Жанр: Научная фантастика
Ностальгия
...ительными кругами.
Откуда- то летят заранее припасенные бутылки с зажигательной смесью. Несколько
гвардейцев и прижатых к ним демонстрантов вспыхивают живыми факелами. Звериный вой
заживо горящих существ быстро обрывается -толпа рвет оцепление и затаптывает упавших
насмерть. Рассеянных, проглоченных живым потоком гвардейцев терзают на части. Живой вал
стремительно накатывает на нас. Миг - и нас сомнет, закружит, порвет этой всесокрушающей
силой.
- Взвод, огонь! - командует взводный, и мир проглатывается зеленоватым свечением
прицельной панорамы. Все мысли, страхи, сомнения отключаются, словно в голове щелкнули
выключателем.
Мы открываем огонь в упор, почти касаясь стволами тел, лицо к лицу, не целясь,
очередями. Дульные вспышки поджигают одежду, высокоскоростные пули с сочным
чмоканием прошибают горячие тела, частички разлетающейся плоти брызжут во все стороны,
мы едва успеваем сделать шаг назад и примкнуть следующий магазин, раненых практически
нет, перекрестный огонь крошит людей в фарш, трупы громоздятся перед нами, толпа
перехлестывает через них неудержимой волной и толкает нас в ноги упавшими телами. Мы -
сила, не слабее той, что нам противостоит, мы - Корпус, мы сделаны из железа, нас
невозможно убить. Мы стоим почти плечо к плечу, мне передаются вибрация от выстрелов
рядом стоящего Трака, его автоматический дробовик разворачивает кряжистую фигуру силой
огромной отдачи, каждый его выстрел прорубает перед ним просеку, которую тут же
заполняют живые, картечь вышибает из тел огромные куски, отрывает руки и головы. Где-то
слева гулко долбит от бедра непрерывной очередью Крамер. Мы отбрасываем магазин за
магазином, мы окутаны дымкой, под ногами скользко от крови и сами мы - словно ожившие
чудища из детских страшилок - все в крови и брызгах плоти. Кажется, мы стреляем целую
вечность, и когда я вгоняю в винтовку очередной магазин, я вдруг замечаю, что передо мной
никого нет. Мы выкрошили авангард, остальная толпа отхлынула и сейчас рассеивается по
переулкам, разнося страшную весть о побоище.
- Третье отделение - прекратить огонь! - кричу я в ларингофон.
- Взвод - прекратить огонь! - спустя пару секунд доносится голос взводного.
Мы с трудом выныриваем из боевого режима, прицельная панорама больше не
гипнотизирует нас, мы опускаем стволы и удивленно оглядываемся на дело рук своих. Хочется
сесть на палубу, но палубы нет - мы по колено в фарше из изувеченных тел вперемежку с
оторванными конечностями. Так и бредем к машинам, волоча ноги, словно в болоте. Отвык я от
этих дел. Даже на Форварде такого не видел. Больше всего боюсь, что наблюю сейчас прямо
себе в шлем за закрытым стеклом. Краем глаза замечаю торчащий из кармана мертвеца
коммуникатор. Механически нагибаюсь, сую его в набедренный карман. Обхожу мычащее
нечто в дымящейся броне национальной гвардии. Бывший человек еще жив каким-то чудом, он
раскачивается, сидя на палубе, бронеперчатки слетели с его рук, и сами руки - черные
головешки с сочащимися розовым трещинами. Автодоктор определяет, что мне хреново, и я
ощущаю легкий укол под лопатку. Через несколько секунд звенящая тишина накатывает на
меня и я начинаю чувствовать, как играют под кожей мои мышцы. Каждая в отдельности. Я
чертовски крутая машинка! Во мне столько всего наверчено! И поди ж ты - все работает, как
часы. Сердце ритмично стучит, большой отлаженный насос, гонит кровь по трубам, печень
чистит эту самую кровь от всякой дряни, желудок пуст и готов к приему пищи, к наполнению
меня новыми силами. Автодоктор явно перестарался. Я бреду и бреду себе, не обращая
внимания на многоголосый вой раненых за спиной, я равнодушен, как Будда, я посматриваю по
сторонам, проверяя, чтобы мои "лоси" не отставали, и балдею при этом - до чего же она
классная штука, эта дурь.
Нам навстречу сыплются с машин стаи нациков, они бегут - стволы наперевес,
поднимают и переворачивают тела своих, и скотовозы тоже тут, им много придется поработать,
но груз будет уже другим, вот и медики подкатили, много медиков, им тоже достанется, они
тащат носилки, на нас оглядываются на бегу, отворачиваются, снова оглядываются, не могут
отвести взгляд, такие мы - земноводные ангелы смерти, что бредут, не поднимая ног, все
черно-красные - с ног до головы. И пятна белых лиц за тысячами зеркальных окон смотрят на
нас с окрестных башен, их взгляды скрещиваются на нас сотнями прицельных лазеров, свербят
нам спины. Под прицелами этих взглядов мы усаживаемся на броню, пачкая зеленые борта
красными полосами. Никто ничего не говорит. Оглядываюсь. Мои все на месте.
- К отметке восемь. Взвод, вперед, - командует лейтенант.
Коробочки под нами раздувают юбки и поднимаются над палубой. Броня вибрирует от
гула движков. Площадь Трех вокзалов вздрагивает и уплывает назад.
... Я ЗАКАЛЕН И РЕШИТЕЛЕН... Я ХОЗЯИН СУДЬБЫ СВОЕЙ... Я РОЖДЕН, ЧТОБЫ
УБИВАТЬ... Я ДОЛЖЕН УБИТЬ ВРАГА РАНЬШЕ, ЧЕМ ОН УБЬЕТ МЕНЯ... ПРИ ВИДЕ
ВРАГА НЕТ ЖАЛОСТИ В ДУШЕ МОЕЙ, И НЕТ В НЕЙ СОМНЕНИЙ И СТРАХА...
29
Целые сутки мы торчим в холле какого-то отеля, с комфортом расположившись среди
ковров и вьющихся по стенам растений, пьем пиво, спим да бегаем в гальюн мимо хмурого
портье. Нам дают отдохнуть. Нам это не помешает, все это понимают. Мы вроде бы как герои,
мы не отступили, мы выполнили приказ, но почему-то приказа о поощрении нет. Не
увеличиваются и наши личные счета. Командование как бы забыло про наш маленький бой.
"Действия взвода признаны правильными" - вот и все комментарии. Батальонный псих
прибывает с набором переносного оборудования, по очереди одевает нам на головы обручи и
чего-то колдует над клавиатурой. Впервые за все время службы взводный проходит процедуры
вместе с нами, с черной костью. На этот раз никакого кайфа. Легкое покалывание в висках, в
голове становится тепло, и все. "Следующий" - говорит псих.
Жители узнают нас на улицах, теперь они отличают морскую пехоту от прочих,
наводнивших город родов войск. Но цветов нам больше не бросают. Голоролик ужасного из-за
помех качества, снятый оппозицией у площади Трех вокзалов, где мы выступаем в главной
роли, транслировали через подпольную станцию. Станцию быстро накрыли, но свое дело он
сделал - мы теперь знамениты. И вроде все нормально, мы такие, какими нас сделали, и мы
против ничего не имели, мы просто показали, что наша репутация отмороженных убийц,
цепных свирепых псов - не просто пиар. Мы такие, какие мы есть и мы не забиваем голову
всякой фигней, объясняя на пресс-конференциях зачем мы тут и во имя чего мы стреляем.
Корпус просто выполняет приказы. И мы горды своей исполнительностью, и своей
свирепостью, и на таких как мы и держится Империя, но вот внутри погано, словно обделался
на званом приеме, и даже после сеанса у "психа" где-то глубоко остается смутное ощущение
чего-то забытого, что постоянно ускользает, стоит тебе сосредоточиться и попытаться
вспомнить.
Комбат навещает нас, выслушивает рапорт взводного. Мы вскакиваем, кто в чем, тянемся
смирно, он жестом отпускает нас, мы снова валимся, кто куда. Взводный своего добился. Его
"Лоси" теперь на слуху. К его гордости, нас теперь даже называют "кровожадные лоси". Он
держится так, словно в одиночку город взял. Слава наша сомнительна, но, по крайней мере,
строевые морпехи перестали за глаза звать нас пенсионерами. Штабные и охрана из штабного
взвода сопровождают комбата. Среди них О'Хара, у нее своя работа, она что-то спрашивает у
ребят, улыбается, где она - там кружок внимательных мужиков, даже наши бой-бабы не
имеют к ней ничего и смеются вместе со всеми. Она что-то спрашивает, что-то рассказывает и
мне не слышно ни слова из моей берлоги между двумя монстрообразными креслами -
бормотание визора делает ее речь неразборчивой. Она постепенно проходит вдоль всего холла,
наконец, замечает меня. Вскакиваю.
- Сидите, сидите, сержант, - говорит мне О'Хара.
- Добрый день, мэм!
- Здравствуйте, Трюдо, - она присаживается на край широкого подлокотника, -
Говорят, ваше отделение отличилось?
- Можно и так сказать, мэм, - говорю, чтобы ответить хоть что-то. Не говорить же ей,
что меня до сих пор выворачивает, когда я вижу себя стоящим по колено в мясной массе.
Она смотрит на меня испытующе. Мягкая улыбка трогает ее губы.
- Я представляю, каково вам, сержант. Но вы выполнили приказ. Что бы про вас не
говорили - вы молодцы.
- Конечно, мэм, - отвечаю я болван болваном, думая про себя - "откуда тебе знать,
каково мне, дорогуша?".
- Я действительно знаю, что с вами происходит, Ивен, - говорит она совсем тихо, -
Это необходимые жертвы, поверьте.
Я никак не могу оторваться от ее бездонных глазищ. Я все еще не отошел от вчерашнего,
чувствую себя, словно после хорошей попойки, и присутствие О'Хара не возбуждает меня, как
раньше, словно я вижу ее во сне.
- Я верю... мэм. И все понимаю. Я проходил это на Форварде, мне проще, чем ребятам.
- Мы выполняем любые приказы, - говорит она, словно убеждая в этом саму себя.
- Конечно, мэм. Мы ведь морская пехота. Прирожденные убийцы. Нас этому и учили.
Так что все нормально.
Она качает головой, слушая мою чушь и глядя куда-то в дальний угол. Вряд ли она видит
там взводного, что-то увлеченно рассказывающего комбату. Уж больно ее взгляд рассеян.
- Ивен, что вы скажете, если я приглашу вас в бассейн после этой командировки? -
неожиданно говорит она.
- Скажу, что удивлен, мэм, - отвечаю я честно.
- Чем же?
- Вашим вниманием, мэм.
- Вниманием офицера? Это так необычно?
- Вашим вниманием, мэм, - повторяю я.
- Вы невозможны, Ивен.
- Какой есть, мэм.
- Так ваш ответ - нет?
- Мэм, я с удовольствием поучил бы вас плавать, даже если бы вы проявили ко мне
просто профессиональный интерес, - я надеюсь, что мой ответ звучит не слишком
двусмысленно.
- Тогда до встречи, Ивен. И постарайтесь не поломать мою успешную карьеру, обсуждая
с товарищами наш разговор, - она пружинисто поднимается, широко улыбаясь.
- Сделаю все, что в моих силах, мэм, - отвечаю в том же тоне.
Пока мы валяемся на мягких коврах и креслах, осажденные Латинские кварталы бьются
насмерть, отражая придуманное ими самими нападение. Эти гребаные революционеры,
незаметные дядечки с тихими проникновенными голосами - они своего добились. Гнусные и
безжалостные имперские оккупанты проводят геноцид среди выходцев из Латинской зоны.
Герои-мальчишки бросают бутылки с бензином в патрульные броневики национальной
гвардии. Толпа шпаны высыпает из всех щелей и добивает дубинками и ножами тех, кто
успевает выскочить. Разъяренная потерями Национальная гвардия отвечает огнем на поражение
по любому скоплению людей числом больше пяти. Малые беспилотники кружат между башен,
атакуют людей с оружием. Снайперы оппозиции гибнут десятками. "Мошки" обнаруживают
машины, набитые взрывчаткой, и их расстреливают до того, как они успевают нанести хоть
какой-то ущерб. Мы лучше подготовлены. И это наш город. Мы берем его под полный
контроль. Жители Зеркального организованы в дружины, они патрулируют свои дворы,
подъезды и подвалы в сопровождении вооруженной до зубов полиции. Сдуру появившихся вне
своего района латино частенько побивают до потери сознания - у всех в памяти недавние
взрывы, пожары, убийства и похищения. Кровь льется рекой. Латинские кварталы окружены
сплошной стеной колючих растяжек и блок-постов. Латинские кварталы превращены в гетто.
Тут больше нет людей - тут только изгои. Они и были изгоями, пришлыми иностранцами, ими
они и остались, только теперь у всех есть повод называть вещи своими именами и не стесняться
в выборе средств и выражений. Нация возмущена и сплочена, как никогда. Английская зона
испытывает небывалый экономический подъем. Заводы "Дюпон" работают на полную катушку.
Челноки едва успевают перевозить продукцию на орбитальные порты. Правительство Союза
демократических планет прислало Императору меморандум, в котором выражает
озабоченность эскалацией насилия на Шеридане, гибелью тысяч мирных жителей на нем, а так
же экономической блокадой Латинской зоны, вследствие чего миллионам граждан грозит
голод. Правительство Союза Демократических планет просит Императора разрешить ввоз в
Латинскую зону гуманитарной помощи - продовольствия, удобрений и мини-заводов по
производству сельхозоборудования. Правительство Союза Демократических планет выражает
уверенность, что здравый смысл и вера в общечеловеческие ценности помогут Земной Империи
разрешить кризис. Наши попивают пиво и лениво обсуждают эти и другие новости,
услышанные и увиденные по визору, по правительственному каналу. Я сижу и гадаю - откуда,
нахрен, взялся это самый Союз Демократических планет, из какой задницы он вылез и почему я
раньше о нем ничего не слышал? И почему бы старине Генриху просто не послать этих
гуманитарно-озабоченных туда, откуда они пришли?
Я оставляю отделение на Трака. Уединяюсь в дальнем уголке холла, за кадками с
широколистыми растениями, и достаю трофейный коммуникатор.
- Слушаю, офицер. - я смотрю на напряженное лицо своей бывшей - Лоры. Она явно
не может понять, кто с ней говорит.
- Лора, это Ивен, - говорю я, - Как у вас дела? Никто не пострадал?
- Ивен? - она облегченно вздыхает, - Я тебя не узнала. Ты меня напугал. Ты что,
снова в армии?
- В Корпусе, Лора. В Корпусе. Так у вас все в порядке?
- Ой, да какая разница - армия, корпус... У нас все хорошо. Полиции кругом много,
наш квартал беспорядки не задели. Так, пару окон выбили. Ивен, ты так неожиданно пропал.
Мари тебя вспоминала. Ходили даже слухи, что тебя посадили. У тебя все нормально?
- Были обстоятельства, теперь все хорошо. Деньги переведу в ближайшее время, -
говорю я. Тема денег на содержание дочери для моей бывшей - больная тема. Сколько бы я ей
не высылал, ей всегда мало, - Ты не можешь позвать Мари?
- Сейчас позову, - она мнется, кусает губы. Добавляет нерешительно, - Ты
поосторожнее там, ладно?
Сказать, что я удивлен - ничего не сказать. Отношения между мной и моей бывшей
женой трудно назвать теплыми. Все, что было когда-то между нами (а было ли?), давно
растворилось под напором ежедневной суеты. Хочу сказать какую-нибудь резкость на тему
того, что если меня убьют, Корпус выплатит пособие на содержание Мари, и что волноваться за
мою платежеспособность не надо. И тут же мне становится стыдно за дичь, что лезет в голову
- человек, может быть, от души беспокоится за меня, все же не чужие, а я думаю про нее черт
знает что.
- Ладно, - отвечаю я, - Ты тоже береги себя. Передавай привет своему Генри. У меня
времени мало, зови Мари.
- Сейчас. Удачи тебе... - она исчезает.
Пару минут сижу и разглядываю в кадре потолок ее квартиры.
- Привет, па! - изображение дергается и фокусируется на веселой мордашке дочери.
- Привет, солнышко! Опять перекрасила волосы?
- Фу, папа... Мне уже пятнадцать - ты не забыл? Я уже большая!
- Да уж вижу. Поди, и мальчика себе уже завела?
- А чего? У всех есть, пусть и у меня будет! Не хуже, чем у других! У него отец -
шишка в "Дюпоне", между прочим!
- Класс! - говорю я, - А его счет в банке проверяла? Мужики такие лгуны, так и
норовят пустить пыль в глаза. А у самих - карманы дырявые!
Мы смеемся. Мари здорово подтянулась за полгода, что мы не виделись. Настоящая
женщина. Даже не знаю, что ей сказать. Вот так скучаешь по человеку, а увидишь - и
сказать-то нечего. Остается глупо улыбаться да натужно вспоминать какие-нибудь новости.
- Не грузись, па. Все нормально у нас. Ты сам-то как? Говорили, тебя фараоны упекли.
- Солнце, что за выражение!
- Ой, да ладно, па...
- Мари, ты уже не пацанка в песочнице. Ты красивая молодая женщина. Веди себя
соответственно.
- Ладно, па. Извини. Я соскучилась. Ты что, снова в армии?
- Да, котенок. Так вышло. У меня все хорошо. Знаешь, я тоже соскучился. Даже не знаю,
о чем говорить-то с тобой. Большая ты стала. Взрослая совсем...
- А ты не можешь ко мне вырваться? - с надеждой спрашивает меня дочь, - Я тебя с
Вацлавом познакомлю. Он клевый, честно!
- Нет, котенок. Ты же видишь, что творится. А с Вацлавом - в другой раз. Будет
приставать - скажи, что папа у тебя в Морской пехоте. Придет и оторвет все лишнее.
- Ух ты! Ты морпех? Отпад! Па, а это вы черных уделали?! Круто вы их!
- Все, котенок, мне пора, - меня слегка коробит от того, как легко моя дочь говорит о
смерти десятков человек, я воровато оглядываюсь - нет ли начальства, - Я и так заболтался...
Я просто увидеть тебя хотел. И не болтай там попусту. Я люблю тебя, милая.
- Па, я тоже тебя люблю! Па, ты отпросись ко мне, ладно? - она шмыгает носом совсем
по-детски. Слезы у нее лежат недалеко, как у матери.
- Я постараюсь, милая. Пока!
- Пока! - Мари шлет мне воздушный поцелуй.
Несколько минут я тихо сижу, зажав коммуникатор между колен. Что ж я за
перекати-поле такое? Моя крошка Мари стала просто леди. Скоро выскочит замуж, а я так и
буду представлять ее карапузом, что любил прыгать на моих коленях и задавать глупые
вопросы.
Номер Ники долго не отвечает. Я сам не знаю, зачем звоню. Может быть, чтобы просто
успокоить свою совесть? Наконец, когда я уже отчаялся дозвониться, мужское лицо появляется
в кадре.
- Да, офицер? - говорит импозантная короткая бородка.
Я недоуменно смотрю на незнакомого человека. Панель коммуникатора подтверждает
правильность соединения.
- Нику Шкловски, пожалуйста, - говорю я, когда вежливое ожидание собеседника
становится невыносимым.
- Офицер, я юрист. Зачем вам понадобилась госпожа Шкловски?
"Вот гнида!" - думаю я. Не могла она нормального мужика подцепить, не этого
слизняка?
- Послушайте, юрист, вас не учили в детстве, что отвечать на звонок чужого
коммуникатора невежливо? - интересуюсь я неприязненно. С чего бы это мне растекаться
перед этим козлом в любезности?
- Ваш звонок носит официальный характер? - никак не сдается бородка. Бумажная сила
закона впаяна в него насмерть, она заменяет таким, как он, подкожный жир. Меня прикалывает
его уверенность в силе печатного слова. Уж я-то знаю цену этим параграфам. Сутки назад мы
навылет прострелили сразу десяток статей.
- Дай мне Нику, и быстро. Не заставляй меня приехать и отбить тебе внутренности.
Не дожидаясь, пока лицо адвокатишки примет официально-безразличное выражение,
добавляю негромким "сержантским" говорком:
- У нас в Морской пехоте не принято пугать. Уж если чего сказали - сделаем. Так вот,
гнида - пять секунд тебе - или ты зовешь Нику, или я сейчас приеду и ты сорок раз
поскользнешься и упадешь головой в унитаз.
Говорок действует. Он и не таких как ты, червяк, пронимает. Бородка исчезает.
- Дорогая, с тобой хотят поговорить. Представитель военных властей. Не говори ничего,
не посоветовавшись со мной, - слышу я далекий голос. Мысленно чертыхаюсь. Уж этот-то
сможет защитить мою кошку, даже не сомневайтесь. Любого, кто сдуру взломает его дверь, он
до смерти заговорит, зачитывая статьи Уголовного и Гражданского кодексов.
- Ты? - удивленно говорит Ника. При виде ее остро щемит в груди.
- Конечно я, кошка. А ты кого ждала? - отвечаю как можно более непринужденно.
Она немного нервно сглатывает. Справляется с собой.
- Как ты? - наконец, произносит она дежурную формулу, что обычно наговаривают при
встрече, не ожидая, в общем-то ответа, знакомые люди.
- Если тебя не затруднит, попроси своего бой-френда выйти и прикрыть за собой дверь.
Разговор в его присутствии напоминает мне разговор на свидании в тюрьме.
- Это не бой-френд, - тихо отвечает Ника, - Это мой жених, Серж. Он адвокат.
- Я догадался. И все же.
- Серж, милый, это личный звонок. Позволь, я поговорю с ним наедине.
Недовольное бурчание бородки глохнет вдали.
- Итак, - поворачивается ко мне Ника, - что ты хотел мне сообщить?
- Да брось ты этот тон, - досадливо говорю я. Меня злит, что я не могу начать разговор,
злит то, что Ника так отстранена, злит, что я не могу найти в ее лице ни одной знакомой
черточки, - Я просто волновался за тебя. В городе было неспокойно.
- Неспокойно? - ехидно говорит Ника, - Теперь это так называют? Да тут просто черт
знает что творилось! Трупы на улицах убрать было некому!
- Ты не пострадала?
- Я - нет. Благодаря Сержу. А ты, я вижу, снова в форме?
- Да. Призвали вот.
- Зачем ты звонишь, Ивен?
- Сам не знаю. Я очень волновался за тебя. Рад, что у тебя все хорошо. Теперь город под
контролем, можно не бояться.
- Да уж, я видела. Вчера по визору была любопытная трансляция. Меня чуть не
стошнило от вашего контроля, - неожиданно резко говорит Ника.
- Ника, это не тема для разговора. Скажи, у тебя действительно серьезно с этим...
адвокатом? - я говорю, и слова звучат до ужаса неубедительно. Фальшиво, что ли? Замечание
Ники больно царапнуло внутри.
- Поздновато ты спохватился, не находишь? - иронизирует она. Смотрит в сторону.
- Ника, у меня стандартный призывной контракт. Всего на год. Он освобождает меня от
уголовной ответственности. Все мои неприятности кончились. Мы можем начать все сначала.
Она молча смотрит мне в глаза. Задумчиво так.
- Ты изменился, Ивен. Помолодел. Ты на своем месте, верно?
- Ника, я серьезно.
- Я тоже. Не нужно было мне звонить, Ивен. В одну реку дважды не входят.
- Ника, не говори глупостей. Я люблю тебя! - слова мои падают в пустоту.
- Не звони мне больше, Ивен.
Изображение сворачивается. Вот так все просто. Стоит отпустить на минуту что-то свое,
близкое и родное, как его тут же подхватывают жадные влажные ручонки таких вот заботливых
успешных Сержей. Пока ты таскаешься с кучей железа на горбу и жрешь всякую калорийную
гадость из жестянки, они моют в лимонной воде пальцы, испачканные соком морских
деликатесов.
Мою меланхолию тревожит Трак.
- Садж, если ты закончил, дай игрушку, - просит он.
Надеюсь, он ничего не слышал. Отдаю ему коммуникатор. Возвращаюсь к своим.
Укладываюсь на спину под пальмой, подложив вещмешок под голову. Бормотание визора над
стойкой смешивается с ленивым говорком парней. По одному они потихоньку уходят
потрепаться с семьями. Надеюсь, они там не сболтнут лишнего, а то особисты из меня душу
вынут. Лежу, успокаивая себя, что, по крайней мере, у моих все в порядке. Как странно - я
продолжаю относить Нику к "своим". Крамер возвращается последним. Чернее тучи. Молча
протягивает мне коммуникатор.
- Херово, старик? - спрашиваю я.
Генрих кивает. Желваки его закаменели.
- Сдюжишь?
- Да хрена мне сделается, - он понимает мой жест, приборчик крошится в его лапах,
сыплется в зев утилизатора. Вот так бы и все наши трудности - раз - и в порошок...
Через неделю любые, даже хорошо организованные и массовые митинги стихают при
одном нашем появлении. Нас обходят далеко стороной, как зачумленных, наивные агитаторы
пытают удачу где угодно, только не среди нас, и никакая сволочь не пытается поджечь наши
коробочки. Матери пугают нами малышей. Мы отвечаем на оскорбление ударом приклада в
зубы и открываем огонь в ответ на брошенный камень. Морпехи из разных рот словно
соревнуются, кто больше настреляет. Мы как волки в овчарне, нас спустили с цепи и мы с
лихвой оправдываем свою репутацию безжалостных убийц. Мы расстаемся с иллюзиями, у
кого они еще были, и отбрасываем тормоза. Свобода убивать, пусть прикрытая официальной
необходимостью - все равно свобода. Зажатые в тиски жестокой дисциплины мы находим
себя в этой отдушине. Мы все немного съезжаем с катушек, я начинаю понимать это, когда
ловлю себя на мысли, что глядя на переходящего дорогу человека, непроизвольно считываю с
панорамы шлема данные о силе ветра и расстояние до цели. Именно до цели. Все, что двигается
в нашей зоне ответственности - просто цели. Психи сбиваются с ног, моют нам мозги так
часто, как могут, избавляя от ночных кошмаров, и мы спим, когда выпадет часок, счастливо,
как младенцы. И когда прицельная панорама переходит в боевой режим, наши головы
выключаются напрочь, мы просто станки для автоматического оружия, идеально
приспособленные для стрельбы из любого положения. Латино зовут нас синими собаками. Нам
такой пиар - только в кайф, мы такие и есть. Единственное, что нас напрягает - отсутствие
огневой поддержки. Дай нам волю, мы запрашивали бы поддержку ротного уровня по
нескольку раз за день. Но взводы тяжелого оружия максимум, что могут сейчас дать -
дымовую завесу из слезоточивого газа, да осветительные люстры ночью, что в темноте
смотрятся на своих парашютах посланцами пришельцев из космоса.
И вот мы уходим из Зеркального. Восседаем на броне, оглядываем с высоты вновь
оживленные улицы, разбитые машины уже убраны с тротуаров, пулевые щербины в стенах
домов спешно заделываются. Нацики все еще патрулируют улицы, и беспилотников в небе
между башнями хватает, но мы уже не нужны. Теперь тут справятся и без нас. Прохожие
оглядываются нам вслед, провожают машины долгими взглядами. То ли от них мне неуютно, то
ли просто настроение такое, но мне хорошо от того, что лицевая пластина опущена и мое лицо
невозможно разглядеть. Мы сделали все, что от нас требовалось, хотя ощущение внутри,
словно мы трахнули собственный город. По крайней мере, "они теперь свое место знают", как
выразился сегодня Паркер. Кого он имел ввиду - латино, или местное правительство, или еще
кого, я так и не понял. Мы все теперь избегаем говорить о том, что происходило в Зеркальном в
последние дни. Порядок навели, и точка. Кому надо, пусть выясняет подробности. Мне ни к
чему. Моим, судя по их лицам - тоже. Только взводный катит на головной машине с видом
победителя без страха и упрека - забрало поднято, гордый, несокрушимый, чисто выбритый,
литой - словом - кровь с коньяком. В принципе, неплохой мужик, хоть и мудак - думаю я.
Немного сдвинут на традициях, резьба у него крутая, но кто в Корпусе не режется? Или это на
меня так действуют скорый отдых и картины будущих оргий в Марве?
"Томми" рычит подо мной уверенно и привычно, все молчат, даже бормотание наушника
по ротному каналу стихло, благодушие постепенно охватывает меня и Зеркальный уплывает
назад огромным сияющим кораблем, оставляя в себе наши страхи
...Закладка в соц.сетях
