметные точки. "Котята" - такие маленькие самоходные мины, пробрались
прямо на их совещание и уничтожили всех, кто там находился. А через полчаса морская пехота
- третий батальон второго полка, внезапной атакой с двух направлений окружил и уничтожил
потерявших управление партизан. Как видите, здание почти не пострадало. Имперская армия не
производит разрушений больше, чем это необходимо.
Он говорит, и сам себе верит. Рассказал бы я тебе, крыса, сколько разрушений производит
Имперская армия, да ты все равно не поверишь, говнюк. Этих данных нет в твоих коммюнике.
- Подполковник, а сколько партизан было уничтожено в результате атаки? -
спрашивает упитанный мужчина с круглым загорелым лицом.
Секундная заминка - гид сверяется с базой данных, недолго соображает, как
дипломатичнее ответить - сказать, что уничтожено много и поголовно - нельзя, сказать, что
отряд был небольшой и почти без боеприпасов - еще хуже, получается, морская пехота
убивает безоружных. Это не согласовывается со стратегией завоевания симпатий. Свист с небес
заканчивается грохотом взрыва. Снова дрожит палуба и сыплются сверху стеклянные
дождинки. На мгновенье улыбка подполковника становится резиновой, он быстрым взглядом
оценивает расстояние до зоны огня. Тревожно охают дамы. Подполковник вновь берет себя в
руки.
- Все в порядке, дамы и господа. Наша авиация производит точечные удары. Ситуация
под контролем. Отвечая на ваш вопрос, сэр, - до двух взводов живой силы было уничтожено.
Число сложивших оружие и взятых в плен сейчас уточняется, - улыбаясь, говорит он.
Группа деловито семенит дальше. Ч
...Закладка в соц.сетях
