Жанр: Научная фантастика
Рассказы
...нь мало времени для такого рода занятий. К счастью, я уже
познакомился с Ирис, так что потеря была невелика.
Ирис была действительно что-то. Даже теперь я корчусь, вспоминая о
ней. Когда эта афера закончилась - по той простой причине, что мужчина
должен иногда хоть немного спать - я поклялся держаться подальше от женщин
целую неделю. Затем я прочитал трогательную поэму о старой Земле писателя
по имени Джон Дан - у него есть ценные находки, если вы можете читать на
примитивном английском - которая напомнила мне, что потеряное время
никогда не повторится.
Как верно, подумал я, надел мою космическую униформу и пошел на пляж
единственного на Диадне-V моря. Понадобилось пройти не более нескольких
сотен метров, прежде чем я повстречал дюжины возможностей, отмел несколько
добровольцев и выбрал Натали.
Сначала все шло довольно хорошо, пока Натали не стала поглядывать на
Рата (или это был Кей?). Я не могу оставаться с девушками, которые думают
о другом мужчине, поэтому сбежал после довольно трудной сцены, которая
оказалась относительно дорогой для фарфоровой посуды. После этого я был
свободен пару дней; затем Синтия явилась моим спасением - но теперь я
собираюсь изложить вам главное событие, так что не хочу докучать деталями.
Эти нежные воспоминания занимали меня, пока одна звезда убывала
позади меня, а другая начинала сверкать впереди. В этот рейс я обдуманно
не взял фотографии моих красоток, решив, что они только ухудшают ситуацию.
Это была ошибка; будучи неплохим художником в довольно специфической
области, я начал рисовать сам и немного погодя располагал коллекцией,
которая была бы слишком крута для любой респектабельной планеты.
Я бы обиделся на вас, если бы вы подумали, что мое увлечение повлияло
на мою эффективность как работника Галактической Разведки. Я занимался
этим только на долгом, скучном пути между звезд, когда мне не с кем было
поговорить, кроме компьютера, который я использовал для тренировки
голосовых связок. Макс, мой электронный коллега, был достаточно хорош в
ординарных обстоятельствах, но трудно было ожидать понимания от машины. Я
часто оскорблял его, когда был в раздражении и терял терпение без особых
причин. "Что случилось, Джо?" заунывно спрашивал Макс. "Ты, конечно не
сердишься на меня за то, что я снова обыграл тебя в шахматы? Вспомни, я
предупреждал тебя, что выиграю".
"О, иди к черту!" рычал я в ответ - и затем минут пять был озабочен
тем, чтобы привести в порядок мои отношения с буквально-мыслящим
Навигационным Роботом.
После двух месяцев вне Базы, тридцати солнц и четырех солнечных
систем, занесенных в вахтенный журнал, случилось нечто, вытеснившее все
личные проблемы из моей головы. Монитор дальней связи запищал; слабый
сигнал пришел из какой-то секции космоса прямо по курсу. Я взял пеленг с
максимально возможной точностью; передача велась в очень узкой полосе -
вероятно, маяк или что-то в этом роде. Я лучше всего знал, что наших
кораблей не было в этой удаленной части вселенной, поскольку занимался
разведкой этой совершенно неисследованной территории.
Это, сказал я себе, мой великий момент, расплата за все одинокие
годы, проведенные в космосе. На неизвестном расстоянии передо мной была
другая цивилизация - раса, достаточно развитая, чтобы иметь гипер-радио.
Я знал точно, что должен делать. Как только Макс подтвердит мои
предположения и сделает свои анализы, я отправлю сообщение на Базу. Если
со мной что-нибудь случится, Контроль будет знать где и сможет узнать как.
Было некоторым утешением думать, что если я не вернусь домой по
расписанию, мои друзья отправятся сюда, чтобы подобрать оставшиеся
кусочки.
Скоро не оставалось сомнений, откуда приходит сигнал, и я изменил
курс к небольшой желтой звезде, которая была как раз на линии маяка.
Никто, сказал я себе, не станет посылать такие сильные волны, если не
совершает сам космических полетов; я могу попасть в культуру, развитую как
моя собственная - со всеми вытекающими последствиями.
Я был еще далеко от цели, когда начал посылать, без особой надежды,
вызов своим передатчиком. К моему удивлению, я получил немедленный ответ.
Непрерывные волны разбились на последовательности импульсов, повторяющихся
снова и снова. Даже Макс ничего не мог сделать с сообщением; возможно, оно
означало "Кто ты, черт тебя возьми?" - что было не по зубам даже самой
интеллектуальной переводной машине.
Час за часом сила сигнала возрастала; случайно, просто для того,
чтобы дать им знать, что я неподалеку и слышу их громко и отчетливо, я
решил попытаться отправить их сообщение обратно в направлении, откуда оно
пришло. И во второй раз меня ждал огромный сюрприз.
Я ждал их - кем или чем бы они не были - переключившись на голосовую
передачу, как только я оказался в зоне уверенного приема. Они делали в
точности тоже самое; чего я не ожидал, так это человеческого голоса,
говорившего без ошибок, но на непонятной мне разновидности английского. Я
едва мог понять одно слово из десяти; другие были либо совсем неизвестны,
либо так искажены, что я не мог их узнать.
Когда первые слова донеслись из громкоговорителя, я понял правду. Это
была не чужая, а гуманоидная раса, интересная и хорошо сохранившаяся, на
расстоянии, доступном одинокому разведчику. Я установил контакт с одной из
потеряных колоний Первой Империи - пионеров, которые покинули Землю в
ранний период межзвездных исследований, пять тысячелетий тому назад. Когда
империя пришла в упадок, большинство таких изолированных групп погибли или
вернулись в варварство. Здесь, похоже, была одна из выживших рас.
Я ответил им медленно и такими простыми английскими словами, какие
только мог вспомнить, но пять тысяч лет слишком долгое время для любого
языка и настоящее общение было невозможно. Насколько я мог судить, они
стремились к контакту с удовольствием. Это случается не всегда; некоторые
из изолированных культур, вышедших из Первой Империи, страдают сильной
ксенофобией и реагируют почти истерично, когда узнают, что они не одни в
космосе.
Наши попытки установить контакт не продвинулись далеко, когда
появился новый фактор, который внезапно изменил мою точку зрения. Из
громкоговорителя зазвучал женский голос.
Это был самый прекрасный голос, какой я когда-либо слышал, и я
подумал, что влюбился бы мгновенно, даже без одиноких недель, проведенных
в космосе.
Очень глубокий, чарующе женственный, он был теплым и ласкающим и,
казалось, затронул все мои чувства. Я был так ошарашен, что только через
несколько минут осознал, что понимаю речь моего невидимого очарования. Она
говорила по английски так, что были понятны почти пятьдесят процентов
слов.
Короче говоря, мне не составило труда узнать, что ее зовут Лайла и
она филолог, специализирующийся в примитивном английском. Как только был
установлен контакт с моим кораблем, ее вызвали для перевода. Мне здорово
повезло: переводчик мог оказаться древним, белобородым ископаемым.
Пока часы уходили за часами и ее солнце становилось все больше в небе
передо мной, мы с Лайлой стали хорошими друзьями. Поскольку времени было
мало, я работал быстрее, чем когда-либо прежде. Тот факт, что никто не мог
понять точно, что мы говорили друг другу, гарантировал нам интимный
разговор. На самом деле знание английского у Лайлы было довольно
несовершенным, чтобы я мог сделать какое-нибудь вольное замечание; не было
опасности зайти слишком далеко с девушкой, которая помогает тебе
разобраться в том, что ты сам сказал....
Нужно ли говорить, что я был очень, очень счастлив? Похоже, мои
официальные и личные интересы совпали. Было, однако, одно небольшое
беспокойство. На таком большом расстоянии я еще не мог видеть Лайлу. Что,
если она окажется совершенно безобразной?
Первый случай решить этот важный вопрос появился за шесть часов до
посадки на планету. Теперь я был достаточно близко, чтобы принять
видеопередачу и Максу хватило нескольких секунд, чтобы проанализировать
сигнал и соответственно настроить судовой приемник. Наконец я мог получить
первые изображения достигнутой планеты - и Лайлы.
Она была почти так же прекрасна, как ее голос. Я глядел на экран,
неспособный вымолвить ни слова, долгие секунды. Она прервала молчание.
"Что случилось?" спросила она. "Вы что, никогда не видели девушки?"
Должен признать, что видел пару или даже тройку, но никогда такую,
как она. Было большим облегчением обнаружить, что ее реакция на меня была
вполне благожелательной, так что казалось, ничего нет на пути к нашему
счастью - если мы сможем сбежать от армии ученых и политиков, которые
окружат меня, как только я приземлюсь. Наши надежды на уединение были
очень слабы; так слабы, что я почувствовал искушение нарушить одно из моих
самых железных правил. Я даже рассматривал возможность жениться на Лайле,
если это был единственный способ, каким мы могли решить вопрос. (Да, два
месяца в космосе действительно расшатали мне нервы....)
Пять тысяч лет истории - десять, если добавить к ним свою - не могут
быть пройдены за несколько часов. Но с таким прелестным наставником я
впитывал знания быстро, а то, что упускал, Макс записывал в своей
непогрешимой памяти.
Аркадия, как очаровательно называлась эта планета, находилась на
границе межпланетной колонизации; когда прилив империи отступил, она
осталась выброшенной на берег. В борьбе за существование аркадианцы
растеряли многие из своих оригинальных научных знаний, включая секрет
звездного двигателя. Они не могли покинуть свою солнечную систему, но у
них и не было особого стремления к этому. Аркадия была плодородным миром и
низкая гравитация - только четверть земной - давала колонистам физическую
силу, необходимую для того, чтобы сделать свою жизнь соответствующей
названию планеты. Даже допуская некоторые естественные симпатии по части
Лайлы, по описанию планета была весьма привлекательным местом.
Небольшое желтое солнце Аркадии уже превратилось в видимый диск,
когда мне в голову пришла блестящая идея. Этот приемный комитет беспокоил
меня и я неожиданно понял, как можно от него избавиться. План нуждался в
содействии Лайлы, но в ней я был уверен. Пусть это не прозвучит слишком
нескромно, но я всегда находил путь к сердцу женщины, и это было не первое
мое ухаживание по телевизору.
За два часа до посадки аркадианцы узнали только, что наблюдающие
разведчики были очень застенчивыми и подозрительными существами.
Сославшись на предыдущий печальный опыт общения с недружелюбными
культурами, я вежливо отказался порхать как муха по их гостиным. Поскольку
я здесь один, я предпочитаю встретиться только с одним из них в какомнибудь
изолированном месте по обоюдному выбору. Если встреча пройдет
хорошо, я готов вылететь в столицу; если нет - я отправлюсь обратно,
откуда пришел. Я надеюсь, что они не сочтут такое поведение невежливым, но
я был одиноким путешественником вдали от дома и, как благоразумный
человек, уверен, что они поймут мою точку зрения....
Они поняли. Выбор эмиссара был очевиден и Лайла моментально стала
всемирной героиней за то, что добровольно согласилась встретиться с
монстром из космоса. Она по радио сообщила мне, что договорилась со своими
обеспокоенными друзьями на один час встречи со мной на борту корабля. Я
пытался уговорить ее на два часа, но она сказала, что это будет уже
слишком и люди могут начать говорить гадости.
Корабль уже проходил через атмосферу Аркадии, когда я вдруг вспомнил
о коллекции моих красоток и должен был сделать моментальную чистку. (Даже
очевидные шедевры скользнули за вешалку для карт и привели меня в большое
замешательство, когда были обнаружены обслуживающей командой месяцы
спустя.) Когда я вернулся в контрольную рубку, экран показывал пустую,
открытую равнину, в самом центре которой меня ждала Лайла; через пару
минут я обниму ее, буду упиваться ароматом ее волос, чувствовать ее тело,
податливое во всех нужных местах....
Я не наблюдал за приземлением, поскольку мог доверить Максу сделать
его обычную безупречную работу. Вместо этого я поспешил к воздушному шлюзу
и ждал со всем возможным терпением открытия двери, которая отделяла меня
от Лайлы.
Казалось, век прошел, пока Макс закончил обычную проверку воздуха и
дал сигнал "Внешняя дверь открыта". Я бросился на выход, не дождавшись,
пока металлический диск двери закончит движение, и ступил, в конце концов,
на благословенную почву Аркадии.
Я вспомнил, что мой вес здесь только сорок фунтов, поэтому двигался с
осторожностью, несмотря на нетерпение. Еще я забыл, находясь в своем
дурацком состоянии, что частичная гравитация может сделать с человеческим
телом за двести поколений. За пять тысячелетий на небольшой планете
эволюция может сделать многое.
Лайла ждала меня и была прелестна как свое изображение. Однако был
один пустяк, который TV-экран скрыл от меня.
Мне никогда не нравились рослые девушки, и нравятся еще меньше
теперь. Если бы я захотел, полагаю, я мог бы обнять Лайлу. Но каким полным
идиотом я бы выглядел, стоя на цыпочках и обхватив руками ее коленки.
Last-modified: Sun, 17 Sep 2000 14:03:29 GMT
Артур Кларк. Абсолютная мелодия
Перевод В. Голанта
Источник: А.Кларк, Космическая одиссея 2001 года. Сборник науч.-фант.
произведений. М., "Мир", 1970.
OCR & Spellcheck: Aslan Frunze
Вам, конечно, знакомы те мгновенья молчания и внезапной тишины, которые
иногда наступают в комнате, полной оживленно беседующих людей. В возникшей
вдруг вибрирующей пустоте как бы глохнут все звуки. Не знаю, что испытывают
при этом другие, но я в такие минуты просто холодею. Разумеется, тут
вступают в действие законы теории вероятности, однако, по-моему, дело не
только в случайном совпадении пауз в разгар шумных, беспорядочных
разговоров. Кажется, будто каждый прислушивается к чему-то, а к чему — и
сам не знает. И тогда я говорю себе:
И днем, и в час ночной, когда не спится,
Я слышу: Времени несется колесница.
Вот какие чувства вызывают во мне такие мгновенья, даже если они
оборвали веселую беседу. И даже если она ведется в "Белом олене".
Именно так и случилось однажды. Было это в среду вечером, когда в
кабачке народу меньше, чем обычно. Молчание, как и всегда, воцарилось
неожиданно. Потом, должно быть, чтобы избавиться от тревожного чувства
ожидания, Чарли Уиллис принялся насвистывать модный шлягер. Не помню уж
какой. Знаю только, что именно эта песенка побудила Гарри Первиса рассказать
одну из своих волнующих историй.
— Чарли, — сказал он довольно спокойно. — Этот проклятый мотивчик
сведет меня с ума. За последнюю неделю я слышу его всякий раз, как включаю
радио.
Джон Кристофер фыркнул:
— А вы бы настроили приемник на третью программу. Тогда вам не грозила
бы опасность стать психом.
— Некоторые, — возразил Гарри, — не любят сидеть на диете, состоящей
из мадригалов елизаветинской эпохи. Но, бога ради, не будем из-за этого
пререкаться. Вам никогда не приходило в голову, что у всех шлягеров есть
что-то общее?
— Что вы хотите этим сказать?
— Да то, что они появляются ниоткуда, а потом неделями их напевают
решительно все, как, например, Чарли. Лучшие из них так впиваются в нас, что
от них просто невозможно отвязаться — они целыми днями сверлят вам мозг. А
потом вдруг исчезают.
— Понимаю, — отозвался Арт Винсент. — Мелодию можно подхватить или
бросить. Но есть такие — липнут, как патока, да и все тут.
— Точно! Добрую неделю я был ходячим лейтмотивом финала Второй
симфонии Сибелиуса — он не выходил у меня из головы, даже когда я спал. А
есть еще эта песенка "Третий мужчина" — знаете: да-ди-да-даа, ди-да,
ди-даа... Вы только вспомните, что она сделала со всеми!
Гарри пришлось переждать, пока все присутствующие не кончили напевать
себе под нос. Когда раздалось последнее "пам", он снова заговорил:
— Ну, пожалуйста, вот вам наглядный пример! Так что же все-таки
заключено в этих мелодиях? Почему они на нас так действуют? Одни из них --
настоящая музыка, другие просто пошлы... Но их, несомненно, объединяет нечто
общее.
Гарри замолчал.
— Продолжайте, — сказал Чарли, — мы ждем.
— Ответ мне неизвестен, — отрезал Гарри. — Да он мне и не нужен. Ибо
я знаю человека, который нашел его.
Кто-то с готовностью протянул ему кружку пива, чтобы нить повествования
не порвалась. У нас не любили, когда Гарри вдруг останавливался на полуслове
и сам наливал себе.
— Большинство ученых почему-то увлекается музыкой, — сказал Гарри. --
Уж можете мне поверить. Я знаю несколько больших лабораторий, где есть
любительские симфонические оркестры, порой весьма недурные. Что касается
математиков, то причины подобного пристрастия понятны: музыка, особенно
классическая, облечена в форму почти математическую... Гармонические
отношения, волновой анализ, распределение частот и так далее. Теория может
все это объяснить. Исследование проблемы увлекательно само по себе и
представляет большой интерес для людей науки. К тому же оно вовсе не
исключает, как думают иные, эстетического восприятия музыки как таковой.
Должен, однако, признаться, что интерес к музыке, который проявлял
Джилберт Листер, был чисто рационалистическим. Джилберт прежде всего
физиолог, все его помыслы сосредоточивались на деятельности мозга. Поэтому
когда я упомянул о том, что интерес его к музыке шел только от рассудка, я
сказал это в буквальном смысле. Ему было все равно, что слушать --
синкопированные мелодии из фильма "Джаз Александера" или Хоральную симфонию.
Его привлекали не сами звуки, а лишь действие, которое они оказывают на мозг
через слуховые рецепторы.
— В такой высококвалифицированной аудитории, как эта, — произнес
Гарри с нажимом, отчего вся фраза приняла откровенно оскорбительный оттенок,
— вряд ли найдется человек, который не знал бы, что деятельность мозга в
значительной мере связана с электрическими процессами. В мозге существуют
постоянные пульсирующие ритмы, которые можно зафиксировать и подвергнуть
анализу с помощью современных приборов. Этим и занимался Джилберт Листер. Он
мог прикрепить к вашему черепу электроды и с помощью усилителей исписывать
волнами, которые посылает мозг, целые метры магнитной ленты. Потом он изучал
эти записи и открывал вам массу интересного о вас самом. Настанет время,
утверждал он, когда (употребляю научный термин) по энцефалограмме можно
будет идентифицировать личность с большей достоверностью, чем сейчас по
отпечаткам пальцев. При желании хирург сумеет заменить человеку кожу на
пальцах. Но даже если наука и достигнет такой стадии развития, что мы сможем
пересаживать мозг, подменяя одну личность другой, система все же будет
действовать безошибочно.
Джилберт заинтересовался музыкой, исследуя ритмы, возникающие в мозгу,
— альфа, бета и другие. Он полагал, что между ними и музыкальными ритмами
существует какая-то связь. Поэтому он начал проигрывать музыкальные
произведения своим подопытным, чтобы установить, влияет ли музыка на обычные
кривые биотоков мозга. Разумеется, влияет, и в немалой степени. Это открытие
увлекло Джилберта в область теории.
Мне только раз удалось всласть наговориться с ним о его теоретических
выкладках. Не то чтобы он был скрытен — кстати, скрытных ученых я вообще не
встречал, — просто Джилберт не любил говорить о своей работе, пока не мог с
уверенностью сказать, куда она его приведет. Впрочем, и по скупым его словам
нетрудно было догадаться, что перед ним открылось новое интереснейшее поле
для научных исследований. Моя фирма поставляла ему кое-какие приборы,
которыми он пользовался. Да я и сам был не прочь подзаработать на этом деле.
Мне пришло в голову, что если идеи Джилберта подтвердятся, то раньше, чем вы
успеете просвистать первый такт Пятой симфонии, ему понадобится импресарио.
Ибо Джилберт пытался разработать не что иное, как теорию создания шлягеров.
Разумеется, он-то ее так не воспринимал, он рассматривал свою работу как
чисто научную и не заглядывал в будущее дальше опубликования статьи в
"Proceedings of the Physical Society".
Но передо мной сразу открылись финансовые перспективы, и от них
захватывало дух.
По мнению Джилберта, любая музыка — будь то великая мелодия или просто
модная песенка — воздействует на нас потому, что каким-то образом
соответствует основным ритмам электрических импульсов мозга. Он даже привел
такое сравнение: "Это как ключ, вставляемый во французский замок: чтобы
дверь открылась, оба профиля бородки должны совпасть".
К решению проблемы он подошел с двух сторон. Во-первых, подверг анализу
структуру, или, как он выражался, морфологию, сотен знаменитых мелодий
классической и легкой музыки. Это делалось с помощью специального прибора --
анализатора гармоний, который как бы "сортировал" частоты. Разумеется, дело
обстояло гораздо сложнее, но я уверен, что суть вы ухватили.
Во-вторых, он пытался установить соответствие между кривыми звуковых
волн и естественных электрических колебаний в мозгу. Ибо, согласно теории
Джилберта — тут нам придется погрузиться в отвлеченные материи, — все
существующие мелодии представляют собой только грубые, весьма приближенные
варианты одной основной темы. Музыканты столетиями бессознательно пытались
нащупать эту первооснову. Но они ведь ничего не знали о связях между музыкой
и деятельностью мозга. Теперь же, когда этот вопрос выяснен, можно найти и
Абсолютную мелодию.
— Э! — сказал Джон Кристофер. — Да это просто переделка
платоновского учения на новый лад. Ну, вы же знаете, о чем я говорю: все
предметы нашего материального мира — лишь грубые копии идеального стула или
стола или чего-то там еще. Так что ваш друг гонялся за идеальной мелодией.
Он ее нашел?
— Сейчас услышите, — невозмутимо продолжал Гарри. — Джилберту
понадобился примерно год, чтобы завершить анализ. Затем он перешел к
синтезу. Другими словами, он построил машину, создававшую сочетания звуков в
соответствии с открытыми им законами. У него была целая система генераторов
колебаний и преобразователей частоты (для этой части своего аппарата он
переконструировал обыкновенный электронный орган). Системой управлял
механический композитор. Ученые, как дети, обожают давать имена своим
творениям, и Джилберт окрестил созданную машину Людвигом.
Возможно, вам будет легче понять, как действовал Людвиг, если вы
представите его себе в виде калейдоскопа, узоры которого определяются не
светом, а звуком. Но при этом калейдоскоп подчиняется строгим законам --
законам, как полагал Джилберт, отражающим основные принципы действия
человеческого мозга. Джилберт верил, что если хорошенько отладить машину,
та, перебрав все возможные сочетания музыкальных тем, рано или поздно
создаст Абсолютную мелодию.
Однажды мне довелось наблюдать, как работает Людвиг, и, признаться, мне
стало не по себе. Машина представляла собой обычное нагромождение
электронных приборов самого неопределенного вида, какое можно увидеть в
любой лаборатории. Ее можно было принять за что угодно: модель новой
электронно-вычислительной машины, радарный прицел, систему регулирования
уличного движения или любительскую схему радиоприемника. Просто не верилось,
что в случае удачи она обречет на безработицу всех композиторов мира.
Неужели такое возможно? Надеюсь, нет — даже если бы Людвиг наладил выпуск
"сырья", все равно нужна еще и оркестровка.
Но вот из динамика полились звуки. Сначала мне показалось, будто я
слушаю экзерсисы прилежного ученика, который усердно работает пятью
пальцами, и не ведая о вдохновении. Темы в большинстве были банальны:
проиграв одну, машина принималась варьировать ее такт за тактом. Потом,
исчерпав возможности, переходила к следующей. Иногда звучала запоминающаяся
музыкальная фраза, но в целом музыка не произвела на меня никакого
впечатления.
Однако Джилберт объяснил, что это только пробный пуск — основные цепи
еще не собраны. Со временем Людвиг станет куда более требовательным. А
сейчас он играет что попало — ведь он пока не способен разбираться в
музыке. Вот когда он приобретет эту способность, возможности его станут
поистине безграничными.
Я больше никогда не видел Джилберта Листера. Мы договорились
встретиться в лаборатории примерно через неделю — к этому времени он
рассчитывал продвинуться далеко вперед. Но случилось так, что я опоздал на
час. И, должен признаться, мне очень повезло.
Придя в лабораторию, я узнал, что Джилберта только что увезли. Его
лаборант — немолодой человек, проработавший с ним много лет, в каком-то
отупении смотрел на перепутанные провода Людвига. Далеко не сразу мне
удалось выяснить, что же именно случилось, и еще больше времени ушло на то,
чтобы осмыслить происшедшее.
Одно было очевидно. Людвиг, наконец, заработал в полную силу. Когда
Джилберт заканчивал настройку, лаборант пошел перекусить. Час спустя он
вернулся. В лаборатории, заполняя собой все помещение, звучала длинная и
очень сложная мелодическая фраза. Неизвестно, сама ли машина остановилась на
ней,
...Закладка в соц.сетях
