Жанр: Научная фантастика
Ностальгия
...тко видно, как сержант Трюдо открыл ничем не
спровоцированный огонь по офицеру, повлекший его смерть. Ранее сержант Трюдо испытывал
неприязненные отношения к своему командиру, службой контроля зафиксировано несколько
конфликтов между ними. По заключениям психологов подсудимый склонен к конфликтным
ситуациям. Подлинность записей удостоверена технической службой суда. Решение на
передачу материалов дела в суд принято командиром батальона ввиду неопровержимости
собранных следователем улик. Предлагаю мерой наказания избрать расстрел. Члены суда,
высказывайтесь.
- Вопрос к подсудимому, ваша честь - говорит лейтенант, неприязненно глядя на меня.
- Задавайте, - разрешает председатель.
- Подсудимый, вы подтверждаете, что убили своего командира?
- Да, сэр, - я неловко поднимаюсь - стойка и наручники здорово мешают двигаться.
- Зачем вы это сделали?
- Не знаю, сэр, - я сама искренность. Я действительно не знаю, за что я грохнул эту
скотину. Или не помню. А в общем, один хрен - туда ему и дорога.
- Не знаете или не помните, сержант?
- Сэр, я только что из госпиталя. Я имя-то свое с трудом помню. Психи в моем котелке
так покопались, что себя в зеркале не сразу узнаю.
- Сержант, выбирайте выражения - вы в суде, - стучит молотком председатель.
- Извините, ваша честь, сэр, - механически отвечаю, одновременно представляя, где и в
какой позе видел я его суд и его самого.
- Вы перенесли травму? - допытывается лейтенант. Поворачивается к следователю, -
Сэр, пожалуйста, расскажите об обстоятельствах инцидента подробнее.
Следователь встает. Достает свой электронный планшет. Начинает рассказывать, как мы
отбивали атаку, как наемники прорвали фронт, как погиб ротный, как Бауэр кинул остатки роты
в контратаку и как мы попали под удар дружественной авиации. Зачитывает результаты
вскрытия тела лейтенанта, выдержки из моего диагноза, заключение госпитального психолога,
перечень процедур, что я перенес. Из его речи следует, что я вполне отдавал отчет в своих
действиях.
- Благодарю вас, сэр. Сержант, ваши преступные действия ничем не оправданы, - и
председателю, - Поддерживаю расстрел, ваша честь.
Председатель кивает. Смотрит на большие часы за моей стеной. Поворачивается к
сержанту.
- Ваше мнение, сержант?
- У меня вопрос к подсудимому, ваша честь.
Капитан снова смотрит на часы. Недовольно - график, кивает сержанту.
- Сержант Трюдо, скажите, по вашему мнению, приказ на контратаку, который отдал
лейтенант Бауэр, был верным?
- Он был абсолютно бессмысленным, сэр, - отвечаю спокойно. Офицеры переводят
удивленные взгляды с меня на сержанта. Председатель мрачнеет все больше.
- Тем не менее, вы его выполнили, - уточняет сержант.
- Да, сэр. К тому же выбора не было - нас перевели в режим "зомби".
Что- то мелькает в глазах сержанта.
- Это в деле не обозначено, - говорит он, глядя на следователя.
- Этот факт имел место, но не вошел в описательную часть ввиду того, что он не имеет
решающего значения для прояснения мотивов преступления, сэр.
Готов поклясться, что сержант с трудом сдержал ругательство.
- Как, по вашему, должен был поступить командир роты в сложившихся
обстоятельствах?
- Сержант, мы тут не для обсуждения вопросов тактики собрались, - резко говорит
председатель.
- Сэр, я в состав суда не просился. Меня назначили. И уж коли я тут, прошу разрешения
прояснить суть дела, - набычивается сержант.
- Продолжайте, - председатель откидывается на спинку кресла и препарирует
холодным взглядом своего строптивого помощника.
- Благодарю, ваша честь, сэр. Итак, сержант?
- В сложившихся условиях необходимо было сохранить остатки роты. Отойти под
прикрытием приданных БМП, перегруппировать силы и нанести авиационный удар. Затем
вновь занять прежние позиции. Оборонительная линия была растянута до предела, а приданные
средства оказались не готовы к огню поддержки ввиду нехватки боеприпасов. К тому же
батальон уже выслал нам на помощь резерв - более двух взводов.
- Тем не менее, исполняющий обязанности командира роты предпочел контратаку, да
еще включив режим "зомби", - задумчиво говорит сержант, - И что произошло дальше?
- Дальше мы выбили наемников и попали под удар своей авиации.
- Это был случайный удар? Сошедшая с курса бомба или что-то подобное?
- Это был ранее вызванный огонь поддержки, скорректированный до начала атаки.
Просто никто не удосужился внести поправку для авиации, - устало отвечаю я, - Бомберы
точно отработали.
- Сколько человек погибло при контратаке и при последующем авиаударе?
- Я не имею таких данных. Думаю, большая часть тех, кто шел в атаку. Мне просто
повезло.
- Ясно, - сержант думает о чем-то. Поднимает голову. В его глазах - понимание. Ну,
давай, сукин сын, покажи морпеховское братство.
- Сержант, в момент, когда лейтенант Бауэр получил смертельное ранение, ваша броня
была исправна?
- Никак нет, сэр. Броня не работала, сэр.
- Вы подтверждаете это, сэр? - интересуется сержант у следователя.
- На момент убийства лейтенанта Бауэра на его тактическом блоке метка сержанта
Трюдо отсутствовала. На момент эвакуации сержанта Трюдо его бронекостюм не работал.
Показания тактического блока сержанта Трюдо прервались за полчаса до смерти лейтенанта
Бауэра.
- Спасибо, сэр. Сержант, в момент гибели офицера вы были ранены?
- Да, сэр.
- Вы подтверждаете, сэр?
Следователь:
- Подтверждаю.
Физиономия председателя постепенно наливается пятнами на щеках. Он играет
желваками.
- Скажите, сержант, - в момент смерти офицера боевые действия еще велись?
- Я слышал выстрелы неподалеку, сэр.
- То есть, при отключенной броне и будучи раненым, вы не имели возможности увидеть
противника с достаточной дистанции?
- Нет, не имел.
- Какова была видимость в момент смерти офицера?
- Плохая. Сильное задымление, сэр.
- Следствие подтверждает?
- Подтверждаю, сэр.
- Не могли вы, скажем, находясь в заторможенном состоянии, увидеть за спиной
лейтенанта Бауэра противника и открыть по нему огонь в режиме ручного прицеливания?
- У меня была чужая винтовка, сэр. Броня не работала. Если я и мог стрелять, так только
вручную, сэр.
Сержант смотрит на меня внимательно. Кажется, даже не мигает. Куда он клонит?
- На вашем личном счету более шестидесяти противников. И более сорока - за
прошлую кампанию. В том числе есть убитые вами в рукопашном бою. Получается, вы
опытный боец, сержант?
- Получается так... сэр.
- Вы видели за спиной лейтенанта противника, сержант? Вы открыли огонь по
противнику и случайно зацепили офицера, стоящего на линии огня?
- Не помню. Я был контужен. Возможно, сэр.
- Вы СТРЕЛЯЛИ по противнику, сержант?
- Да, сэр. Стрелял, - говорю тихо.
- Вопросов больше не имею. Ваша честь, прошу квалифицировать смерть лейтенанта
Бауэра как неосторожное убийство.
- Поддерживаю, сэр - неожиданно встревает лейтенант-артиллерист. Все удивленно
смотрят на него. Он и сам, похоже, удивлен.
- Детский сад какой-то, - шипит себе под нос председатель, - Год дисциплинарного
батальона, первая категория, без права помилования.
Члены суда:
- Поддерживаю. Поддерживаю.
- Сержант Трюдо, вы приговариваетесь к прохождению службы в дисциплинарном
батальоне сроком на один год. На время пребывания в дисциплинарном батальоне вы
лишаетесь звания. Вам понятен приговор?
- Понятен, сэр.
Капитан бьет молотком так, что едва не ломает его.
- Конвой, увести арестованного. Следующий!
На ходу оглядываюсь. Ловлю взгляд сержанта. Грешным делом, я и сам теперь почти
уверен, что стрелял в партизана, а не в эту мразь. Спасибо тебе, братан. Даст бог, сочтемся.
Меня запирают в одну из клеток. Наручники не снимают. Капрал просит меня снять знаки
различия.
- Не положено, сэр, - словно извиняясь, говорит он.
Сижу в сырой полутьме, безучастно уставившись через прутья на некрашеную
коридорную стену. Туда-сюда продолжают водить арестованных. Да тут целый конвейер!
Поточное производство. Слышу знакомый голос. Показалось? Нет, точно знакомый.
- С арестованными говорить не положено, сэр, - говорит кому-то охранник.
- На положено член положен, - отвечает ему Гус, - Уйди с дороги, сынок, пока я тебе
твои яйца в уши не забил. Чего уставился? Сегодня там - завтра тут. Никто не застрахован.
Посторонись.
Часовой сдается. Оглядывается по сторонам.
- Только недолго, сэр. Ничего не передавать.
- Учи ученого... Ну что, Француз? Опять в говне по шею?
- И я рад тебя видеть, Гус, - улыбаюсь я.
- Штрафбат?
- Ага. Год первой категории.
- Это жопа, чувак, - резюмирует Гус.
- Я знаю, дружище.
- Бабу твою в два-два перевели. Железная девка.
- Цела хоть?
- Тьфу-тьфу. Твоих пораскидали, кто остался. Я их найду. И подругу твою тоже.
- Ей не говори. Просто привет передай, больше ничего не говори.
- Как будто сама не узнает. На вот, пригодится, - он достает из-за пазухи блок сигарет и
сует сквозь решетку.
- Я же не курю.
- Бери, там все курят. Пригодится. - и часовому, - Ты не видел ничего, понял?
- Понял...
- Спасибо, что забежал, Гус.
- Да все путем будет, Француз. Ты везучий, сукин сын. Может и выберешься.
- Удачи тебе, Эрнесто.
- И тебе семь футов, амиго...
2
Времена, когда свежеиспеченных штрафников, приучая к новому для них статусу,
неделями держали стоя по колено в ледяной воде в бетонном колодце - карцере, канули в
лету. Больше никаких издевательств и насилия над личностью. Не в прифронтовой полосе, это
точно.
- Значит так, солдат, - втолковывает мне усталый топ-сержант в возрасте, - Забудь,
кем ты был раньше. Все свои заслуги и звания - забудь. Удаль свою и дурь - тоже. Кем ты
был? Морпехом? Тем более прижми задницу. Тут все равны. Как перед богом. Отлучка без
разрешения командира далее пятидесяти метров от расположения наказывается болью. Свыше
ста метров - автоматически. Драки, неуставные отношения, крамольные речи - болью.
Невыполнение распоряжения - болью. Нерадивость по службе - болью. Чтобы ты перестал
ухмыляться, дружище, я покажу, что такое боль.
Сержант щелкает кнопками на небольшом пульте на рукаве своей брони.
- Присядь-ка, солдат, - требует он и тычет пальцем в рукав.
Жгучая лава окутывает меня со всех сторон. Я вдыхаю воздух, но вместо него в легкие
течет расплавленный свинец. Боль разрывает меня на кусочки. Расчленяет тело. Раскладывает
по полочкам мои органы. Трещат от огня пересохшие кости. Я в океане огня. В сердце звезды.
Я горю внутри и снаружи и никак не могу сгореть полностью, осыпаясь пеплом, я снова
поднимаюсь во плоти, чтобы снова окутаться пламенем. Нет мыслей. Нет воли. Только боль.
Вселенский ужас внутри. Тело - пучки раскаленных добела струн. Вой раскаленного ветра в
ушах. Белый свет врывается в глаза ледяным потоком. Я с хлюпаньем втягиваю живительный
воздух, прерывая вой. Дрожат ноги. Горит грудь. В глазах красное мельтешение. Я судорожно
дышу, скорчившись на стуле.
- Теперь понятно, что я имел ввиду, солдат?
- Так точно, сэр! - я неуклюже вытягиваюсь смирно.
- Ты станешь идеальным солдатом. Ты выучишь устав назубок и без всяких там
гипноштучек. Ты будешь в бой ходить так, что твои друзья-морпехи обоссутся от зависти.
- Так точно, сэр!
- Остальное тебе взводный расскажет. Твой командир взвода - рядовой Краев. Третий
взвод роты "Альфа". По плацу направо, третья палатка - столовая. Найдешь командира там.
Сейчас как раз обед по распорядку. Двигай.
- Есть, сэр!
- У нас тут все передвижения только бегом, - говорит топ мне вдогонку.
Плац - просто выровненная вручную и посыпанная щебенкой и кирпичной крошкой
грунтовая площадка. На бегу представляю, сколько усилий приложили штрафники, чтобы
обустроить среди развалин свой временный лагерь. Края плаца выровнены, как по ниточке.
Палатки натянуты так, что не найти и морщинки. Ни соринки кругом. И никаких ожидаемых
вышек с охраной. Хотя зачем они? Наши "пауки" - универсальные штучки. Сержант только
что продемонстрировал мне, на что они способны. Строй сосредоточенных бойцов без оружия
пересекает плац с другой стороны. Останавливается у столовой. По одному бойцы исчезают
внутри. Дождавшись, пока последний окажется внутри, вхожу следом. Три длинных стола,
окруженные легкими складными лавками. Бойцы чинно сидят и дожидаются, пока дежурные по
столу раскидают по пластиковым мискам хавку - брикеты универсального полевого рациона.
Потом складывают руки перед собой, как примерные детишки и начинают читать молитву.
Комбинезоны у всех потрепанные, но чистые и выглаженные, словно только что из прачечной.
Отмечаю численность отделений - пять-шесть человек, не больше. Что-то не нравится мне в
этой арифметике. Все сосредоточенно смотрят в столешницу перед собой.
"Отче наш, сущий на небесах! да святится имя Твое;
Да приидет Царствие Твое;
Да будет воля Твоя и на земле, как на небе;
Хлеб наш насущный дай нам на сей день;
И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;
И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.
Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки.
Благослови, Господи Императора нашего, Вооруженные силы его и всех, кто служит в
них. Аминь!" - несется негромкий размеренный хор.
Я внутренне содрогаюсь. Это вовсе не та молитва, что мы, заблудшие во тьме мятежные
хищные волки, духи смерти, читаем каждое утро. Представляю, как буду бормотать трижды в
день эту овечью чушь для слабаков и снова зябко повожу плечами. "...ОРУЖИЕ
НЕСПОСОБНО ЖАЛЕТЬ И СОМНЕВАТЬСЯ. И С ЭТОЙ МЫСЛЬЮ ПРЕДСТАЮ Я ПЕРЕД
ГОСПОДОМ НАШИМ..." - звучит у меня внутри. Господь в представлении моем что-то
абстрактное и великое, не имеющее ясного лица и чем-то напоминающее Императора.
- Не нравится молитва, рядовой? - обращается ко мне штрафник с крайнего стола.
Бывший офицер, как пить дать.
- Никак нет, сэр! - чеканю.
- Я твой командир взвода. Будешь в первом отделении. Садись за мой стол, солдат.
- Есть, сэр! - так непривычно обращаться к рядовому как к начальнику. Придется
привыкнуть - тут все рядовые, кроме командира роты и его заместителя.
После обеда взводный провожает меня в мою палатку.
- Это ваша койка, солдат - говорит мне Краев, указывая на легкое парусиновое изделие
со скатанным к изголовью грубым одеялом.
- Ясно, сэр.
- Порядок в тумбочке должен быть идеальным. Щетка и зубная паста слева, бритвенный
гель и мыло - справа на верхней полке. Устав и документы для изучения - на средней полке,
устав сверху. Принадлежности для ухода за одеждой и обувью - на нижней, причем щетки
справа. Снаряженный ранец - в изголовье под койкой.
- Понятно, сэр!
- Вот еще что, солдат.
- Слушаю, сэр!
- У тебя первая категория. Это значит - без права помилования. Никакого искупления
кровью. Значит - весь срок. Не вздумай соскочить. Если кончаешь жизнь самоубийством -
умирает все твое отделение. Если нерадиво относишься к своим обязанностям - сначала
наказывают тебя. Повторное нарушение - страдает все отделение. Свыкнись с этим. За тобой
будут наблюдать в десять глаз. И ты сам наблюдай, коли жизнь дорога.
- Ясно, сэр!
- Порядок у нас простой. Один день - работы в расположении, изучение устава,
строевая подготовка и так далее по распорядку. Один день - участие в боевых действиях. Это
означает, что сутки мы сидим в окопах на переднем крае, и когда приходит нужда, получаем
оружие и идем в атаку. В режиме "зомби", естественно. Так что откосить не получится.
- Понятно, сэр! - облизываю пересохшие губы.
- Друзей тут нет. Только командиры или сослуживцы. Невыполнение приказа
автоматически влечет наказание болью. Топ-сержант уже показывал тебе, что это значит?
- Так точно.
- Если командир не наказывает тебя, наказывают его. Или подразделение. Тебе придется
стать идеальным солдатом, рядовой. По-другому тут не бывает.
- Ясно, сэр. Рядовой просит разрешения задать вопрос, сэр! - я вновь начинаю
чувствовать себя салагой в "чистилище". Казалось, навсегда забытое состояние.
- Задавайте.
- Есть ли шанс у идеального солдата выжить, сэр?
- Как у всех. В бою все одинаковы. Все идут в атаку. Так что смерть тут - лотерея.
- Ясно, сэр.
- Получи у моего заместителя свое имущество. Через тридцать минут желаю видеть
твою койку, тумбочку и тебя самого в идеальном состоянии.
- Есть, сэр!
Командир взвода Краев слегка медлит. Оглядываясь, спрашивает тихо:
- Ты из морпехов?
- Так точно, сэр. Сержант, командир отделения. "Джульет"-три, четвертый второго, -
так же негромко отвечаю я.
- Я тоже из Корпуса. Капитан. Командир разведроты. Первый полк. Тут много наших.
Убийство?
- Неосторожное убийство офицера, сэр.
- Знаю я эти неосторожности, - усмехается бывший капитан, - Держись, морпех.
Может, и повезет тебе.
- Спасибо, сэр! - на мгновенье мне становится легче. Я не один тут такой.
Через полчаса от морпеховского братства не остается даже запаха. Я корчусь на земляной
палубе от разрывающей каждую клеточку тела боли. На первый раз - всего три секунды.
Рядовой Краев, командир взвода, находит заправку моей шконки не идеальной. А комбинезон
мой недостаточно выглаженным. В течение получаса сеанс повторяется трижды, пока я не
начинаю четче представлять образ идеального солдата. А потом в течение долгих четырех
часов я в составе взвода марширую по щебенке плаца, отрабатывая доселе незнакомые
строевые приемы. То и дело я падаю на палубу, разрываемый дикой болью. К вечеру я
непроизвольно сжимаюсь от страха уже при одном приближении командира.
- Ничего, братан, - шепчет мне перед отбоем сосед по кубрику. - Живут и здесь.
Привыкнешь. Я вот уже три месяца чалюсь.
Я молча киваю ему.
- Взвод... отбой! - я прыгаю в койку, словно в воду с горящего борта. Одеяла взмывают
над нами, как паруса, и саваном накрывают вытянувшиеся смирно тела.
Тропический дождь обрушивается на лагерь. Туго натянутая парусина полощет под
порывами ветра. Барабанный шум ливня над головой глушит слова команды.
- Молитву... начинай!
- Спаси, Господи, люди Твоя, и благослови достояние Твое... - гудит по палатке
монотонный хор идеальных солдат.
На следующий день после завтрака - строго по распорядку, рота бегом выдвигается на
передовую. Наш лагерь от нее недалеко - пара километров всего. Непривычная стальная каска
в матерчатом чехле основательно грузит шею. Пустые подсумки на разгрузке. Вместо брони -
легкий бронежилет, весь в заплатках. Занимаем позиции в наспех выдолбленных неглубоких
траншеях, перегораживающих улицу. Впереди, слева, сзади - сплошная пальба из легкого
оружия. Дома вокруг почти целы, лишь кое-где выбиты окна да стены пулями исщерблены -
Нью-Ресифи берут штурмом аккуратно. Авиацию и артподдержку применяют точечно. Город
просто нашпигован промышленными объектами, разрушать которые команды не было.
Пули поют над головами на разные голоса. Без брони и оружия чувствую себя как таракан
в будильнике. Во все глаза наблюдаю за соседями - если они выжили, получится и у меня.
Сидим в узкой неглубокой траншее на корточках, изо всех сил стараясь не высунуть макушку и
одновременно не испачкать спины в мокрой глине - потом придется долго и нудно
отстирывать комбез вручную. Пьем воду из фляг. Многие на полном серьезе молятся, склонив
головы и шепча с прикрытыми глазами. Жаль, я не научился общаться с богом, сейчас бы самое
время. Устав от бессмысленного ожидания, тихонько бормочу свое: "Я - морской пехотинец.
Я - оружие...". Сосед удивленно поднимает голову. Смотрит на меня непонимающе. Будто я в
сияющий храм во время проповеди на "Томми" въехал. Потом осмысленное выражение
появляется в его тусклых глазах. "...Я не рассуждаю и не сомневаюсь, потому что оружие
неспособно рассуждать и сомневаться" - начинает он шептать вслед за мной. Сидящий за ним
навостряет уши. "... Моя семья - корпус. Меня нельзя убить, ибо за мной встают братья мои, и
корпус продолжает жить, и пока жив корпус - жив и я..." - через минуту уже несколько
человек вокруг меня негромко декламируют заклинание силы. Я говорю и говорю, и привычная
уверенность входит в меня, и я снова не один, со мной Корпус, и значит, я действительно буду
жить вечно, и сейчас, как никогда, мне хочется верить в это, и я верую всей душой, как никогда
ранее. "...И с этой мыслью предстаю я перед господом нашим. Аминь!" - звук затихает в
сырой глинистой дыре. Мы удивленно переглядываемся.
- Я Крест, - представляется сосед. - Первый третьего.
- Француз. Третий второго.
- Не надейся, Француз, тут обычная халява не пролезет. Лучше молиться. Вроде
помогает. Тут мы все у Бога на разделочном столе. Кого выберет - того и в котел. Конкретное
чистилище. Будешь молиться искренне - бывает Он слышит. И тогда пронесет нелегкая.
Именно так, чувак. - морпех снова опускает голову. Глаза его вновь тускнеют, будто
высыхают. Через минуту вижу, как его губы снова начинают беззвучно шевелиться.
Закрываю глаза. Молитва на ум не идет. Видимо, я еще не в той кондиции. Пытаюсь
вспомнить что-нибудь хорошее. Стараюсь абстрагироваться от грохота пулемета из соседнего
здания. Вспоминаю, как Ника кормила меня с рук какой-то полусырой дрянью и заливисто
смеялась, когда я выталкивал корм языком. Ее солоноватые губы. Жаркое дыхание. Мысли
плавно перескакивают на Шармилу. Как странно, я по-прежнему не ощущаю ее частью себя.
Понимаю умом, что долбанные психи вычистили мою черепушку. Выхолостили меня, как
мясного кабана. Но сделать ничего не могу. Потому что не знаю - что. Вынуждаю себя
вспомнить нашу последнюю ночь в Марве. Вновь обнимаю ее за изящные бедра. Собираю
губами крошки бисквита с ее коленей, касаясь шелковистой кожи. И понимаю вдруг, что думаю
о Шар по привычке. Как будто назло себе. Или им. Им - кукловодам, что подвесили меня на
невидимых лесках. Прошлое не вернуть никогда. И никогда мне уже не испытать такого
неземного кайфа, как в те дни. Даже если чувства ушли, я бы все отдал, чтобы насладиться
музыкой ее тела еще раз. А может, это я себя обманываю. Не будет ничего, если воспринимать
Шар просто как сексуальную бабенку. Такое не повторяется. Такое бывает только раз. Как в
бреду, вспоминаю, как разговаривал с Шармилой в госпитале. А может, я и был в бреду. И не
было никакой Шармилы. В том бреду она сидела рядом, положив руки на колени, и пристально,
без улыбки, смотрела мне в глаза. А я рассказывал ей о встрече с ее отцом. Даже описал, как он
выглядит. Странно, Шар даже не удивилась тогда. Просто сказала - да, это он. У него именно
такой шрам на левом виске. И больше мы ни о чем не говорили. Просто молчали, прикрыв
глаза. У меня еще голова сильно кружилась, и я боялся, что меня при ней стошнит. Я понимаю,
что Шар приходила прощаться. А все же - было ли это? Или это такой же бред съехавшего с
катушек контуженного, как и мои похождения в Косте? При упоминании Косты де Сауипе
сразу и отчетливо вижу женщину по колено в воде, безуспешно пытающуюся поднести подарок
богине моря.
"Вводная! Вводная! Выдвигаемся!" - доносится справа. Звук двоится, похожий на
многоголосое эхо. Приближается ко мне. Меня толкают. Открываю глаза. "Вводная!
Выдвигаемся" - говорит мне сосед - Крест. Я киваю и передаю сообщение дальше по
цепочке. Поднимаюсь и семеню вслед за всеми.
Длинной змеей мы тянемся трусцой, сгорбив плечи и втянув головы, огибая дом.
- Быстрее! - кричит, высовываясь из-за угла, ротный - капитан Дэвидсон, - Темп!
Командиры взводов тычками и криками подгоняют свою паству. Длиннющая нелепая
многоножка быстро перебирает конечностями в ботинках на шнуровке. Пули от невидимого
пулеметчика выбивают искры из мостовой. Многоножка идет зигзагами, тело ее скомкивается,
рвется, освободившиеся конечности бросаются за спасительную стену.
Выбежав из-за угла, еще успеваю заметить обычный армейский грузовик у тротуара
напротив и сержанта Гейбла возле него в сопровождении нескольких пехотинцев. И тут же
меня бросает в уже узнаваемое состояния сна наяву, двумерного мультика без теней, в котором
я играю главного героя. Нет никаких чувств, кроме сосредоточенного внимания и желания
выполнить порученное дело лучше всех. Я готов расталкивать локтями и рвать зубами массовку
впереди, что задерживает получение оружия, но невидимая веревочка внутри цепко держит
меня, направляя мою энергию в нужное русло. Я не знаю, откуда мне это известно, и нет у меня
никакого желания вдумываться в это - вперед, скорее, но в голове уже пульсирует незримая
граница, которую я должен достигнуть быстрее всех. Я знаю, что я буду делать и как. Рубеж
атаки отпечатан в мозгу призрачными контурами зданий. Жажда крови сводит скулы. Ноздри
трепещут, вбирая влажный пыльный воздух, пахнущий пороховыми газами. Я торопливо
распихиваю по подсумкам магазины и гранаты, что подает мне из грузовика бронированная
фигура с мутным неразличимым лицом. Пристегиваю штык-нож к стволу. Уже на бегу
вставляю лопатку в заплечный чехол. Дикое нетерпение, граничащее с азартом, подгоняет меня.
Ноги сами приносят меня к позициям взвода. Откуда-то я знаю, что это именно мой взвод, хотя
все лица мультяшных людей мутны и одинаковы. И бормотание невидимого режиссера в
наушнике переговорника под каской позволяет нам перейти к следующему этапу - выйти на
рубеж атаки, и мы в нетерпении скачем по избитой палубе, неохотно приседая на колено,
пропуская напарника вперед, и я точно знаю - единственно правило в этой увлекательной игре
без правил - слушаться режиссера. Он выше нас. Наш рефери. Футбольный тренер. Отец и
мать. Господь Бог. Его шепот воспринимается не ушами - сердцем, я скриплю зубами, чтобы
не завыть от восторга, когда слышу его голос, и тело движется само по себе, без моего участия,
стремясь угодить гласу с небес. И само падает на замусоренную палубу, узрев знакомый
пейзаж. Палуба пахнет камнем. Гарью. Пылью. Собачьей шерстью. Потом. Старыми
ботинками. Машинным маслом. Я кручу головой, ожидая, да когда же эти соседние взводы
выйдут на рубеж! Шепчу в нетерпении, подгоняя их. Безликая фигура рядом со мной
содрогается и тычется носом в бетон. Каска глухо звякает о палубу. Красивая красная лужица
натекает с простреленной головы. Ноздри мои заполняет восхитительный зап
...Закладка в соц.сетях
