Жанр: Научная фантастика
Ностальгия
...оробки.
- Взвод, за мной! Шире шаг! - Сото резво трусит в сторону Латинских кварталов.
Взводный бежит рядом, придирчиво оглядывая строй.
Пробегаем мимо блок-поста. Нациков тут, оказывается - видимо-невидимо. Они везде -
вдоль стен, в арках домов, за низкими заграждениями, наспех созданными из пенного
наполнителя и колючих спиралей. От серой массы отделяются струйки и тянутся к нашим
взводам. Пристраиваются союзники и перед нами. Они легкобронированы и вооружены кто
винтовками, кто полицейскими дробовиками, вместо лопаток на разгрузках болтаются шоковые
дубинки и связки пластиковых наручников, в подсумках - шоковые гранаты, а в остальном -
пехота и пехота, разве что броня в боевом режиме не меняет рисунок, как у нас, подстраиваясь
под цвет окружающих стен. Низко над головой проносятся десятки механических стрекоз. Они
начинают изливать из себя невыносимо громкий голос, голос уносится вместе с ними,
возносится на верхние ярусы, отражается от стен. Стрекоз все больше, на бегу поворачиваю
голову, посмотреть, откуда они берутся - огромный камуфлированный грузовик с закрытым
кунгом, с направляющих на его крыше, как из улья, один за одним выстреливаются все новые
беспилотники.
"Внимание жителям Зеркального. Объявлено военное положение. Проводится акция по
идентификации граждан. Пожалуйста, оставайтесь в помещениях, где вас застала проверка. Не
пытайтесь выйти на улицу. Попытки несанкционированного передвижения до окончания
проверки будут пресекаться. Встаньте лицом ко входной двери и приготовьтесь к проверке
ваших контрольных чипов. Тем, у кого нет контрольных чипов, приготовить документы,
удостоверяющие личность и держать их в правой руке. Попытки неподчинения действиям
властей будут пресекаться. Повторяю...".
И слева, и справа от нас, а если поднять голову - то и над нами, по десяткам уровней
бегут тысячи вооруженных людей. Мы буквально наводнили город. Мы струимся по его
улицам и виадукам сплошной рекой. Латинские кварталы - перезревший гнойник. Мы
охватили гнойник плотным кольцом, мы лейкоциты, мы бросаемся в грязь, чтобы отщипнуть от
нее каждый по кусочку. Боевые машины различной принадлежности ползут позади нас и
перегораживают улицы, создавая дополнительный рубеж оцепления. Задранные вверх стволы
пулеметов таращатся на окна. Масштабы войсковой операции поражают даже непосвященных.
Император демонстрирует свою мощь так, что рубаха трещит на вздувшихся бицепсах.
Полоска на такблоке пересекается с отметкой нашего текущего положения. Мы на месте.
Разбегаемся в цепь поперек улицы, оружие поперек груди. Где-то за изгибом улицы волнами
нарастает шум людского прибоя. Латинскому кварталу, чтобы встать на уши, и спички
достаточно, а тут - такой шикарный повод... Стены уличного колодца, где мы стоим, уходят
ввысь, вершины башен, скрытые транспортными развязками и трубами пневмопоездов,
теряются в серой облачной дымке, из-за этого широченный проезд кажется мне узеньким
переулком. Встречные машины тормозят перед цепью нациков - те выстроились перед нами,
рука через локоть соседа, на сгибе прозрачные щиты, сержанты машут водителям светящимися
жезлами, сгоняя их к обочинам, затор постепенно растет и теряет строгость линий, машины
отчаянно сигналят, попав в ловушку, но уже не могут выбраться, зажатые сзади и с боков.
Через пару часов перед нами море разноцветных крыш, натыканных как попало. Нацики водят
сканерами по запястьям перепуганных людей, некоторых одевают в наручники и быстро
волокут сквозь наше оцепление к стоящим поодаль огроменным белым фургонам с решетками
вентиляции под крышей. Ну чем не фура для перевозки скота?! Интенсивность курсирования
туда-сюда все возрастает, только через наше отделение уже протащили человек десять, и
продолжают тащить все новых и новых. Гигантское сито начинает работать, пропуская через
себя людские тела. Мы выгребаем из Зеркального всю пену - латино без документов, или с
просроченным видом на жительство, без разрешения на работу, просто агрессивных или
крикливых не понять кого, или проявивших явное недовольство. Не хрена тут ворчать и права
качать. Кончилось ваше время, ублюдки. Нацики работают слаженно и быстро. Двое тащат
полную женщину с распущенными волосами. Женщина вырывается так, что два бойца едва
могут ее удержать. Она так мотает их, уцепившихся за ее локти, что их ноги вот-вот оторвутся
от земли. Она визгливо орет на всю улицу на незнакомом языке, частит так, что всякие
пуэрто-дьяболо-порра-форендо отскакивают от нас, словно пули. Она рвется из рук гвардейцев,
пожалевших на нее наручники, огромной сбесившейся коровой.
- По башке ее, суку, чтоб не дергалась - негромко советует нацикам кто-то из наших.
Калина, кажется.
- Вот кобыла, так кобыла. Лягнет - мало не покажется, - добавляет еще кто-то.
- Заткнуться всем, нахер! - обрываю я умника. Некогда мне миндальничать, мы не на
танцах.
- Трюдо! - вырастает за мной вездесущий Бауэр.
- Сэр!
- Трюдо, ты в городе, мать твою, отставить выражения, гражданские кругом! - шипит
взводный.
- Есть, сэр! Разрешите доложить, сэр! Сержант уточняет, что это не гражданские, сэр!
Это выблядки, сэр! Мы от них этот самый город чистим, сэр! - я изображаю самую крутую
стойку смирно, на какую только способен.
- Трюдо, штраф пять процентов от оклада!
- Есть пять процентов, сэр!
- В расположении города приказываю отдавать приказы в корректной форме!
- Так точно, сэр! - четко отвечаю я и добавляю про себя: "мудило ты гребаный!".
События развиваются. Миллион с чем-то "мошек" клубится над провонявшими мочой
проездами с перевернутыми мусорными контейнерами. "Мошки" лезут во все щели, влетают в
квартиры, обследуют лестничные марши и чердаки, проникают в подвалы. "Мошки"
считывают показания контрольных чипов и сигнализируют, где этих чипов нету. "Мошки"
находят спрятанное оружие и наркотики. "Мошки" - наши маленькие вездесущие стукачи -
безнаказанные и неуловимые. Они наводят нациков на все злачное, что смогли обнаружить,
тактические компьютеры перемалывают терабайты данных, базы данных растут и от обилия
целей сходят с ума такблоки. Национальные гвардейцы муравьиными колоннами вливаются в
недра башен. Вышибают двери выстрелами из дробовиков. Закидывают внутрь гранаты с
парализующим дымом. То и дело выволакивают назад еще дергающихся или уже обмякших,
попробовавших шоковой дубинки, людей с ногами, волочащимися по земле. Переполненные
фургоны для скота один за одним отваливают от нашей цепи. Интересно, куда они тащат свой
груз? Втайне надеюсь, что просто топят в море. Судя по тому, сколько мы тут торчим и на
сколько продвинулись нацики, стоять нам тут еще ой как долго... То и дело где-то далеко
хлопают подствольники. Взрывов не слышно - где-то пускают дым для успокоения толпы.
Шум людского прибоя за поворотом то стихает, то нарастает снова, но нам он - до лампочки,
дойдет очередь и дотуда, да и улица перед нами так забита машинами, что добраться до
оцепления можно только прыгая по крышам. Полоса машин перед нами - естественная полоса
препятствий. Так мы думали. И прикалывались, глядя, как гвардейцы зачем-то раскатывают
впереди спирали колючки и пристреливают к палубе массивные наклонные опоры.
Относительно мирно мы стоим до самого вечера. Все идет в штатном порядке, нас даже
отпускают по одному из отделения перекусить сухпаем в сторонке, даже временные нужники
установили. Стрекозы все летают меж башен и все говорят, говорят, хотя за целый день их речи
не выучили наизусть только глухонемые. Мы уже немного расслабились, уверовали в то, что
вот так, как сейчас, час за часом, мы будем сжимать кольцо оцепления, а нацики так и будут
постепенно выцеживать из башен всякий мусор, и так мы и вычистим по-тихому этот гнойник.
Но около девятнадцати часов разогретая до кипятка толпа перехлестывает через перекресток
между Семидесятой и Трест-авеню и катится в нашу сторону, собирая в кучу и переворачивая
легковушки на своем пути.
26
- Мы хотим, чтобы к нам относились как к людям!! - орет в мегафон мужичонка,
забравшийся на крышу автомобиля.
- ГА-А-А!!! - отвечает толпа. Машины, казавшиеся нам непреодолимым препятствием,
ползут под натиском людской волны, как детские погремушки.
- Мы хотим жить по-человечески! - надрывается мужичонка. Просто не верится, как
его плюгавенькая фигурка с копной кудрявых волос может извергать из себя такой мощный
звук.
- ГА-А-А-А!!!
- Мы против насилия в любой его форме!!! Наша демонстрация - мирный призыв к тем,
кто хочет уничтожить нас, как народ!!! Мы хотим быть услышанными!!!
- ГА-А-А!! - толпа крушит легковушки, демонстрируя гуманистические устремления и
единство с оратором.
- Наш народ, народ Шеридана - неделим. Мы хотим справедливости!
- ГА-А-А-А!!!
Национальные гвардейцы стекаются в сплошной барьер. Национальные гвардейцы
опускают щиты. Национальные гвардейцы выставляю перед собой стволы. Среди них тоже
много резервистов, это чувствуется, подготовка, что ли у них хромает, и на первый взгляд этого
не заметить, но опытный служака различит некоторую нервозность в рядах. Напряжение растет
так ощутимо, что кажется, еще миг, и воздух треснет, словно сухой холст. На лицо Крамера
страшно смотреть - его просто перекосило от ненависти, просто какая-то оскаленная маска со
стеклянными глазами вместо лица. Не дожидаясь, пока вмешается автодоктор, даю команду его
такблоку на легкую инъекцию дури. Не хватало еще, чтобы он тут пальбу без команды устроил.
- Сомкнуть ряды! Штыки - примкнуть! Броню - в боевой режим!
Слитное позвякивание цепляемых на стволы штык-ножей. В век, когда орбитальные
бомберы могут раскатать в пыль половину планеты за половину часа, наши старые добрые
колюще-режущие анахронизмы все еще в ходу. Лицевая пластина опускается, отсекая звуки.
Только пощелкивание радара да такблок редко пикает, привлекая внимание к изменению
оперативной обстановки. Он так изрисован разноцветием меток, что впору писать с него
абстрактные картины.
- Мы хотим быть свободными! Мы требуем соблюдения наших гражданских прав!! Мы
хотим свободы!!
Как же, гражданских прав... Права не работать и сидеть на социальном пособии за счет
наших налогов. Права загаживать все вокруг и жить, как все, не прилагая к этому никаких
усилий... Свободы... Свободы делать, что вздумается, не делая взамен то, что положено. Так и
сидели бы в своем боготраханном Тринидаде, и жрали бы свою свободу горстями, чего сюда-то
приперлись?
- Нам запрещают говорить на нашем языке. Это наш язык - язык нашего народа! Мы не
желаем говорить на чужом языке!! Народ нельзя заставить замолчать!!
Это переходит все границы. Руки чешутся снять этого пидора хорошей очередью.
Заявились сюда, плодятся, как тараканы, да еще и по-ихнему изволь их обслуживать!! Когда мы
жили на Новом Торонто, мать не пыталась объясниться в магазинах по-чешски. Хотя с
соседями и общалась на родном языке. Вне своего квартала она говорила только на
общеимперском. "Мы пришли в чужой дом. Надо уважать гостеприимных хозяев" - так она
говорила мне в детстве. Мамаши обезьян, что беснуются сейчас перед нами, были заняты чем
угодно, только не воспитанием своих отпрысков. Понятие вежливости к хозяевам дома для них
- пустой звук. Скажи им это - они назовут тебя шовинистом, или имперским прихвостнем,
или еще как, но их скудные мозги отказываются принимать очевидные истины. Они - всюду
дома, и в квартирах, и на улицах, и на свалках. Их дом - там, где они сейчас. И они тащат с
собой свой уклад, не обращая внимания на окружающих. Свобода для них - не пустой звук.
Свобода для них - это возможность жить, как нравиться, плодиться, не раздумывая, и гадить,
где приспичит. Черт меня побери, почему нацики не стреляют?
Оскаленные морды все ближе. Они уже что-то скандируют по-своему, потрясая кулаками.
Все эти свои "ли-бер-тад" и прочее. Не понимаю ни слова из их галиматьи. Толпа заводится все
больше. В руках у многих мирных демонстрантов толстые плети обрезиненного кабеля -
импровизированная резиновая дубинка, и обрезки водопроводных труб. Мирная демонстрация
накатывается на нас, словно прибой из клыков и когтей. Беспилотники орут над самыми
головами: "Передвижение граждан несанкционировано. Массовое мероприятие
несанкционировано. Во избежание насилия немедленно остановитесь, поднимите руки и сядьте
на землю!". Толпу это только заводит.
- Солдаты - вы служите преступной власти! Мы - ваши братья! Мы выражаем свою
волю! Это мирная демонстрация! - надрывается плюгавый дирижер.
Видал я в гробу таких родственников. Кровь стучит в ушах. Мирная демонстрация
накатывается на заграждения. Мирные демонстранты накидывают на колючие спирали
лохмотья и приминают их своими телами. Мирные демонстранты орудуют ломами,
выворачивая опоры заграждений. У мирных демонстрантов в первых рядах морды замотаны в
мокрые тряпки, чтобы газ на них меньше действовал. Они так близко, что акустические
усилители шлемов доносят до нас команды их невидимых командиров, их сержантов и
лейтенантов. Они слитно кричат что-то, и мирные демонстранты передают их крики по
цепочке. Замотанные рожи выталкивают вперед из своих рядов женщин.
- Мы хотим, чтобы нас услышали. Мы мирные люди! Среди нас женщины!! Солдаты!
Братья! Дайте нам пройти! - еще гремит голос оратора, но уже "аванте, аванте!" - мирные
демонстранты устремляются в атаку.
Слитный залп из подствольников. И еще один. И еще. Словно хлопушки на карнавале,
дымные хлопки покрывают все - воздух, замусоренную палубу, толпу людей на ней. Тяжелый
дым стелется волнами, призраки проступают из него, они накатываются на цепь нациков,
мирные жители, они обрушивают на поднятые навстречу щиты свои дубинки и трубы, они
валятся в дым, топчут упавших, бегут по их телам, стремясь вырваться из ядовитой пелены,
нацики держат строй, прогибаются под суровым натиском, но держат, еще минута, и страшное
давление разорвет, разметает их цепь, мы делаем пять шагов вперед и упираемся плечами в их
тела, создаем живые упоры. Ярость бродит в нас, секунда - и мы поднимем тут все на штыки,
но газ валит уже и самых наглухо закупоренных и крепких, и они снопами валятся нам под
ноги, и через пару минут вся улица - как огромное задымленное поле боя, заваленное телами и
искореженными машинами. И мы делимся на первый-второй, закидываем винтовки за спину и
вместе с гвардейцами начинаем таскать бесчувственные, пузырящиеся слюной и с мокрыми
штанами, тела, складывать их в фургоны почти штабелями. Я надеюсь, что тот, кому повезет
подобрать ублюдка-оратора, догадается от души пнуть его между ног.
К нацикам подходит подкрепление и муравьиные колонны вновь штурмуют башни.
Ротный - крутой служака, бронзовые яйца. Когда-то, как и я, он тоже был на Форварде,
правда, во втором составе. Еще рядовым. Бойца он чувствует печенкой, этого у него не отнять.
Обычно, слова доброго из него не выжмешь. Но сегодня он щедр необычайно.
- Третий взвод - молодцом! Благодарю за службу! - приходит циркулярное сообщение
по ротному каналу.
Мы все, кто у полевой кухни, с пластиковым котелком в руках, кто в отдыхающей смене,
сидя на замусоренной бетонной палубе, спина к стене, кто в карауле, все мы разгибаемся и как
один выдыхаем - "Служу Императору!". Мелочь, а приятно. Приятно от того, что твое
напряжение сил, выкладывание на полную катушку не прошли незамеченными. Приятно само
по себе - тебя оценили, приятно с прицелом на будущее - благодарность командира, плюс в
послужном списке, несколько кредитов премии к окладу.
Сидеть, вытянув ноги, и ничего не делать - очень необычное занятие. Позволяю себе
отдохнуть и даже вдремнуть часок, сидя на тротуаре на подложенном под зад пончо. Так чуток
помягче. Отделение чистит перышки, кто ест, кто спит, кто с оружием возится. Нгава бдит в
карауле, расхаживает чуть поодаль вдоль улицы. Его очередь. Где-то далеко впереди -
оцепление, за сутки оно продвинулось в глубины Латинских кварталов. Мы теперь как бы в
тылу, только скотовозы, тяжело гудя, продолжают сновать мимо нас туда-сюда, развозят
добычу. Мы уже знаем, что задержанных увозят во временные фильтрационные лагеря,
разбитые на побережье, в восьмидесяти километрах к югу от Зеркального. Мы будем балдеть
еще часа четыре, пока не придет наша очередь сменить первый взвод. Море времени, хватит и
выспаться и за жизнь потрепаться. Сидим тихо, даже взводный угомонился, спит, завернувшись
в пончо и подложив под голову походный ранец. Редкие прохожие стали появляться, этот район
очищен, город постепенно оживает, не может он вечно так сидеть, поджав хвост, и вот уже
тянутся в открывшиеся магазины первые, самые смелые, домохозяйки, косятся опасливо,
по-быстрому обходят нас по другой стороне улицы. Тут все чужие, и те, кого увезли, и те, кто
остался, и мы не расслабляемся - Нгава внимательно смотрит вокруг - мало ли - швырнут
гранату, или бутылку с кислотой, или просто камень бросят. Но пока тихо. То ли народ не
отошел от шока, когда двери квартир вылетали под ударами картечи, то ли в отсутствие самых
крикливых запал стал не тот. Маленькая девочка, совсем крошка, шлепает одна-одинешенька.
Нгава косится на нее недоуменно, не знает, что предпринять. Вроде не должен никого пускать,
но этот карапуз - как его остановишь? И вокруг никого. Девочка подходит к сидящему у
стены Крамеру. Генрих разложил на коленях, поверх расстеленной нательной рубахи, детали
разобранного М6, любовно протирает их, чистит специальной щеточкой из комплекта ЗИПа.
Девочка стоит в двух шажках от него, пялит черные глазки, не решаясь подойти ближе. Во все
глаза смотрит за руками Крамера, он совершает совершенно немыслимые для нее действия,
собирая из металлических козявок и загогулин что-то черное и большое.
- Дядя, а ты пушку делаешь? - наконец изрекает дитя.
Мы все замолкаем, откладываем стволы и ложки, во все глаза наблюдая за пулеметчиком.
Верзила Генрих угрюмо сопит из-под открытого забрала. Не отвечает, продолжая собирать
пулемет.
- Дядя, а ты злой? - снова спрашивает ребенок, - Ты не будешь на меня кричать?
- Крам, поговори с ребенком, от тебя не убудет, - смеется Трак, - Ты, может, ее
папаше черепушку намедни проломил, прояви уважение.
- Моего папу черные дяди забрали. Они такие стра-а-а-шные!! - девочка сделала
круглые глазенки и подняла руки, изображая что-то неведомо-ужасное.
- Наверное, твой папа вел себя нехорошо? - снова смеется Трак.
- Мой папа хороший! - возражает девочка и садится на корточки, - Мой папа на
стройке работает, он сильный.
Ребенок смешно картавит, не выговаривая буквы. Уже все наши проснулись, уселись у
стены, трут глаза. Крамер молча собирает пулемет.
- Тебя как зовут, девочка? - спрашиваю я.
- Сильви. А тебя?
- Меня Ивен. Сильви, а где твоя мама? - меньше всего я хочу услышать, что маму тоже
забрали злые дяди.
- Мама в магазине. Мама сказала, что не хочет зубы на полку положить. Дядя Ивен, а
зачем зубки на полку класть?
- Твоя мама пошутила, Сильви. Взрослые так иногда шутят, - я начинаю понимать, что
многие здешние сидят по домам не меньше недели, боясь высунуться на улицу.
Революционным массам все равно кого грабить и насиловать в процессе борьбы за всеобщее
равенство.
- Ты покажешь, где мама? - спрашиваю я.
- Садж, да шугануть ее, пока черные не набежали, - вмешивается Калина, - А то будет
нам карнавал.
Я тяжело смотрю на него. Ничего не говорю. Калина затыкается. Все вокруг молчат.
- Ты страшный, дядя Ивен, - произносит девочка, пугаясь моего лица, и вскакивает на
ноги, - Я тебя боюсь. Мама говорит, нельзя со страшными дядями говорить.
Девочка улепетывает со всех ног, не слушая моих уговоров остановиться. Не решаюсь
двинуться с места, чтобы не перепугать ее окончательно.
- Вот адово отродье, - сплевывает Калина.
Молодая женщина выбегает из-за угла. Бежит навстречу девочке. Нгава вскидывает
винтовку - "Стой!". Женщина останавливается, затравленно глядя, как мчится к ней
всхлипывающий ребенок. Под прицелом делает медленный шаг навстречу дочери.
Подхватывает ее на руки. Одной рукой держа сумку, неуклюже тащит девочку прочь. Длинные
черные волосы растрепались, обвили ее шею.
- А ну стой! - гремит Крамер.
Женщина обреченно замирает. Девочка уже довольно тяжела для нее, она никак не может
удержать ее одной рукой. Крамер тяжело надвигается на нее с пулеметом в одной руке, с
вещмешком в другой. Ребенок отчаянно цепляется за шею матери, сползая вниз.
- На вот, возьми, - Крамер ставит пулемет на сошки и достает из вещмешка
трехдневную упаковку сухпая, - Чего уставилась? Поставь ребенка-то, дура, уронишь!
Он сует сухпай в ее сумку, сразу ставшую похожей на обожравшуюся жабу из
упаковочного полиэтилена.
- Иди, чего встала-то! - прикрикивает Крамер на онемевшую женщину. Та очухивается
от оцепенения и исчезает, волоча дочь за руку.
Под взглядами отделения Крамер усаживается на место, вытягивает ноги и закрывает
глаза.
- А сам теперь чего жрать будешь? - интересуется Калина.
Крамер молчит. Я роюсь в вещмешке. Достаю свой сухпай. Отламываю суточный паек.
Кидаю на колени Крамеру.
- Держи, Крам, - Трак присоединяется ко мне. И Паркер. И Мышь. И Кол.
- Вы чего, поохренели все? - недоумевает Крамер, глядя на кучу жратвы рядом с
собой, - Я этот сухпай у старшины зажилил.
Мы дружно хохочем. Над пустой замусоренной улицей наш смех звучит жутковато. Люди
через улицу опасливо косятся на наш гогот.
- Калина, ко мне! - приказываю я.
- Здесь, садж...
- Я тебе не садж. Я тебе "сэр", рядовой.
- Так точно, сэр! Виноват, сэр! - вытягивается Калина.
- Ты базар фильтруй, морпех, - говорю я, - Мы, может, к завтрему положим тут всех к
херам, но только как приказ выйдет. А пока чахни в тряпочку, и рот без команды не открывай,
пока я тебе вентиляции в пасти не добавил, понял? Иди, Нгаву смени. Две смены стоишь.
- Есть, сэр! - скуластая рожа Калины - как подрумяненный пирог, скулы горят
пятнами гневного румянца.
Нас срывают "в ружье" через час. Выспались, называется. На площади Трех вокзалов
между пятьдесят пятой и шестьдесят восьмой, на нашем уровне - очередной
несанкционированный митинг. Взлетаем на броню и мчимся по полупустым улицам. Слава
богу, гражданских машин очень мало, они успевают прижаться к обочине, пропуская колонну.
Площадь Трех вокзалов - сплошное, шевелящееся людское море. Двойная цепь
Национальной гвардии - тонкая черная нить, отделяющая море от нас. Выстраиваем машины в
ряд поперек улицы. Бежим со всех сторон - наш взвод, и парни из другой роты, гадая, почему
нацики до сих пор не закидали все вокруг газом. Строимся в цепь. Подпираем гвардейцев.
"Мошки" траслируют картинки. Бог ты мой! Тут и дети, и женщины! Какого хрена им тут
надо? Или у кого-то совсем голову от рвения свело - путать в разборки детей? Теперь
понятно, почему нацики выжидают.
Толпа уже разогрета. Где-то орет очередной дирижер, заводя толпу идиотскими
призывами. Горящие глаза. Гневные лица. Разъяренные женщины вцепляются в забрала
национальных гвардейцев, поднимают их, лезут скрюченными пальцами в глаза, в рот. Те
мотают головами, не в силах помешать, руки за ремни, локти сцеплены с соседями. Вторая
цепь, как может, помогает товарищам, тычет дубинками поверх их плеч, остужая пыл самых
шустрых, но уже видно - долго оцеплению не продержаться. Вот-вот толпа начнет свои
колебания вперед-назад, прорвет цепь, размечет нас и устремится вперед, растекаясь по улицам
и круша все на своем пути. Последствия таких народных гуляний мы видели, когда въезжали в
Зеркальный. Мы примыкаем штыки и берем винтовки наизготовку. Где-то там, в
Северо-Западном округе, живет с моей бывшей моя дочь. В центре города - квартира Ники.
Мне до смерти не хочется представлять, что с ними будет, если эта разъяренная шваль ворвется
в город.
Цепь дрожит под напором толпы. Гвардейцы в центре делают шажок назад. Еще чуть-чуть
- и еще шажок. Их теснят, медленно, по сантиметру, но теснят. На бубуканье стрекоз над
головами никто не обращает внимания. Так, шумовой фон. Мало ли, чего там говорят имперцы.
- Нас не считают за людей, у нас нет никаких прав, мы не можем найти работу! -
надрывается откуда-то усиленный динамиками голос. Дирижеры хорошо подготовились к
спектаклю. - И теперь нас выгоняют из наших жилищ, на верную смерть, на смерть от голода!
Мы говорим - нам не нужно ничего, кроме справедливости! Мы говорим - мы хотим
равноправия! Мы говорим - долой имперскую диктатуру. Мы говорим - да здравствует
демократия и всеобщее равенство! Скажем "нет" нечеловеческому отношению. Мы - люди!
- НЕ-Е-Т! - выдыхает толпа, - Л-Ю-У-ДИ!!
Еще шажок. Еще несколько сантиметров назад. Где-то хрипит задыхающийся человек.
Давление в толпе таково, что уже невозможно вздохнуть полной грудью.
- Скажем "нет"...
- НЕ-Е-ЕТ!
- ... скажем...
- НЕ-Е-Е-ЕТ!
Далеко сзади, расставленные через каждые двадцать метров, командиры групп оппозиции
кричат: "Вперед, и-и-и-и-раз! И-и-и-и-раз!". И людская масса раз за разом качается вперед,
подталкивает и подталкивает себя в мясорубку, подчиняясь неумолимым законам толпы.
Нацики держатся из последних сил. Стрекозы распыляют над краем толпы невидимую взвесь.
Вдохнув ее, человек становится все более и более апатичным, ему становится все по барабану,
он тупо стоит и хлопает глазами, пока через минут двадцать его не сморит сон. Нам надо
продержаться еще чуть-чуть. Но дирижеры не дают нам такой возможности. У них свой
сценарий. По нему мы убийцы и народ возмущен имперским произволом. Кто-то из толпы
кидает петарду. Та рвется под ногами с глухим хлопком. Еще никто ничего не понял, а уже
невидимый снайпер из окна башни, раз за разом выпускает в людскую массу пули из
бесшумной винтовки. Брызги от разлетающихся голов летят на соседей, стиснутые телами,
мертвые висят среди живых, доводя их до осатанения. "Уби-и-и-л-и-и" - истошно кричат
женщины.
- БРАТЬЯ - НАС УБИВАЮТ! ДОЛОЙ ИМПЕРСКИХ ОККУПАНТОВ!
- ГА-А-А-А-А!!! - толпа мгновенно переходит в состояние безумия, ярость растекается
от трупов стрем
...Закладка в соц.сетях
