Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...или Джилберт переключил Людвига на повтор. Как бы то ни было, Джилберт
по меньшей мере сотни раз прослушал одно и то же. Лаборант застал его в
трансе. Глаза его были открыты, но казались незрячими, тело одеревенело.
Ничего не изменилось и тогда, когда Людвига отключили. Джилберту уже ничем
нельзя было помочь.
Что же произошло? Мы, вероятно, должны были предвидеть последствия
содеянного, но ведь все мы задним умом крепки. Это легче легкого. А
получилось как раз то, о чем я говорил вначале. Если композитор, этот
кустарь-одиночка, может сочинить мотив, способный на несколько дней
завладеть вашим умом, то какой же эффект должна была произвести Абсолютная
мелодия, которую искал Джилберт! Представим на минуту, что она действительно
существует — впрочем, я этого не утверждаю. В таком случае нервные связи,
обеспечивающие механизмы памяти, замкнулись бы в кольцо, по которому,
вытеснив все, вечно кружилась бы одна и та же мелодия. Любые навязчивые
мотивчики оказались бы пустяком в сравнении с нею. Утвердившись, она
нарушила бы волновую электростатическую активность мозга, это физическое
проявление сознания. И — конец всему! Именно это и случилось с Джилбертом.
Его пробовали лечить по-всякому, даже шоковой терапией. Бесполезно.
Порочный круг образовался, и разорвать его оказалось невозможным. Джилберт
потерял всякое представление об окружающем мире. Жизнь его поддерживают,
вводя в вену питательный раствор. Он совершенно недвижим и не реагирует на
внешние раздражители. Но, говорят, иногда он как-то странно дергается,
словно бы отбивает такт...
Боюсь, что он безнадежен, но не берусь судить, ужасна ли такая участь
или, наоборот, ему следует позавидовать. Быть может, в известном смысле он
обрел ту абсолютную, идеальную реальность, о которой вечно толкуют философы
и о которой в свое время говорил Платон. Кто знает? Иногда я и сам
задумываюсь над тем, что же собой представляла эта чертова мелодия, и готов
пожалеть, что не услышал ее. А вдруг все-таки можно избегнуть страшной
участи Джилберта? Вспомните, ведь Улисс слушал пение сирен, и это сошло ему
с рук... Но теперь-то уже все пропало, ничего не поделаешь.
— Этого я и ждал, — насмешливо произнес Чарли Уиллис. — Разумеется,
аппарат взорвался или стряслось еще что-нибудь в этом роде... И, конечно,
совершенно невозможно проверить ваш рассказ.
Гарри взглянул на него, следуя лучшей актерской традиции — скорее со
скорбью, нежели с раздражением.
— Аппарат оставался совершенно неповрежденным, — строго сказал он. --
А затем произошла одна из тех историй, которые способны довести меня до
белого каления. Как я мог так прошляпить! Видите ли, я настолько увлекся
опытами Джилберта, что здорово подзапустил дела фирмы. Джилберт сильно
просрочил платежи. Когда в бухгалтерии узнали, что с ним стряслось, меры
были приняты незамедлительно. Я как раз отлучился на несколько дней по
другому делу, и знаете, что они натворили за это время? Протолкнули иск
через суд и наложили лапу на все имущество Джилберта! А это, разумеется,
означало демонтаж Людвига. Когда я снова увидел беднягу, он уже был грудой
никому не нужного лома. И все из-за нескольких фунтов. Я даже разрыдался.
— В этом я не сомневаюсь, — сказал Эрик Мэйн. — Но вы забыли, что
следует сводить концы с концами. Что в таком случае произошло с помощником
Джилберта? Он сунулся в лабораторию, когда эта штука работала на всю
катушку. Почему же она не поймала в свои сети и его? Тут-то вы и оплошали,
Гарри!
Г. Первис, эсквайр, сделал паузу. Но лишь для того, чтобы допить пиво и
молча протянуть кружку Дрю.
— Вот как! — сказал он. — Значит, перекрестный допрос? Я счел такие
подробности не заслуживающими внимания. Но именно из-за этого несчастного
лаборанта я так и не смог составить ни малейшего представления о мелодии.
Видите ли, помощник Джилберта был первоклассным техником, но ничем не мог
помочь ему при настройке Людвига. Он человек, начисто лишенный музыкального
слуха. Для него Абсолютная мелодия — что вопли мартовских котов на садовой
стене.
Больше вопросов не последовало. Думаю, всем хотелось побыть наедине со
своими мыслями. Наступило долгое и грустное молчание. Когда оно кончилось, в
"Белом олене" потекла обычная жизнь. Но и после этого прошло, как я заметил,
добрых десять минут, прежде чем Чарли вновь принялся насвистывать "Песенку о
качелях".
Last-modified: Fri, 11 Aug 2000 19:41:23 GMT
Артур Кларк. Одержимые
Перевод А. Чапковского
Источник: А.Кларк, Космическая одиссея 2001 года. Сборник науч.-фант.
произведений. М., "Мир", 1970.
OCR & Spellcheck: Aslan Frunze
И вот солнце сверкнуло так близко, что вихрь радиации оттеснил Стаю
назад, в черную космическую ночь. Ближе не подступиться — потоки света,
которые носили ее от звезды к звезде, не давали приблизиться к источнику.
Если Стая не найдет планету и не укроется в ее тени, ей придется — в
который раз! — покинуть только что найденную солнечную систему.
Уже шесть остывших планет были открыты и оставлены Стаей. Эти планеты
либо были так холодны, что на органическую жизнь не оставалось и надежды,
либо населялись существами, совершенно непригодными для Стаи. Если уж Стая
решила выжить, ей надо было найти таких же хозяев, какие остались на ее
далекой, обреченной планете. Миллионы лет назад Стая взлетела к звездам на
сверкающих лучах своего взорвавшегося солнца. Но воспоминания о потерянной
родине по-прежнему были пронзительны и ярки — боль, которой не суждено
стихнуть.
Впереди, окруженная мерцающим ореолом, показалась планета. Тончайшими
органами чувств, обостренными годами бесконечных странствий, Стая потянулась
к ней, достигла и нашла пригодной для обитания.
Как только черный диск планеты заслонил солнце, свирепый ураган
радиации стих. Под действием гравитации Стая свободно падала до внешнего
пояса атмосферы. Когда-то, при первых посадках на планеты, Стая чуть было не
погибла, но теперь она научилась сжимать тончайшую ткань своего тела в
крохотный, плотно сбитый комок — невероятное искусство, достигнутое ценой
бесконечных упражнений. Понемногу ее скорость падала, пока, наконец, Стая не
повисла между небом и землей.
Долгие годы Стая плавала от полюса к полюсу на ветрах стратосферы, а
беззвучные залпы зари гнали ее на запад, прочь от поднимающегося солнца. И
всюду она замечала жизнь, но нигде — разум. Обитатели планеты ползали,
летали, прыгали, но никто из них не мог ни говорить, ни строить. Возможно,
через десять миллионов лет здесь и появятся существа, которыми Стая сможет
завладеть и управлять, пока же ничто не говорило об этом. Стая не могла даже
предположить, какой из бесчисленных организмов, обитавших на планете,
унаследует будущее, а без такого хозяина она была ничем — обычная схема
электрических зарядов, матрица порядка и самосознания в хаосе Вселенной.
Сама Стая не могла управлять материей, но, овладев сознанием живых существ,
она приобретала неограниченные возможности.
Планета уже не однажды изучалась космическими пришельцами, но столь
острая необходимость в этом возникла впервые. Стая находилась перед
мучительным выбором: она могла вновь начать изматывающие скитания в надежде
отыскать наконец лучшую планету, а могла и остаться здесь, ожидая появления
пригодной для ее целей расы.
Подобно стелющемуся в тени туману витала она в воздухе, послушная воле
изменчивых ветров, невидимкой проплывала над неуклюжими, безобразными
рептилиями, наблюдая, запоминая, анализируя, стараясь определить их будущее.
Но ей не на ком было остановить свой выбор: ни в одном из этих существ не
был виден пробуждающийся разум. А покинь Стая этот мир в поисках другого,
она могла тщетно рыскать по Вселенной до скончания времен.
Наконец Стая приняла решение. Природа не принуждала ее останавливаться
на чем-то одном: большая часть ее могла продолжать межзвездные скитания, а
меньшая оставаться здесь — как семя, которое, возможно, когда-нибудь
принесет плоды.
Стая закружилась вокруг своей оси, ее почти невесомое тело приняло
форму диска. Где-то на границе видимости затрепетали ее края — теперь это
был бледный дух, слабая, неуловимая дымка, вдруг распавшаяся на две части.
Кружение ослабевало, и вот уже по небу плыли две Стаи, но обе обладали
памятью, желаниями и стремлениями единого существа.
В последний раз родительская Стая обменивалась мыслями со своим детищем
и близнецом. При удачном повороте судьбы, решили они, эта долина меж гор
когда-нибудь станет местом их встречи. Оставшаяся часть Стаи будет
возвращаться сюда в назначенный час из века в век; сюда же будет послан
гонец, если странникам удастся открыть мир, более пригодный для целей Стаи.
И тогда обе части вновь сольются воедино, и Стая навсегда покончит с
бесприютным существованием изгнанников, с пустыми скитаниями средь
равнодушных звезд.
С первыми лучами зари, осветившей еще совсем молодые горы, родительская
Стая поднялась к солнцу. На границе атмосферы ее подхватила буря радиации,
вынесла за пределы системы и вновь бросила в бесконечный поиск. Оставшаяся
часть Стаи приступила к своей почти столь же безнадежной задаче. Она искала
существо, настолько распространенное на планете, что ни болезнь, ни
несчастный случай не могли бы истребить весь вид, и в то же время достаточно
крупное, чтобы оно подчинило себе окружающий мир. Это существо должно было
быстро размножаться — только так Стая могла направлять и контролировать его
эволюцию. Искать пришлось долго, выбор был нелегок, но хозяин наконец
нашелся. Подобно дождю, который впитывается в выжженную почву, Стая проникла
в маленькие тела одного вида ящериц и этим определила их будущее.
То была невероятно трудная задача даже для тех, кто не ведал смерти. Не
одно поколение ящериц кануло в вечность, прежде чем появились едва заметные
сдвиги. И всегда в назначенный час Стая возвращалась в горы, на место
встречи. И всегда напрасно: ее не ждал там посланец звезд с радостной
вестью.
Века переходили в тысячелетия, тысячелетия — в эры. С точки зрения
геологического времени ящерицы изменялись довольно быстро. Теперь это уже
были даже не ящерицы, а покрытые шерстью теплокровные, живородящие существа.
Все еще тщедушные и слабые, с маленьким мозгом, они тем не менее носили в
себе зачатки будущего величия.
Но в медленном течении веков менялись не только организмы. Распадались
континенты, под тяжестью неиссякаемых дождей разрушались горы. Сквозь все
эти перемены Стая неуклонно шла к своей цели; и всегда в назначенный час она
приходила к месту встречи, терпеливо ждала и уходила. Возможно, родительская
Стая все еще странствовала где-то, а возможно — как ни страшно об этом
подумать, — под гнетом неведомого рока она разделила участь некогда
управляемой ею расы. Но пока оставалось только ждать и стараться определить,
можно ли заставить неподатливый животный мир планеты выйти на дорогу,
ведущую к разуму.
И вновь проходили тысячелетия...
Где-то в лабиринте эволюции Стая совершила роковую ошибку и пошла по
неверному пути. С тех пор как она впервые появилась на Земле, минули сотни
миллионов лет, и Стая устала. Она деградировала. Потускнели воспоминания о
древнем доме, о предназначении; в то время как ее хозяева преодолевали путь,
который ведет к самосознанию, разум Стаи все слабел. И по иронии небес,
послужив движущей силой, которая некогда принесла в этот мир разум, Стая
исчерпала себя, дошла до высшей степени паразитизма: она не могла больше
существовать без хозяина. Навсегда прошли времена, когда, подвластная лишь
ветру и солнцу, Стая свободно парила над миром. Чтобы добраться до древнего
места встречи, ей приходилось теперь мучительно долго передвигаться вместе с
тысячами мелких существ. Но она по-прежнему чтила незапамятный обряд,
особенно теперь, когда сознание горького поражения еще сильнее разжигало в
ней желание к воссоединению. Только родительская Стая, вернувшись и поглотив
ее, способна была возродить в ней жизнь и силу.
Наступали и отступали ледники; те крошечные существа, которые носили в
себе исчезающий инопланетный разум, чудом избежали смертельных объятий льда.
Океан обрушивался на сушу, но они не погибли. Их стало даже больше, и
только. Унаследовать этот мир им не было дано — далеко, в глубине другого
континента, с дерева слезла обезьяна и с зарождающимся любопытством
уставилась на звезды.
Разум Стаи, рассеянный средь миллионов крошечных существ, ослабевал и
был более не способен объединиться для выполнения своей цели. Распались
связующие звенья, гасли воспоминания. От силы через миллион лет они и вовсе
исчезнут.
Одно оставалось неизменным: слепая тяга, заставлявшая Стаю через
интервалы, которые раз от разу, по какому-то удивительному заблуждению,
становились все короче, искать завершения своих скитании в давно исчезнувшей
долине.
Неслышно рассекая лунную дорожку, прогулочный катер миновал мигающий
огоньками остров и вошел в фьорд. Стояла светлая, прозрачная ночь; на
западе, за Фарерскими островами, виднелась падающая Венера, а впереди в
неподвижной глади воды отражались чуть вздрагивающие огни гавани.
Нильс и Христина были счастливы. Они стояли около поручней, их пальцы
переплелись в тесном пожатии, глаза не отрывались от покрытого лесом склона,
проплывающего мимо. Высокие деревья неподвижно стояли в лунном свете,
выплывая из моря теней своими белоснежными стволами; даже легкое дуновение
ветерка не трогало их листвы. Весь мир спал; только катер своим движением
осмеливался нарушить очарование, заворожившее даже ночь.
Неожиданно Христина вскрикнула и Нильс почувствовал, что пальцы ее
судорожно вцепились в его руку. Он проследил за ее взглядом: Христина во все
глаза смотрела на берег, где безмолвно высились стражи леса.
— Что ты, милая? — тревожно спросил он.
— Смотри, — ответила она так тихо, что Нильс едва расслышал. — Там,
под соснами.
Нильс вгляделся в берег, и красота, только что стоявшая перед его
глазами, начала медленно гаснуть, уступая место первобытному ужасу,
выползающему из тьмы веков. Там, под деревьями, ожила земля: пятнистый
коричневый поток падал со склона холма и поглощался черной морской пучиной.
На поляне, до которой не дотягивались тени деревьев, ярким пятном лежал
лунный свет. Пятно менялось на глазах: казалось, сама земля струйками
стекала вниз, подобно медлительному водопаду, ищущему встречи с морем.
Но вот Нильс рассмеялся, и все встало на свое место. Озадаченная, но
успокоившаяся Христина обернулась к нему.
— Разве ты не помнишь? — смеялся он. — Мы же читали сегодня утром в
газете. Это происходит раз в несколько лет, и всегда ночью. Они уже не
первый день так идут.
Нильс поддразнивал ее, стараясь разогнать напряжение последних минут.
Христина посмотрела на него и слегка улыбнулась.
— Ну, конечно же, — воскликнула она. — Какая я глупая!
Она еще раз обернулась назад, и лицо ее опять стало грустным --
Христина была слишком отзывчива.
— Бедняжки, — вздохнула она. — И зачем они это делают?
Нильс безразлично пожал плечами.
— Кто знает, — ответил он. — Одна из бесчисленных загадок. Не думай
об этом, не береди душу. Смотри! Мы сейчас входим в гавань.
Они повернулись к манящим огонькам, за которыми лежало их будущее, и
Христина только раз взглянула назад, на несчастную лавину, которая
неудержимым потоком неслась вниз, освещенная слабым лунным светом.
Повинуясь какому-то неведомому зову, легионы обреченных леммингов
находили смерть в волнах моря.
Last-modified: Sun, 22 Oct 2000 15:11:52 GMT
Артур Кларк. Ох уж эти туземцы!
Перевод Ю. Эстрина
Источник: А.Кларк, Космическая одиссея 2001 года. Сборник науч.-фант.
произведений. М., "Мир", 1970.
OCR & Spellcheck: Aslan Frunze
Летающее блюдце, пробив облака, круто спикировало вниз, на мгновение
повисло футах в пятидесяти над землей и затем гулко шлепнулось на поросшую
вереском лужайку.
— Ну и посадочка, черт бы меня побрал! — ругнулся капитан Викстпфл.
Разумеется, он не произнес в точности эти слова. Для человеческого уха
его замечание прозвучало бы кудахтаньем вспугнутой наседки. Старший пилот
Кртклугг снял с пульта управления три щупальца, вытянул все четыре ноги и с
облегчением откинулся в кресле.
— А при чем здесь я, если автоматика, как всегда, барахлит, --
проворчал он. — Впрочем, чего и требовать от корабля, который еще пять
тысячелетий назад следовало отправить на свалку? Если эти крохоборы и
бюрократы с Базовой планеты...
— Ну, хватит. Все-таки мы сели, даже не разбив корабля, а я,
признаться, был готов к худшему. Попросите Крайстила и Дэнстора зайти ко
мне. Перед тем как они отправятся в путь, я хочу еще раз с ними поговорить.
С первого же взгляда было ясно, что Крайстил и Дэнстор принадлежат к
совершенно иной породе живых существ, нежели остальные члены экипажа. У них
было всего по одной паре рук и ног, а глаз на затылке не было вовсе, не
говоря уже о прочих физических несовершенствах, которые их коллеги деликатно
старались не замечать. Впрочем, именно эти недостатки и делали их пригодными
для выполнения порученной миссии, так как при несложном гриме — если только
не рассматривать их слишком придирчиво — они вполне могли сойти за людей.
— Уверены ли вы, что правильно поняли задание? --спросил капитан.
— Разумеется, — слегка обиженно ответил Крайстил. — Мне не впервые
приходится вступать в контакт с отсталыми расами. Мои познания в
антропологии...
— Ну, ладно. А как насчет языка?
— Это уж дело Дэнстора. Впрочем, и я владею им вполне сносно. Язык-то
уж больно простенький, а ведь мы как-никак целых два года крутились на
орбите, слушая их радиопередачи.
— Вопросы есть?
— Только один... — Крайстил замялся. — Из передач нам удалось
установить, что социальная система у них крайне отсталая, а преступления и
беззакония встречаются чуть ли не на каждом шагу. Многие зажиточные граждане
в целях самозащиты вынуждены нанимать так называемых "сыщиков", или "частных
агентов". И хотя мы знаем, что это против правил, нам все-таки хотелось
бы...
— Договаривайте.
— Видите ли, сэр, штучка-другая аннигиляторов типа Марк III придала бы
нам больше уверенности.
— И слушать не хочу! Если только об этом узнают на Базе, мне трибунала
не миновать. Вдруг вы укокошите парочку туземцев — да мне тогда вовек не
разделаться с Комиссией по межзвездной политике, Обществом по охране
аборигенов и еще с десятком подобных учреждений!
— Но если нас убьют, хлопот у вас будет еще больше, — взволнованно
заметил Крайстил, — в конце концов вы отвечаете за нашу безопасность.
Вспомните радиопостановку, о которой я вам рассказывал. Там шла речь об
обычной семье, однако не прошло и получаса, как были совершены два убийства.
— Так и быть, уговорили. Но получите только аннигиляторы типа Марк II
— не то вы все там разнесете с перепугу.
— Благодарю, капитан, теперь нам куда легче. Итак, я буду докладывать
вам каждые полчаса. Думаю, что часика за два мы управимся.
Капитан Викстпфл провожал их взглядом до тех пор, пока они не скрылись
за гребнем холма.
— Ну, почему из всего экипажа мне приходится посылать именно эту
парочку? — тяжело вздохнул он.
— Ничего не поделаешь, — ответил пилот, — первобытные народы боятся
всего необычного. При виде нас они переполошатся, и мы опомниться не успеем,
как нам на голову посыпятся бомбы. Тише едешь — дальше будешь.
Капитан Викстпфл рассеянно сплетал свои щупальца в клубок, что всегда
служило у него верным признаком озабоченности.
— В конце концов, если они не вернутся, я всегда смогу улететь и
объявить эту планету опасной зоной. — При этой мысли лицо его прояснилось.
— Да, это избавит нас всех от кучи хлопот.
— Значит, мы только зря потеряли время на ее изучение? — возмутился
пилот.
— Вовсе нет, — ответил капитан, вновь расплетая щупальца, — наш
отчет пригодится следующей экспедиции. Я укажу в донесении, что ее следует
послать сюда, ну, скажем, через пять тысяч лет. К этому времени планета
может стать вполне цивилизованной, хотя, признаться, я в этом сильно
сомневаюсь.
Сэмуэль Хиггинсботам достал кусок сыра и бутылку сидра и собрался было
заморить червячка, когда увидел на тропинке двух незнакомцев. Они
направлялись к нему. Сэм вытер рот тыльной стороной ладони, осторожно
поставил бутылку рядом с ящиком для садовых инструментов и с удивлением
воззрился на приближающуюся парочку.
— Доброе утро, — приветливо произнес он, дожевывая сыр.
Незнакомцы остановились. Один из них (это был Крайстил) принялся
исподтишка листать маленькую записную книжку, полную самых нужных фраз и
выражений первой необходимости, вроде: "Прежде чем мы перейдем к сводке
погоды, прослушайте штормовое предупреждение", "Руки вверх — ты у меня на
мушке!" и "Вызываю свободные такси". Дэнстор, чья память не нуждалась в
подобных вспомогательных средствах, отозвался достаточно быстро.
— Доброе утро, достопочтенный селянин, — произнес он, в совершенстве
подражая выговору диктора Би-би-си, — не соблаговолишь ли ты проводить нас
до ближайшего селения, деревушки, городка и тому подобного цивилизованного
обиталища?
— Чего? — переспросил Сэм. Он подозрительно уставился на незнакомцев
и только тут заметил, что с их одеждой что-то неладно. Он смутно понимал,
что свитер с высоким воротом не вяжется со смокингом и брюками в полоску,
популярными среди городских франтов. Что же касается второго незнакомца, все
еще продолжавшего рыться в своей записной книжке, то он был одет в полный
вечерний костюм, который был бы безукоризненным, если бы не красно-зеленый
галстук, тяжелые солдатские башмаки и жокейская шапочка. Крайстил и Дэнстор
старались как могли, но неуемное желание смотреть все телеспектакли подряд
их подвело. И только то обстоятельство, что других источников информации у
них не было, позволяло смотреть сквозь пальцы на их портновские просчеты.
Сэм почесал в затылке. Инострашки какие-то, подумал он. Горожане и то
так не выдрючиваются.
Он указал им дорогу и дал подробнейшие объяснения с таким валлийским
акцентом, что ни один англичанин, живущий вне зоны приема радиостанций
западного Уэллса, не понял бы более одного слова из трех. Крайстил и
Дэнстор, жившие так далеко, что до их родной планеты еще не долетели сигналы
первых радиопередатчиков, поняли и того меньше. Однако они уловили общий
смысл и поспешили ретироваться восвояси, смутно подозревая, что их знание
английского языка далеко не так совершенно, как им прежде казалось.
Вот так, без особой помпы, не попав в учебники истории, состоялся
первый контакт Человечества с Пришельцами.
— А может, следовало все ему рассказать? — задумчиво, но без большой
уверенности спросил Дэнстор. — Это сильно упростило бы нам задачу.
— Судя по одежде и выполняемой работе, этот человек не ученый и не
влиятельная персона. Сомневаюсь, чтобы он вообще сумел понять, кто мы такие.
— А вот еще один! — Дэнстор протянул руку вперед.
— Не надо бежать к нему, еще перепугается. Пойдем не торопясь
навстречу, и пусть он сам вступит в разговор.
Прохожий решительно направился к ним и прошел между ними, даже не
заметив их присутствия; прежде чем Дэнстор и Крайстил успели опомниться, он
уже скрылся за поворотом тропинки.
— Подумать только! — воскликнул Дэнстор.
— Не расстраивайся, — философски заметил Крайстил, — уверяю тебя,
что от этого было бы еще меньше проку, чем от первого.
— Ну и дикарь!
Они с негодованием посмотрели вслед профессору Фицсиммонсу, который в
потрепанном туристском костюме совершал утренний моцион, погрузившись в
размышления над одной из сложнейших проблем ядерной физики. И Крайстил
впервые подумал, что, пожалуй, установить контакты вовсе не так просто, как
он весьма самонадеянно полагал.
Литтл Милтон оказался ничем не примечательной английской деревушкой,
приютившейся у подножия холмов, за которыми осталось летающее блюдце. Улицы
были почти безлюдны, так как мужчины отправились на работу, а женщины,
благополучно завершив утомительную утреннюю процедуру собирания и
выпроваживания из дому своих господ и повелителей, еще не успели привести
себя в порядок. Вот почему Крайстил и Дэнстор дошли почти до самого центра
деревни, прежде чем повстречали живую душу, оказавшуюся деревенским
почтальоном. Почтальон, завершающий свой утренний объезд, находился в
скверном расположении духа — ему пришлось две лишние мили крутить педали,
чтобы завезти на ферму Доджсона грошовую открытку. В довершение всего
посылка с грязным бельем, которое Гуннер Ивэнс еженедельно посылал в стирку
своей любящей мамочке, оказалась гораздо тяжелее обычного; в этом не было
ничего удивительного, если принять во внимание, что в белье были запрятаны
четыре банки мясных консервов, позаимствованные им на хозяйской кухне.
— Будьте добры... — учтиво обратился к почтальону Дэнстор.
Однако тот не был расположен к болтовне.
— Занят. Уйма работы, — буркнул он и исчез.
— Это уж слишком! — возмутился Дэнстор. — Неужели все они ведут себя
так?
— Наб
...Закладка в соц.сетях
