Абзац: Полный самый URL: https://lib.co.ua/sfiction/klarkartur/rasskazy.jsp Рассказы Артур Кларк Рассказы АРТУР КЛАРК ИЗ КОНТРРАЗВЕДКИ Часто можно услышать, будто бы в наш век поточных линий и массового производства полностью изжил себя кустарь-умелец, искусный мастер по дереву и металлу, чьими руками создано столько прекрасных творений прошлого. Утверждение скороспелое и неверное. Разумеется, теперь умельцев стало меньше, но они отнюдь не перевелись совсем. И как бы ни менялась профессия кустаря, сам он благополучно, хотя и скромно, здравствует. Его можно найти даже на острове Манхеттен, нужно только знать, где искать. В тех кварталах, где арендная плата мала, а противопожарные правила и вовсе отсутствуют, в подвале жилого дома или на чердаке заброшенного магазина приютилась его крохотная, загроможденная всяким хламом мастерская. Пусть он не делает скрипок, часов с кукушкой, музыкальных шкатулок - он такой же умелец, каким был всегда, и каждое изделие, выходящее из его рук, неповторимо. Он не враг механизации: под стружками на его верстаке вы обнаружите рабочий инструмент с электрическим приводом. Это вполне современный кустарь. И он всегда будет существовать, мастер на все руки, который, сам того не подозревая, творит подчас бессмертные произведения. Мастерская Ганса Мюллера занимала просторное помещение в глубине бывшего пакгауза неподалеку от Куинсборо-Бридж. Окна и двери здания были заколочены, оно подлежало сносу, и Ганса вот-вот могли попросить. Единственный ход в мастерскую вел через запущенный двор, который днем служил автомобильной стоянкой, ночью - местом сборищ юных правонарушителей. Впрочем, они не причиняли мастеру никаких хлопот, так как он умел прикинуться несведущим, когда являлась полиция. В свою очередь, полицейские отлично понимали деликатность положения Ганса Мюллера и не слишком-то на него наседали; таким образом, у него со всеми были хорошие отношения. И это вполне устраивало сего миролюбивого гражданина. Работа, которой теперь был занят Ганс, весьма озадачила бы его баварских предков. Десять лет назад он и сам был бы удивлен. А началось все с того, что один прогоревший клиент принес ему в уплату за выполненный заказ вместо денег телевизор... Ганс без особой охоты принял это вознаграждение. И не потому, что причислял себя к людям старомодным, не приемлющим телевидения. Просто он не представлял себе, когда сможет выбрать время, чтобы смотреть в эту треклятую штуку. "Ладно,- решил Ганс,- в крайнем случае продам кому-нибудь, уж пятьдесят-то долларов всегда получу. Но сперва стоит все-таки взглянуть, что за программы они показывают..." Он повернул ручку, на экране появились движущиеся картинки, и Ганс Мюллер, подобно миллионам до него, пропал. В паузах между рекламами ему открылся мир, о существовании которого он не подозревал,- мир сражающихся космических кораблей, экзотических планет и странных народов, мир капитана Зиппа, командира "Космического легиона". И лишь когда нудное описание достоинств чудо-каши "Кранч" сменилось почти столь же нудным поединком двух боксеров, которые явно заключили пакт о ненападении, он стряхнул с себя чары. Ганс был простодушный человек. Он всегда любил сказки, а это были современные сказки, к тому же с чудесами, о которых братья Гримм не могли и мечтать. Так получилось, что Ганс Мюллер раздумал продавать телевизор. Прошла не одна неделя, прежде чем поунялось его первоначальное наивное восхищение. Теперь Ганс уже критическим взором смотрел на обстановку и меблировку телевизионного мира будущего. Он был в своей области художником и отказывался верить, что через сто лет вкусы деградируют до такой степени. Воображение заказчиков рекламной передачи удручало его. Ганс был весьма невысокого мнения и об оружии, которым пользовались капитан Зипп и его враги. Нет, он не пытался понять принцип действия портативного дезинтегратора, его смущало только, почему этот дезинтегратор непременно должен быть таким громоздким. А одежда, а интерьеры космических кораблей? Они выглядят неправдоподобно! Откуда он мог это знать? Гансу всегда было присуще чувство целесообразности, оно тотчас заявило о себе и в этой новой для него области. Мы уже сказали, что Ганс был простодушным человеком. Но простаком его нельзя было назвать. Прослышав, что на телевидении платят хорошие деньги, мастер сел за свой рабочий стол. Даже в том случае, если бы автор декораций и костюмов к постановкам о капитане Зиппе не сидел уже в печенках у продюсера, идеи Ганса Мюллера произвели бы впечатление. Его эскизы отличались небывалой достоверностмо и реализмом, в них не было ни грамма той фальши, которая начала раздражать даже самых юных поклонников капитана Зиппа. Контракт был подписан незамедлительно. Правда, Ганс предъявил свои условия. Он трудился из любви к искусству; обстоятельство, которое не могло поколебать даже то, что он при этом зарабатывал больше денег, чем когда-либо прежде за всю свою жизнь. И Ганс заявил, что, во-первых, ему не нужны никакие помощники, во-вторых, он будет работать в своей маленькой мастерской. Его дело поставлять эскизы и образцы. Массовое изготовление может происходить в другом месте; он кустарь. Все шло как нельзя лучше. За шесть месяцев капитан Зипп совершенно преобразился и стал предметом зависти всех постановщиков "космических опер". В глазах зрителей это были уже не спектакли о будущем, а само будущее. Новый реквизит вдохновил даже актеров. После спектаклей они часто вели себя как путешественники во времени, внезапно перенесенные в далекую старину и чувствующие страшную неловкость из-за отсутствия самых привычных предметов обихода. Ганс об этом не знал. Он продолжал увлеченно работать, отказываясь встречаться с кем-либо, кроме продюсера, и решая все вопросы по телефону. Он по-прежнему смотрел телевизионные передачи, и это позволяло ему проверять, не искажают ли там его идеи. Единственным наглядным знаком связей Ганса Мюллера с отнюдь не фантастическим миром коммерческого телевидения был стоящий в углу мастерской ящик маисовых хлопьев "Крач", дар благодарного заказчика рекламы. Ганс честно проглотил одну ложку чудо-каши, после чего с облегчением вспомнил, что ему платят деньги не за то, чтобы он ел это варево... В воскресенье поздно вечером Ганс Мюллер заканчивал образец нового гермошлема; вдруг он почувствовал, что в мастерской есть еще кто-то. Он медленно повернулся к двери. Она ведь была заперта, как они ухитрились открыть ее так бесшумно? Возле двери, глядя на него, неподвижно стояли двое. Ганс почувствовал, как сердце уходит в пятки, и поспешно мобилизовал все свое мужество. Хорошо еще, что здесь хранится только малая часть его денег. А может быть, это как раз плохо? Еще разъярятся... - Кто вы?- спросил он.- Что вам здесь надо? Один из вошедших направился к нему, второй остался стоять у двери, не сводя глаз с мастера. Оба были в новых пальто, низко надвинутые на лоб шляпы не позволяли разглядеть лиц. Слишком хорошо одеты, сказал себе Ганс, чтобы быть заурядными грабителями. - Не волнуйтесь, мистер Мюллер,- ответил первый незнакомец, легко читая его мысли.- Мы не бандиты, мы представители власти. Из контрразведки. - Не понимаю. Незнакомец сунул руку в спрятанный под пальто портфель и извлек пачку фотографий. Порывшись среди них, он вынул одну. - Вы причинили нам немало хлопот, мистер Мюллер. Две недели мы разыскивали вас, ваши работодатели никак не хотели давать нам адрес. Прячут вас от конкурентов. Так или иначе, мы здесь и хотели бы задать вам несколько вопросов. - Я не шпион! - возмущенно ответил Ганс, смекнув о чем идет речь.- У вас нет никакого права! Я лояльный американский гражданин! Гость игнорировал эту вспышку. Он показал Гансу фотографию. - Узнаете? - Да. Это интерьер космического корабля капитана Зиппа. - Он придуман вами? - Да. Еще одна фотография. - А это? - Это марсианский город Палдар, вид с воздуха. - Ваша собственная выдумка? - Разумеется!- Гнев заставил Ганса забыть об осторожности. - А это? - Это протонное ружье. Разве плохо? - Скажите, мистер Мюллер, все это ваши собственные идеи? - Да, я не краду у других. Первый незнакомец подошел к своему товарищу. Несколько минут они переговаривались так тихо, что Ганс ничего не мог разобрать. Наконец они как будто пришли к соглашению. Совещание кончилось прежде, чем Ганс сообразил, что не худо бы прибегнуть к помощи телефона. - Очень жаль,- обратился к нему незнакомец,- но похоже, кто-то нарушил правила секретности. Возможно, это произошло чисто случайно, даже... э... неосознанно, но это не меняет дела. Мы обязаны провести дознание. Прошу следовать за нами. Он сказал это так властно и строго, что Ганс покорно снял с вешалки пальто и стал одеваться. Полномочия гостя не вызывали у него никакого сомнения, он даже не попросил его предъявить документы. Неприятно, конечно, но ему нечего бояться. Ганс вспомнил рассказ о писателе-фантасте, который еще в самом начале войны с поразительной точностью описал атомную бомбу. Когда ведется столько исследований, подобные инциденты неизбежны. Интересно, какой секрет он разгласил, сам того не ведая? Уже в дверях он оглянулся и окинул взглядом мастерскую и следующих за ним незнакомцев. - Это нелепая ошибка,- сказал Ганс Мюллер.- Если я и показал в программе что-то секретное, то это чистое совпадение. Я никогда не делал ничего такого, что могло бы вызвать недовольство ФБР. И тут впервые прозвучал голос второго незнакомца; он говорил на каком-то странном английском языке, с необычным акцентом. - Что такое ФБР?- спросил он. Ганс не слышал вопроса: он смотрел во все глаза на стоящий во дворе космический корабль. OCR'ed by Alligator Classic Fond 17/05/96 Артур КЛАРК КОГДА ЯВИЛИСЬ ТВЕРМЫ... Теперь мы знаем - правда, утешения нам от этого не много - что когда Твермы засекли Землю своими омфалмоскопами дальнего действия, им самим приходилось спасаться бегством от своих давних врагов Мукоидов. Однако же, они среагировали с поразительной быстротой и умением. За несколько недель радиопрослушивания они накопили миллиарды слов радиосигналов, передаваемых по системе спутников связи. Поразительные лингвисты, они в совершенстве ознакомились с основными земными языками. Более того, они подвергли анализу нашу культуру, нашу технологию, наши политико-экономические системы и наши средства защиты. Для их отточенных интеллектов, подстегиваемых отчаянием, потребовался лишь месяцы на выявление наших слабых точек и на разработку дьявольски эффективного плана компании. Твермы знали, что США и СССР располагают боеголовками совместной мощности почти в терратонну. Пятнадцать других ядерных держав могли наскрести разве что пару дюжин гигатонн и испытывали недостаток в средствах доставки, но даже самое слабое сопротивление могло оказаться для захватчиков роковым. Следовательно, удар должен оказаться мгновенным, абсолютно неожиданным и подавляющим раз и навсегда. Возможно, они планировали молниеносный налет на Пентагон, Рэдфорд, Кремль и прочие центры военного командования. Но, если так, их концепции отличались излишней наивностью. С тонкостью, которую после всего случившегося мы можем теперь с болью оценить, они выбрали нашу наиболее компактную и наиболее уязвимую болевую точку. Дождливым воскресным днем в четыре часа по среднеевропейскому времени, их оскорбительно беззащитный флот совершил нападение. Оружие, которое они применили, включало в себя неотразимые Психоделические Лучи, Зудопрожекторы, превращавшие добродетельных бюргеров в нетерпеливых нудистов, чудовищные Поносные Бомбы и доводящие до изнурения Гнойноароматические Аэрозольные Установки. Все потери человечества составили тридцать шесть человек, большей частью из-за истощения и сердечной недостаточности. После этого основные силы - три корабля - атаковали Цюрих. По одному кораблю было направлено в Женеву, Базель и Берн. Позже было выяснено, что небольшое транспортное судно действовало в направлении Вадуца. Не было броневых плит, которые смогли бы остановить их вооруженных лазерами роботов. Телекамеры, помещенные в их брюшных щупальцах, могли обрабатывать миллиарды битов информации в секунду. Прежде чем настало время завтрака, они знали всех обладателей нумерованных банковских счетов в Швейцарии. Потом с первой почтой в понедельник ушло специальной отправкой несколько тысяч тщательно отобранных заказных писем - и завоевание Земли было завершено. ВОССОЕДИНЕНИЕ Люди Земли, не надо бояться. Мы пришли к вам с миром - а почему бы и нет? Ведь мы - ваши двоюродные братья и уже бывали здесь! Вы сразу же признаете нас, как только мы познакомимся, а это произойдет через несколько часов. Мы приближаемся к Солнечной Системе почти с той же скоростью, что и это радиосообщение. Ваше Солнце уже сияет перед нами. Десять миллионов лет назад оно было Солнцем наших предков. И ваших тоже. Но вы не помните своей истории, тогда как мы о своей помним. Мы колонизировали Землю в период царствования на ней гигантских рептилий. При нашем появлении они погибли, и спасти их мы не смогли. Тогда этот мир был тропической планетой, и мы думали, что его можно превратить в чудесный дом для нашего народа. Мы ошиблись. Порожденные космосом, мы слишком мало знали о климате, об эволюции, о генетике... Миллионы лет - именно лет, зим в те времена не было - колония процветала. Мы почти изолировались, но - хотя путь от звезды до звезды длится годы - все-таки не прерывали контактов с нашей родной цивилизацией. Три-четыре раза в столетие появлялись звездолеты и приносили новости из Галактики. Но потом, два миллиона лет назад, Земля начала изменяться. На протяжении многих веков она была тропическим раем; теперь же температура упала, с полюсов начали наползать льды. Климат сделался таким, что стал сущим наказанием для колонистов. Теперь-то мы понимаем, что это было естественное завершение чрезмерно затянувшегося лета. Но тем, кто на протяжении многих поколений привык считать Землю своим домом, казалось, что на них обрушилась чуждая и отвратительная болезнь. Болезнь, которая не убивает, не наносит физического ущерба - просто уродует. Кое-кто, однако, обладал иммунитетом: изменения пощадили их и их детей. И таким образом за какие-то несколько тысяч лет колония разделилась на две самостоятельные группы - подозрительно и настороженно относящиеся друг к другу. Раскол породил зависть, недовольство и, в конечном итоге, антагонизм. Колония распалась. Все это время климат ухудшался. Те, кто смог, покинули Землю. Остальные впали в варварство. Конечно, мы могли бы сохранить с вами контакты, но это так сложно во Вселенной, насчитывающей сотни тысяч миллионов звезд. Еще несколько лет назад мы не знали, что кое-кто из вас выжил. Но тут мы поймали ваши первые радиопередачи, изучили ваши простенькие языки и убедились, что наконец-то вы смогли вырваться из дикости. Мы рады приветствовать вас - наших некогда утраченных родственников. Мы рады будем помочь вам. За время нашей разлуки мы научились многому. Если вы хотите, чтобы мы вернули вечное лето, царившее на Земле до ледникового периода - мы это сделаем. Но, в первую очередь мы рады сообщить вам, что мы располагаем простым и безвредным средством от того генетического уродства, которое доставило неприятности столь многим колонистам. Возможно, вы сами пошли по этому пути. Если же нет, то мы знаем, как вам помочь. Люди Земли! Вы можете присоединиться к галактическому сообществу без стыда и смущения! А если кто-то из вас до сих пор белый - то мы его быстро вылечим! Артур Кларк "Солнечный ветер" пер. Лев Жданов Снасти дрожали от натуги: межпланетный ветер уже наполнил огромный круглый парус. До старта оставалось три минуты, а у Джона Мертона на душе был мир и покой, какого он целый год не испытывал. Что бы ни случилось, когда коммодор даст сигнал стартовать, главное будет достигнуто - независимо от того, приведет его "Диана" к победе или к поражению. Всю жизнь он конструировал для других; теперь наконец-то сам поведет свой корабль. - Две минуты до старта, - сказал динамик.-Прошу подтвердить готовность. Один за другим отвечали капитаны. Мертон узнавал голоса, то взволнованные, то спокойные, - голоса его друзей и соперников. На четырех обитаемых планетах наберется от силы два десятка человек, умеющих управлять солнечной яхтой, и все они сейчас здесь кто на линии старта, кто на борту эскортирующих судов, кружатся вместе по орбите в двадцати двух тысячах миль над экватором. - Номер один, "Паутина", готов! - Номер два, "Санта-Мария", все в порядке. - Номер три, "Солнечный луч", порядок. - Номер четыре, "Вумера", все системы в норме. Мертон улыбнулся, услышав этот отголосок старины. Так докладывали еще на заре космонавтики, и это вошло в свод традиций. Бывают случаи, когда человеку хочется вызвать к жизни тени тех, кто до него уходил к звездам. - Номер пять, "Лебедев", мы готовы. - Номер шесть, "Арахна", порядок. Теперь очередь его, замыкающего. Странно подумать, что слова, которые он произнесет в этой маленькой кабине, услышат пять миллиардов людей. - Номер семь, "Диана", готов к старту. - Подтверждаю с первого по седьмой,-ответил безличный голос с судейского катера. - До старта одна минута. Мертон слушал вполуха; он в последний раз проверял натяжение фалов. Стрелки всех динамометров замерли неподвижно, зеркальная гладь исполинского паруса блестела и искрилась на солнце. Невесомо парящему у перископа Мертону казалось, что парус заслонил все небо. Ничего удивительного - пятьдесят миллионов квадратных футов соединено с его капсулой чуть не сотней миль такелажа. Если бы сшить вместе паруса всех клиперов, какие в прошлом белыми тучками летели над Индийским океаном, то и тогда они не сравнялись бы с парусом, в который "Диана" ловила солнечный ветер. А вещества в нем чуть больше, чем в мыльном пузыре: толщина этих двух квадратных миль алюминированного пластика всего лишь несколько миллионных дюйма. - До старта десять секунд. Все съемочные камеры включить. Такой огромный и вместе с тем такой хрупкий - уму непостижимо! Еще труднее освоиться с мыслью, что это тончайшее зеркало одной только силой уловленных им солнечных лучей может оторвать "Диану" от Земли. - ... пять... четыре... три... два... один... руби! Семь сверкающих ножей перерезали семь тонких линий, привязывавших яхты к базам, на которых их собрали и обслуживали. До этой секунды все в строгом строю летели вокруг Земли; теперь яхты начнут расходиться, словно влекомые ветром семена одуванчика. Победит та, которая первой достигнет орбиты Луны. На "Диане" как будто ничего не изменилось. Но Мертон знал, что это не так. Хотя он не ощущал тяги, приборная доска говорила ему, что ускорение приближается к одной тысячной G. Для ракеты смехотворно мало, но для солнечных яхт это было рекордом. "Диана" хорошо сконструирована, огромный парус оправдывает надежды, которые он на него возлагал. При таком ускорении после двух кругов он разовьет достаточную скорость, чтобы покинуть околоземную орбиту. А затем, подгоняемый всей мощью Солнца, пойдет курсом на Луну. Вся мощь Солнца. Он усмехнулся, вспоминая, как пытался растолковать на лекциях там, на Земле, что такое солнечный ветер. Тогда лекции были для него единственным способом заработать деньги на свои личные опыты; он был главным конструктором "Космодайн корпорейшн", создал немало космических кораблей, но его хобби фирму не увлекало. - Протяните ладони к Солнцу,- говорил он.-Что вы чувствуете? Тепло, конечно. Но, кроме него, есть еще давление. Правда, такое слабое, что вы его не замечаете. На площадь ваших ладоней приходится всего около одной миллионной унции. Но в космосе даже такая малая величина играет роль, потому что она действует все время, час за часом, день за днем. И запас энергии, в отличие от ракетного горючего, не ограничен. При желании можно ее использовать. Мы можем создать паруса, которые будут улавливать солнечное излучение. Тут он доставал кусок легкой материи в несколько квадратных ярдов и подбрасывал его в воздух. Влекомая теплыми токами воздуха, серебристая пленка, струясь и извиваясь, словно дым, медленно всплывала к потолку. - Видите, какая легкая,- продолжал Мертон.- Квадратная миля весит только одну тонну, а лучевое давление на такую площадь достигает пяти фунтов. Парус будет двигаться. и нас потянет, если мы его запряжем. Конечно, ускорение будет очень мало, около одной тысячной G. На первый взгляд пустяк, но посмотрим, что это значит. За секунду мы продвинемся на одну пятую дюйма. Обычная улитка и то проходит больше. Но уже через минуту мы покроем шестьдесят футов и разовьем скорость более мили в час. Неплохо для аппарата, который приводится в движение солнечным светом! За час мы удалимся от исходной точки на сорок миль, скорость достигнет восьмидесяти миль в час. Не забывайте, в космосе нет трения. Стоит что-нибудь стронуть с места, потом так и будет лететь. Вы удивитесь, когда я вам скажу, что такое одна тысячная G: за сутки парусник разовьет скорость две тысячи миль в час. Если стартовать с околоземной орбиты - а другого способа нет,- за два дня будет достигнута вторая космическая скорость. И все это без единой капли горючего. Он убедил своих слушателей: в конце концов ему удалось убедить и "Космодайн". За последние двадцать лет возник и развился новый спорт. Его, не без оснований, называли спортом миллиардеров, но теперь он стал окупаться благодаря печати и телевидению. Взять, к примеру, нынешние гонки: на карту поставлен престиж четырех континентов и двух планет, и число зрителей превзошло все ожидания. "Диана" хорошо начала гонки; теперь можно взглянуть и на соперников. Соблюдая предельную осторожность (надежные амортизаторы отделяли капсулу от тонких снастей, но он предпочитал не рисковать), Мертон переместился к перископу. Вот они, будто невиданные серебристые цветки среди черных полей космоса. Ближе всех - каких-нибудь пятьдесят миль - южноамериканская "Санта-Мария", очень похожая на воздушного змея, только размеры не те: длина стороны - миля с лишним. Несколько дальше - "Лебедев", сконструированный Астроградским университетом и напоминающий мальтийский крест; четыре крыла по его краям, очевидно, можно поворачивать для перемены курса. "Вумера", снаряженная Федерацией Австралазии,- обыкновенный парашют четырех миль в поперечнике. "Арахна" (яхта Главного космического комбината), в полном соответствии со своим именем, похожа на паутину и собрана по тому же принципу: из центра по спирали расходятся автоматически управляемые перепонки. Точно так же, только размером поменьше, сделана "Паутина" Еврокосмоса. Присланный Марсианской республикой "Солнечный луч" представлял собой плоское кольцо с полумильным отверстием; кольцо медленно вращается, и центробежная сила придает ему устойчивость. Идея старая, но никому еще не удавалось успешно осуществить ее. Мертон мог бы поклясться, что экипаж помучается с парусом, когда надо будет поворачивать. Правда, осталось еще шесть часов до той поры, когда яхты завершат первую четверть своего медленного, величавого полета по суточной орбите. Сейчас, в самом начале гонок, они идут от Солнца, так сказать, с попутным солнечным ветром. Надо выжать все из этого галса, пока яхты не обогнут Землю и Солнце не окажется впереди. На этой стадии навигация не требовала от него внимания, и Мертон решил сделать первую проверку. Он тщательно осмотрел парус, подолгу останавливая перископ на точках, где снасть крепилась к парусу. Фалы - узкие полосы непосеребреной пластиковой пленки были бы совсем невидимы, если бы не флюоресцирующая краска. Сейчас они казались протянувшимися на сотни ярдов упругими разноцветными лучами; каждая пленка управлялась своим электрическим брашпилем. чуть больше катушки спиннинга. Эти крохотные брашпили непрерывно вращались, то выдавая, то выбирая фалы по команде автопилота, который держал парус под нужным углом к Солнцу. Нельзя не залюбоваться переливами солнечных лучей на этом исполинском гибком зеркале... Оно медленно колыхалось, вибрировало, и множество отражений светила бежало по нему, теряясь у кромки паруса. Эта вибрация неизбежна; как правило, она ничем не грозила хрупкой конструкции, по Мертон был начеку. Иногда колебание переходит в зловещее биение, от которого парус рвется в клочья. Убедившись, что все в порядке, он снова стал ловить перископом своих соперников. Как он и думал, "прополка" уже идет, менее совершенные яхты отстают. Но настоящая проверка их качеств начнется, когда они войдут в тень Земли и маневренность будет играть такую же роль, как скорость. Казалось бы, не самое сейчас подходящее время - гонки только что начались,- но не худо было вздремнуть. На других яхтах по два человека, они могут чередоваться, а Мертона некому подменить. Он может положиться лишь на свои собственные силы, как Джошуа Слокум, который в одиночку провел вокруг света свою крохотную "Спрэй". Мертон пристегнул к креслу ноги и пояс эластичными ремнями, потом надел на лоб электроды усыпляющего устройства. Включил реле времени на три часа и закрыл глаза. Электрические импульсы нежно гладили лобные доли мозга; перед глазами, навевая сон, поплыли цветные спирали. - Номер шесть, "Арахна", порядок. Назойливый сигнал тревоги вырвал его из крепкой хватки сна. Он тотчас скользнул взглядом по приборной доске. Прошло всего два часа, но над акселерометром мигал красный огонек. Пропала тяга, "Диана" теряла скорость. Первой мыслью Мертона было: "Что-то с парусом! Наверно, отказало противовращательное устройство и запутались фалы". Он посмотрел на приборы, отмечающие натяжение снастей. Странно: один край паруса в полном порядке, зато вдоль другого края приборы показывают ослабление тяги. Вдруг Мертона осенило, и он прильнул к перископу. Ну, конечно, в этом вся закавыка! Огромная, резко очерченная тень наползала на отливающий серебром парус. Мрак грозил окутать "Диану", словно между ней и Солнцем появилась туча. А в темноте, без солнечных лучей, яхта потеряет скорость и начнет беспомощно дрейфовать. Но какие же тучи здесь, в двадцати тысячах миль от Земли? Если появилась тень, она создана человеком. Усмехнувшись, Мертон навел перископ на Солнце; одновременно он установил фильтры, позволяющие без вреда для глаз смотреть на ослепительный лик светила. - Маневр четыре-а,- пробурчал он.- Ладно, посмотрим, кто кого. Казалось, огромная планета наползает на солнечный диск, уже накрыла его край черным сегментом. Это "Паутина", шедшая в двадцати милях за Мертоном, пыталась специально для "Дианы" сотворить искусственное затмение. Вполне дозволенный прием. В старину, когда устраивали парусные гонки на море, капитаны частенько старались перехватить друг у друга ветер. Но Мертон не думал легко сдаваться. Настал миг для контрдействий. Маленькая счетная машина "Дианы" - всего со спичечную коробку, но заменяет тысячу вычислителей - подумала ровно секунду, после чего выдала ответ. Придется с помощью панелей управления 3 и 4 развернуть парус под углом двадцать градусов; тогда световое давление вынесет его из опасной тени "Паутины" и откроется все Солнце. Жалко нарушать работу автопилота, тщательно запрограммированного с таким расчетом, чтобы обеспечить высшую скорость, но на то он и сидит здесь. Благодаря таким вот минутам солнечные гонки остаются спортом, а не поединком электронных машин. Он вытравил лини 1-6. Натяжение сразу ослабло, и они начали извиваться, словно сонные змеи. В двух милях от капсулы медленно приоткрылись треугольные секции, пропуская солнечный свет. Но еще долго все оставалось по-прежнему. Трудно привыкнуть к этому миру замедленного движения, где проходит несколько минут, прежде чем твои действия производят зримый эффект. Наконец Мертон увидел, что парус наклонился к Солнцу: тень "Паутины" отступила, и темный конус растворился в космическом мраке. Задолго до того, как тень ушла совсем и Солнце очистилось, он выровнял парус и вернул "Диану" на прежний курс. Инерция вынесет яхту из опасной полосы, незачем перебарщивать и ломать все расчеты, вильнув слишком далеко в сторону. Вот еще правило, которое нелегко усвоить: едва ты начал какой-нибудь маневр в космосе, как уже пора думать о его прекращении. Он снова включил сигнальное реле, готовый преодолеть любое естественное или подстроенное - препятствие; может быть, "Паутина" или кто-нибудь другой из соперников попробуют повторить этот трюк. А пока можно и перекусить, хотя особенного голода он не ощущал. В космосе расход физических сил невелик, не мудрено забыть про еду. Но это опасно: в случае неожиданных затруднений может не хватить энергии, чтобы справиться с ними. Он вскрыл первый пакет с едой и без особого восторга изучил его содержимое. Одного названия - "Космопаек" достаточно, чтобы отбить аппетит... И он не очень-то полагался на вторую надпись: "Отсутствие крошек гарантируется". А крошки, говорят, для космического экипажа опаснее метеоритов. Летая по кабине, они могут вызвать короткое замыкание, закупорить важные каналы, проникнуть в приборы, которые считаются вполне герметичными. Как бы то ни было, он с удовольствием проглотил ливерную колбасу, а за ней шоколад и ананасное пюре. Пластиковый кофейник уже согрелся на электроплитке, когда уединение Мертона было нарушено голосом радиста с коммодорского катера. - Доктор Мертон? Если вы не заняты, с вами хотел бы поговорить Джереми Блер. Блер слыл одним из самых умных комментаторов; Мертон не раз выступал в его программах. - Согласен,- ответил он. - Здравствуйте, доктор Мертон, - немедля вступил комментатор. - Рад, что вы можете уделить нам несколько минут. Позвольте вас поздравить - похоже, вы идете впереди. - Об этом пока слишком рано судить, - осторожно отозвался Мертон. - Скажите, доктор, почему вы решили вести яхту в одиночку? Потому что до вас этого никто не делал? - А разве это не уважительная причина? Но дело, конечно, не только в этом.- Он помолчал, подбирая слова. - Вы знаете, как сильно ход солнечной яхты зависит от ее массы. Второй человек да еще все запасы для него - это лишних пятьсот фунтов, которые могут решить исход гонок. - Вы вполне уверены, что справитесь с "Дианой"? - Достаточно уверен, для этого я и установил автоматы. Моя главная задача - следить и принимать решения. - Но ведь какой парус - две квадратные мили! Просто не верится, чтобы один человек мог управляться с такой махиной! Мертон рассмеялся: - Почему? Эти две квадратные мили дают максимальную тягу десять фунтов. Ее можно одолеть одним мизинцем. - Ну ладно, спасибо, доктор. Желаю успеха. Я еще свяжусь с вами. Комментатор выключился, а Мертон ощутил запоздалую неловкость. Ведь он сказал не всю правду, а Блер достаточно проницателен, чтобы понять это. Есть еще одна причина, почему он сейчас один здесь, в космосе. Почти сорок лет он работал с бригадами по сто, даже по тысяче человек, создавая самые сложные двигательные аппараты, какие когдалибо видел свет. Последние двадцать лет он руководил конструкторским бюро и видел, как его творения взмывают к звездам. (Иногда бывали и неудачи, которых нельзя забыть, хоть вина и не его.) Он прославился, за его плечами блестящая карьера. Но сам он никогда не был главным действующим лицом, всегда выступал в ряду со многими. Это его последняя надежда лично отличиться. До следующих гонок не меньше пяти лет - период спокойного Солнца кончился, идет полоса скверной погоды, в солнечной системе будут бушевать радиационные штормы. Когда снова станет безопасно ходить на этих хрупких, не защищенных броней яхтах, он уже будет стар. Мертон бросил в мусорный ящик пустые коробки из-под еды и снова повернулся к перископу. В первый миг он обнаружил только пять яхт, "Вумера" куда-то исчезла. Прошло несколько минут, прежде чем он отыскал ее - туманный призрак на фоне звезд, парализованный тенью "Лебедева". Он хорошо представлял себе, как австралазийцы лихорадочно пытаются выбраться из ловушки. Как же они попались? Очевидно, у "Лебедева" необычайно высокая маневренность; стоит присматривать за ним, хотя сейчас он слишком далеко, чтобы угрожать "Диане". Земли почти не видно, остался только узенький яркий серп, стремящийся к Солнцу. Рядом с пламенной дугой тускло обрисована ночная сторона планеты; тут и там в просветах между тучами поблескивает зарево больших городов. Темный диск уже заслонил часть Млечного Пути, через несколько минут он начнет закрывать Солнце. Свет угасал; по мере того как "Диана" бесшумно погружалась в тень Земли, парус загорался сумеречным пурпурным оттенком - отблеском многократных закатов, удаленных на тысячи миль. Солнца кануло за невидимый горизонт, и в несколько минут сгустилась ночь. Мертон посмотрел назад вдоль орбиты, по которой прошел уже четверть пути вокруг родной планеты. Одна за другой гасли яркие звездочки остальных, когда они следом за ним ныряли в быстротечную ночь. Какой-нибудь час - и Солнце опять покажется из-за огромного черного щита; до тех пор все они беспомощны, должны идти по инерции. Он включил прожектор и стал просвечивать его лучом темный парус. Тысячи акров пленки уже сморщились, обмякли, фалы провисают, надо скорей подтягивать их, пока не запутались. Но это в порядке вещей. Все идет как было задумано. Отставшим от него миль на пятьдесят "Арахне" и "Санта-Марии" повезло меньше. Мертон узнал, какая неприятность их постигла, когда вдруг заработало радио на аварийной волне. - Номер два, номер шесть, говорит контроль. Вам грозит столкновение. Ваши орбиты пересекутся через шестьдесят пять минут! Вам нужна помощь? Наступило долгое молчание, два капитана переваривали недобрую весть. Интересно, кто из них виноват? Вероятно, одна яхта пыталась закрыть другую тенью и не успела закончить маневр, как обе вошли в мрак. А теперь уже ничего не поделаешь. Но ведь у них есть еще шестьдесят пять минут! Они успеют снова выйти на Солнце из-за Земли. Если паруса тогда уловят достаточно энергии, они сумеют, может быть, избежать столкновения. Наверно, сейчас на "Арахне" и "Санта-Марии" вычислители работают с полной нагрузкой. "Арахна" ответила первой, и ответ был именно такой, какого ожидал Мертон. - Контроль, здесь номер шесть. Спасибо, нам не нужна помощь. Сами справимся. "Любопытно будет посмотреть",- подумал Мертон. Надвигается первый драматический эпизод гонки, и произойдет он как раз над линией полуночи на спящей Земле. Весь следующий час Мертон был слишком занят своим собственным парусом, чтобы волноваться из-за "Арахны" и "СантаМарии". Не так-то просто уследить за пятьюдесятью миллионами квадратных футов теряющегося во тьме пластика, освещенного лишь узким лучом прожектора да сиянием далекой Луны. Отныне и на протяжении почти половины околоземной орбиты надо держать всю эту огромную плоскость ребром к Солнцу. В ближайшие двенадцатьчетырнадцать часов парус будет только помехой - ведь яхта пойдет навстречу Солнцу, и его лучи могут отбросить ее назад. Жаль, что нельзя совсем убрать парус, пока он не понадобится вновь. Еще никто не придумал, как это сделать. Далеко внизу вдоль кромки Земли занимался рассвет. Через десять минут кончится затмение Солнца; лучи ударят в паруса, и плывущие по инерции яхты опять оживут. Это будет критическая минута для "Арахны" и "Санта-Марии", для всех участников. Мертон повернул перископ и поймал два силуэта, парящих среди звезд. Совсем близко друг от друга, от силы их разделяют три мили. А что, может быть, и впрямь справятся... Словно взрыв, вспыхнула заря - это Солнце вынырнуло из Тихого океана. На миг парус и фалы стали алыми, потом золотыми, потом ослепительно белыми: наступил день. Стрелки динамометров самую малость оторвались от нуля. "Диана" по-прежнему была почти совсем невесомой; солнечный ветер дул в лоб, и ускорение упало до миллионных долей G. Но "Арахна" и "Санта-Мария", силясь разойтись, не хотели убирать паруса, которые мучительно медленно расправлялись, ощутив первое легкое дуновение солнечного ветра. Меньше двух миль теперь разделяло яхты. Наверно, все телевизионные экраны на Земле сейчас показывают эту затянувшуюся драму. Капитаны обеих яхт были люди упрямые. Каждый из них мог обрубить фалы и сойти, уступив другому путь, но они не пошли на это - слишком много поставлено на карту: деньги, слава, престиж. Мягко и беззвучно, будто снежинки в зимнюю ночь, "Арахна" "Санта-Мария" столкнулись. Квадратный змей как-то незаметно слился с круглой паутиной; медленно, как во сне, заколыхались, переплетаясь, длинные фалы. Как ни занят был Мертон своими снастями, он не мог оторвать глаз от этой неслышимой, растянутой во времени катастрофы. Два паруса, словно серебристые колышущиеся облака, продолжали сливаться в одну сплошную, нерасчленимую массу. Это длилось минут десять, наконец обе капсулы вырвались на волю и пошли в разные стороны, разминувшись в каких-нибудь ста ярдах друг от друга. Спасательные катера со светящимися хвостами реактивных струй ринулись вдогонку за ними. "Так, теперь нас осталось пять,- подумал Мертон. - Жаль, конечно, этих ребят, которые в самом начале гонки все испортили друг другу; ничего, они молодые, будет еще случай показать себя". А через несколько минут число участников сократилось до четырех. Мертон усомнился в конструкции "Солнечного луча", как только увидел его; теперь сомнения оправдались. Вращение сделало марсианскую яхту слишком устойчивой, она не хотела лавировать. Вместо того чтобы повернуться ребром к Солнцу, огромное кольцо смотрело на него всей плоскостью, и яхту погнало обратно почти с предельным ускорением. Самое досадное, что может случиться с яхтсменом, хуже даже, чем столкновение, потому что винить надо только себя. Впрочем, вряд ли кто-нибудь сочувствует сейчас безнадежно отставшим от строя поселенцам. Уж больно они зазнаются там, на Марсе, - поделом им! И со счетов сбрасывать "Солнечный луч" рано; впереди еще полмиллиона миль, может и догнать. Следующие двенадцать часов, пока Земля переходила из одной фазы в другую, прошли без приключений. На этой части орбиты, где идешь без тяги, делать особенно нечего. Но Мертон не томился, считая часы. Он успел вздремнуть, дважды поел, сделал записи в бортовом журнале, два-три раза участвовал в радиоинтервью. Изредка вызывал другие яхты, обмениваясь приветствиями и шутками со своими соперниками. А вообще, его вполне устраивал этот отдых в невесомости, вдали от всех земных забот. Давно он не был так счастлив. Мертон чувствовал себя властелином своей судьбы, насколько это вообще возможно в космосе: он вел яхту, в которую вложил столько ума и души, что она стала как бы частью его самого. Следующий несчастный случай произошел, когда они проходили между Землей и Солнцем. Здесь начиналась та часть орбиты, где дул попутный солнечный ветер. Мертон увидел, как парус "Дианы" после поворота расправляется под напором лучей. Ускорение, упавшее до тысячных долей G, стало возрастать, но требовался еще не один час, чтобы оно достигло наибольшей величины. Однако "Паутине" не суждено было дождаться этого. Минута, когда вновь появлялась тяга, всегда была для яхт критической, и "Паутина" не выдержала испытания. Блер продолжал комментировать гонки, и Мертон, хоть и убавил громкость, расслышал тревожную новость: "Внимание! У "Паутины" биение!" Он поспешил к перископу и направил его на огромный круглый парус соперника, но в первый миг не заметил никакой перемены. Конечно, трудно все рассмотреть, когда объект обращен к тебе почти ребром и ты видишь узкий эллипс, однако в конце концов он убедился, что по парусу медленно ползет грозная рябь. Если команда не сумеет ее унять осторожным, точно рассчитанным подергиванием фалов, парус сам себя разорвет в клочья. Они старались изо всех сил, и через двадцать минут стало казаться, что биение прекратилось. Вдруг пластик лопнул где-то посередине. Под напором лучей брешь неуклонно росла и лоскутья вытягивались, будто струйки дыма над костром. Через четверть часа остались только радиальные лонжероны, на которых была натянута исполинская паутина. Снова зарево ракет: катер пошел на перехват капсулы с удрученной командой. - Этак скоро совсем один останешься здесь, а? - сказал чей-то голос, вызывая Мертона на разговор. - Тебе-то, Дмитрий, нечего бояться,-ответил он.- Ты там не одинок. Вот мне тут, впереди, в самом деле неуютно. Он не хвастался: "Диана" на триста миль оторвалась от ближайшего соперника, и разрыв этот обещал вскоре стать еще больше. Дмитрий Марков добродушно рассмеялся у себя на "Лебедеве". Сразу слышно - он не признает себя побежденным. - Вспомни притчу о зайце и черепахе,-сказал русский.- На отрезке в четверть миллиона миль многое может случиться. Положение изменилось уже, когда они завершили первый виток по околоземной орбите и проходили линию старта, - правда, на тысячи миль выше благодаря дополнительной энергии, которую им отдали лучи Солнца. Мертон тщательно замерил координаты остальных яхт и сообщил данные вычислительной машине. Итог, полученный для "Вумеры", показался ему таким неправдоподобным, что он тотчас все проверил снова. Никакого сомнения: австралазийцы догоняют его с неслыханной скоростью. Одного внимательного взгляда в перископ было достаточно, чтобы выяснить, в чем дело. Слишком тонкие снасти "Вумеры" лопнули. И теперь один парус, сохраняя свою форму, летел в космосе, словно влекомый ветром платок. Два часа спустя он пронесся мимо "Дианы" меньше чем в двадцати милях; но задолго до этого австралазийцы присоединились к тем, кто собрался на катере коммодора. Итак, все свелось к поединку между "Дианой" и "Лебедевым". Правда, "марсиане" не сдавались, но при таком отставании - около тысячи миль - они уже не представляли угрозы для лидеров гонки. По чести говоря, Мертону казалось, что и "Лебедеву" уже не догнать "Дианы", и все-таки он нервничал на втором витке, когда вновь наступило затмение, а затем опять начался долгий, медленный дрейф против солнечного ветра. Он знал русских водителей и конструкторов. Они не первый раз участвовали в гонках. До тех пор им не удавалось победить. Но ведь их соотечественник Петр Николаевич Лебедев в начале двадцатого столетия первым открыл световое давление солнечных лучей. Естественно, что они упорствуют. Дмитрий, наверно, задумал чтонибудь эффектное. Коммодор Ванстраттен, идя в тысяче миль позади участников гонки, в эту минуту с досадой читал только что поступившую радиограмму. Она пролетела больше ста миллионов миль от цепочки солнечных обсерваторий, которые кружили высоко над пылающей поверхностью светила. И она принесла самые неприятные вести. Правда, для коммодора (всего лишь почетный титул, на Земле он был профессором астрофизики в Гарварде) они не были такой уж неожиданностью. Еще никогда гонки не устраивали так поздно; было много всяких задержек, решили все-таки рискнуть - и, похоже, проиграли... Глубоко в недрах Солнца копилась чудовищная сила, эквивалентная энергии миллиона водородных бомб. В любую секунду мог произойти чудовищный взрыв, известный под названием "солнечная вспышка". Со скоростью миллионов миль в час незримый огненный шар во много раз больше Земли оторвется от Солнца и уйдет в космос. Возможно, что облако ионизированного газа пронесется в стороне от Земли. Если же нет, ему понадобится чуть больше суток, чтобы достичь ее. Космические корабли защищены мощными магнитными экранами, но легкие солнечные яхты, с корпусами не толще бумаги, безоружны против такой угрозы. Команды придется снять. Начиная второй виток вокруг Земли, Джон Мертон еще не знал об этом. Он думал о своем. Если ничего не изменится, это будет последний виток для него и для русских. Под напором солнечного ветра они поднялись по спирали на тысячи миль. На втором витке они преодолеют земное тяготение и устремятся в долгий путь к Луне. Исход решится в поединке двух яхт; больше ста тысяч миль команда "Солнечного луча" доблестно сражалась с вращающимся парусом, но в конце концов пришлось сдаться. Мертон не чувствовал усталости. Он хорошо поел, поспал; "Диана" вела себя безукоризненно. Автопилот, который подтягивал снасти, словно трудолюбивый паучок, лучше любого одушевленного водителя держал точно по ветру солнечный парус. Хотя этот лист пластика площадью в две квадратные мили, наверно, уже пробит сотнями микрометеоритов, крохотные проколы ничуть не уменьшили тягу. Только две вещи его тревожили. Во-первых, перестал слушаться фал номер восемь. Внезапно заело реле. Команды не выполнялись - ни выдать, ни выбрать линь; надо как-то обходиться остальными. К счастью, самые трудные маневры позади, отныне "Диане" все время идти прямо по ветру. Как говорили в старину моряки, легко справляться с судном, когда ветер дует тебе в спину. Вторая забота - "Лебедев", который упорно преследовал его с разрывом в триста миль. Благодаря четырем крыльям, окружающим главный парус, русская яхта оказалась на редкость маневренной. Все повороты на околоземной орбите она выполнила сверхточно; правда, за такую маневренность пришлось расплатиться скоростью - двух зайцев сразу поймать нельзя. И Мертон надеялся сохранить преимущество на длинной прямой. Однако полной уверенности в победе не будет, пока "Диана" через три-четыре дня не пронесется над обратной стороной Луны. И тут, на пятидесятом часу гонок, когда завершался второй виток, Марков поднес ему сюрприз. - Алло, Джон,- небрежно сказал он, включившись в межъяхтенную сеть,- посмотри-на, тебе, наверно, будет интересно. Мертон подвинулся к перископу и включил предельное увеличение. В поле зрения, такой неправдоподобный среди звезд, очень маленький, но очень четкий, мальтийским крестом засверкал "Лебедев". Вдруг на глазах у него все четыре крыла отделились от квадрата в середине и ушли в космос. Теперь, когда Марков набрал вторую космическую скорость и не нужно было больше терпеливо кружить по околоземной орбите, копя кинетическую энергию, он сбросил излишнюю массу. С этой минуты "Лебедев" почти неуправляем, но это неважно, все сложные маневры позади. Все равно как если бы какой-нибудь яхтсмен прошлого намеренно освободил лодку от руля и тяжелого киля, зная, что дальше его ждет попутный ветер и тихое море. - Поздравляю, Дмитрий,- сказал Мертон в микрофон.- Ловко сделано. Но этого мало, все равно ты меня не догонишь. - Это еще не все,- услышал он в ответ. В самом деле, на последнем, прямом участке Дмитрий может обойтись без второго пилота. - Вряд ли Алексей обрадуется,- заметил Мертон. - И ведь это против правил. - Да, Алексею придется поплавать десять минут одному, пока его не подберет коммодор. А что до правил - в них ничего не говорится о численности экипажа. Уж ты-то должен это знать! Мертон промолчал; исходя из того, что ему было известно о конструкции "Лебедева", он торопливо обрабатывал новые данные. Закончив вычисления, Мертон убедился, что исход далеко не решен. У самой Луны "Лебедев" его догонит. Однако судьба гонок уже определилась в девяноста двух миллионах миль от трассы. На Солнечной обсерватории номер три, внутри орбиты Меркурия, автоматические приборы записали весь ход вспышки. Внезапный взрыв превратил сто миллионов квадратных миль поверхности Солнца в белоголубое пекло, рядом с которым остальной диск словно померк. Из бурлящего ада, крутясь и извиваясь, будто живое существо, в созданном ею же самой магнитном поле вырвалась струя плазмы. А впереди нее со скоростью света мчалась, предупреждая, волна рентгеновского и ультрафиолетового излучения. Она достигнет Земли за восемь минут и вреда ни причинит. Иное дело заряженные атомы, летящие следом со скоростью всего четыре миллиона миль в час. Через сутки они окутают смертоносным облаком "Диану", "Лебедева" и сопровождающий отряд. Коммодор откладывал решение до последней минуты. Даже когда струя плазмы прошла орбиту Венеры, еще была надежда, что она не коснется Земли. Но когда до встречи с ней осталось меньше четырех часов и сеть лунных радаров подала сигнал тревоги, он понял, что больше ждать нельзя. Следующие пять-шесть лет, пока не успокоится Солнце, никаких гонок не будет. Вздох разочарования пронесся по всей солнечной системе. "Диана" и "Лебедев" шли почти рядом на полпути между Землей и Луной, но никто так и не узнает, какая яхта лучше. Болельщики будут спорить годами, а в историю войдет короткая запись: "Гонки отменены из-за солнечной бури". Получив приказ, Джон Мертон расстроился так, как не расстраивался с самого детства. Сквозь завесу лет отчетливо и ярко пробилось воспоминание о десятом дне рождения. Ему была обещана модель - точное повторение знаменитого космического корабля "Утренняя звезда"; несколько недель он представлял себе, как будет ее собирать, где повесит в своей комнате. И вдруг, в последнюю секунду, слова отца: "Прости меня, Джон, слишком уж дорого. Может быть, к следующему дню рождения..." Спустя полвека, прожив славную жизнь, он снова был убитым горем мальчишкой. А если не подчиниться? Пренебречь запретом и идти дальше? Пускай отменили гонки, его перелет войдет во все отчеты и будет долго вспоминаться. Нет, это хуже глупости - это самоубийство, к тому же очень мучительное. Джон Мертон видел агонию людей, пораженных лучевой болезнью, потому что отказала магнитная защита их кораблей. Слишком дорогая цена... Он переживал не только за себя, но и за Дмитрия Маркова. Оба заслужили победу, но она никому не достанется. Пусть человек научился запрягать лучи светила и мчаться к рубежам космоса - спорить с разъяренным Солнцем ему не дано. В пятидесяти милях за "Дианой" катер коммодора уже подошел к "Лебедеву", чтобы снять капитана. Унесся вдаль серебристый парус: Дмитрий обрубил снасти, и Мертон вполне понимал его чувства. Маленькая капсула будет доставлена обратно на Землю, может быть, даже еще раз пойдет в дело, но паруса делались только на один рейс. Можно нажать кнопку катапультирующего устройства и сберечь спасателям несколько минут. Но это было свыше сил Мертона, он хотел до последнего оставаться на суденышке, которое так долго было частью его грез и его жизни. Могучий парус, развернутый под прямым углом к Солнцу, развил предельную тягу. Он уже давно вырвал яхту из объятий Земли, и "Диана" продолжала наращивать скорость. Внезапно его осенило. Он знал, что делать. Ни сомнений, ни колебаний; Джон Мертон в последний раз обратился к вычислительной машине, которая помогла ему пройти половину пути до Луны. Закончив вычисления, он завернул вместе бортовой журнал и скромное личное имущество. С трудом (разучился уже, да и не так-то просто справиться с этим в одиночку!) Мертон влез в аварийный скафандр. Он как раз закрыл окошко гермошлема, когда радио донесло голос коммодора: - Через пять минут подойдем к вам, капитан. Обрубите парус, чтобы нам не запутаться. Джон Мертон, первый и последний капитан солнечной яхты "Диана", на секунду замешкался. Он еще раз обвел взглядом миниатюрную кабину со сверкающими приборами и умело размещенными рычагами, которые теперь были наглухо закреплены в одной позиции. Наконец сказал в микрофон: - Оставляю судно. Не спешите, все равно меня найдете. "Диана" сама за собой последит. Его порадовало, что коммодор воздержался от ответа. Профессор Ванстраттен, конечно, понял, в чем дело. И понял, что в эти завершающие секунды Мертону хочется побыть одному. Он не стал откачивать воздух из переходной камеры, и вырвавшийся из нее газ мягко понес его прочь от "Дианы"; толчок отдачи был последним даром Мертона яхте. Она быстро удалялась, и парус ее ярко блестел в лучах Солнца, которые на века определят путь "Дианы".Через два дня она пронесется мимо Луны, и та, как и Земля, не сможет ее удержать. Освобожденный от тормозящей массы, парус с каждым днем будет увеличивать свою скорость на две тысячи миль в час. Месяц - и "Диана" будет идти быстрее любого из созданных человеком кораблей. Чем дальше, тем слабее лучи Солнца, и ускорение начнет падать. Но даже на орбите Марса скорость за сутки будет нарастать на тысячу миль в час. И задолго до того ход яхты будет таким, что даже Солнце ее не удержит. Быстрее любой кометы она устремится в межзвездную пучину, недоступную воображению человека. Глаза Мертона заметили зарево ракет в нескольких милях. Катер идет за ним - с ускорением, в тысячи раз большим, чем то, которое когдалибо сможет развить "Диана". Но двигатели катера израсходуют запас горючего в несколько минут, а солнечная яхта сотни лет будет наращивать скорость, подстегиваемая неугасимым пламенем Солнца. - Прощай, кораблик, - сказал Джон Мертон.-Интересно, чьи глаза увидят тебя и через сколько тысяч лет? Кургузая торпеда подошла вплотную, но на душе у Мертона было легко. Ему уже никогда не выиграть гонку до Луны, но его суденышко первым вышло в долгое плавание к звездам. A. Clarke, "The Cruel Sky", в сб. "The Wind from the Sun", London, 1972. Артур К. Кларк "Безжалостное небо" пер. Ирина Гурова В полночь до вершины Эвереста оставалось не более ста ярдов, она вставала впереди снежной пирамидой, призрачно белой в свете восходящей луны. На небе не было ни облачка, и ветер, свирепствовавший несколько суток, почти совсем стих. На высочайшей точке Земли редко наступал такой мир и тишина - они удачно выбрали время. "Пожалуй, даже слишком уж удачно", - подумал Джордж Харпер. Все прошло настолько гладко, что он испытывал чувство, похожее на разочарование. Собственно говоря, трудно было только незаметно выбраться из отеля. Администрация решительно возражала против самодеятельных ночных подъемов к вершине - несчастный случай мог бы отпугнуть туристов. Но доктор Элвин не хотел, чтобы об их намерении стало известно. На то у него были веские причины, хотя он никогда не упоминал о них. И так уж появление одного из самых знаменитых ученых мира (и, бесспорно, самого знаменитого калеки) среди гостей отеля "Эверест" в разгар сезона вызвало немалое, хотя и вежливо замаскированное, любопытство. Харпер отчасти удовлетворил его, намекнув, что они ведут замеры земного тяготения, - в какой-то мере это даже было правдой, но в очень малой мере. Посторонний наблюдатель, который увидел бы, как Жюль Элвин с пятьюдесятью фунтами оборудования за плечами неторопливо и уверенно поднимается к точке, находящейся в двадцати девяти тысячах футов над уровнем моря, никогда бы не заподозрил, что перед ним - безногий калека. Жюль Элвин, родившийся в 1961 году, был одной из жертв талидомида - продажа этого непроверенного успокоительного средства завершилась трагедией: появлением на свет более десяти тысяч людей с изуродованными конечностями. Элвин мог считать себя счастливцем: руки у него были совершенно нормальными, а от постоянных упражнений стали намного более сильными, чем у большинства мужчин его возраста и сложения. Но вот ноги... В туторе он мог стоять и даже сделать несколько неуверенных шажков, однако и небольшая, пешая прогулка была ему не по силам. Тем не менее в эту минуту он находился в двухстах шагах от вершины Эвереста... Все началось более трех лет назад из-за рекламного туристского плаката. Тогда Джорджу Харперу, младшему программисту отдела прикладной физики, были известны лишь внешний вид и репутация доктора Элвина. Даже те, кто работали непосредственно под руководством этого блестящего ученого, возглавлявшего научноисследовательскую работу Института, почти не знали его как человека. Физическая неполноценность и своеобразный склад ума словно отгораживали Жюля Элвина от обычных людей. Он не внушал ни любви, ни неприязни, а лишь восхищение и жалость; зависти он ни у кого не вызывал. Харпер, всего несколько месяцев назад кончивший университет, не сомневался, что для доктора Элвина он существует только как фамилия в штатном расписании. Кроме него, в отделе работало еще десять программистов, намного старших по возрасту, и никто из них за все время работы в Институте и двух слов не сказал с заместителем директора по научной части. И когда Харпера избрали в посыльные и отправили в кабинет доктора Элвина с папкой засекреченных документов, он полагал, что их беседа ограничится коротким "спасибо". Собственно, так оно и произошло. Но, уже выходя из кабинета, Харпер вдруг, увидел великолепную панораму высочайших гималайских вершин, занимавшую половину стены, и невольно остановился. Панорама была вделана в стену прямо напротив стола доктора Элвина, так что он видел ее всякий раз, когда поднимал голову. Харперу был хорошо известен этот ошеломляющий вид. Еще бы! Он ведь и сам снимал ту же панораму, когда вместе с другими туристами стоял в благоговении на истоптанном снегу вершины Эвереста. Вон белый хребет Канченджунги, вздымающийся над облаками почти в ста милях от высочайшей горы мира. Почти вровень с Канченджунгой, но гораздо ближе виднеется двойной пик Макалу, и совсем близко, на переднем плане, могучая громада - Лхоцзе, сосед и соперник Эвереста. Дальше к западу, вниз, в долины, такие гигантские, что глаз не в силах объять их, устремляются хаотические потоки ледников Кхумбу и Ронбук. С этой высоты трещины, покрывающие их поверхность, кажутся мелкими бороздками, но в действительности провалы в твердом, как железо, льду достигают сотен ярдов в глубину... Харпер смотрел на панораму, заново переживая прошлое, когда вдруг услышал позади себя голос доктора Элвина. - Вас заинтересовал этот вид? Вы там когда-нибудь бывали? - Да. Когда я окончил школу, родители взяли меня на Эверест. Мы прожили в отеле неделю и уже думали, что погода так никогда и не исправится. Но за день до нашего отъезда ветер улегся, и группа из двадцати человек поднялась на вершину. Мы пробыли там час. Снимали друг друга и все вокруг. Доктор Элвин некоторое время молчал, словно взвешивая услышанное, а потом сказал голосом, в котором уже не ощущалось прежнего равнодушия - он был теперь исполнен сдержанного волнения: - Садитесь, мистер... э... Харпер. Мне хотелось бы, узнать коекакие подробности. Испытывая некоторое недоумение, Харпер вернулся к креслу перед большим письменным столом, на котором царил идеальный порядок. В его восхождении на Эверест не было ничего необычного. Каждый год тысячи людей приезжали в отель "Эверест", и по меньшей мере четверть из них поднималась на вершину горы. Всего за год до этого была устроена пышная, широко разрекламированная церемония вручения памятного подарка десятитысячному туристу, побывавшему на высочайшей вершине мира. Некоторые циники не преминули указать на удивительное совпадение: десятитысячным туристом оказалась популярнейшая восходящая звезда телевидения. И все, что Харпер мог сказать доктору Элвину, тот без особого труда нашел бы в десятках справочников, в рекламных брошюрах отеля, например. Однако какой молодой честолюбивый ученый упустил бы такой случай произвести благоприятное впечатление на человека, от которого зависело так много? Харпер не был расчетливым карьеристом, но не принадлежал и к непрактичным мечтателям. Он начал говорить, сначала медленно, стараясь привести в порядок свои воспоминания. - Реактивный самолет доставляет вас в городок Намчи, расположенный милях в двадцати от горы. Затем автобус везет вас по сказочно красивому шоссе в отель, который стоит над ледником Кхумбу, на высоте восемнадцать тысяч футов. Для тех, кому трудно дышать на такой высоте, в отеле имеются номера с нормальным давлением. Разумеется, в отеле есть свой штат врачей, и людям с плохим здоровьем номера не сдаются. Два дня вы живете на особой диете, и только после этого вам разрешают дальнейший подъем. Сама вершина из отеля не видна, так как здание находится на склоне горы. Но все равно виды там открываются необыкновенные - Лхоцзе и десяток других вершин. И нельзя сказать, что не испытываешь никакого страха. Особенно ночью. Вверху почти все время воет ветер, а с ледника доносятся душераздирающие стоны - это движется лед. Так и кажется, что среди гор бродят ужасные чудовища... Никаких особых развлечений в отеле нет: любуешься пейзажем, отдыхаешь и ждешь, когда доктора дадут разрешение отправиться к вершине. В старину требовалось несколько недель, чтобы привыкнуть к разреженному воздуху, ну а теперь для этого дают лишь двое суток. Тем не менее половина туристов - большей частью люди пожилые - считают, что им и такой высоты достаточно. Дальнейшее зависит от вашего опыта и от того, на какие расходы вы согласны пойти. Искушенные альпинисты нанимают проводников и совершают восхождения, пользуясь обычным снаряжением. Теперь это сравнительно нетрудно, и к тому же там повсюду устроены убежища. Такие группы, как правило, добираются до вершины, но из-за погоды по прежнему никогда нельзя быть уверенным в успехе и каждый год там погибают несколько человек. Средний турист выбирает более легкий путь. На самой вершине посадка воздушных машин строго запрещена, за исключением особых обстоятельств, но вблизи гребня Нупцзе есть альпийская хижина, куда из отеля можно подняться на вертолете. От хижины до вершины всего три мили, и подъем для человека с некоторым опытом и в хорошей форме совсем нетруден. Некоторые даже обходятся без кислорода, хотя это не рекомендуется. Сам я оставался в маске, пока не добрался до вершины. Там я ее снял, и оказалось, что дышится довольно легко. - Вы пользовались фильтрами, или газовыми баллонами? - Молекулярными фильтрами. Они стали очень надежными и увеличивают концентрацию кислорода в сто с лишним раз. Эти фильтры произвели в альпинизме настоящий переворот. Баллонов с сжиженным газом теперь никто не берет. - Сколько времени занимает подъем? - Весь день. Мы вышли на заре, а вернулись вечером. Прежние альпинисты этому не поверили бы! Но конечно, мы вышли, хорошо отдохнув и налегке. Дорога от хижины довольно проста, а на самых крутых склонах вырублены ступеньки. Как я уже говорил, подняться там может любой здоровый человек. Сказав это, Харпер готов был откусить себе язык. И как только он мог забыть, с кем разговаривает? Но он с такой ясностью вспомнил свое восхождение на высочайшую вершину Земли, заново пережил восторг и волнение тех часов, что на мгновение ему почудилось, будто он снова стоит на одинокой, исхлестанной ветром пирамиде. На единственном месте в мире, на котором доктор Жюль Элвин никогда не будет стоять... Но тот как будто ничего не заметил. А может быть, он уже настолько свыкся с подобными бестактными промахами, что перестал обращать на них внимание. Но почему его так интересует Эверест? Возможно, именно из-за недоступности, решил Харпер. Эверест символизировал все, в чем ему было отказано судьбой еще при рождении. И все же три года спустя Джордж Харпер остановился в каких-то ста шагах от вершины и смотал нейлоновую веревку, дожидаясь, чтобы доктор Элвин его догнал. Они об этом никогда не говорили, но он знал, что ученый захочет первым ступить на вершину. Эта честь принадлежала ему по праву, и Харперу в голову не пришло бы ее у него оспаривать. - Все в порядке? - спросил он, когда доктор Элвин поравнялся с ним. Вопрос был излишним, но Харпер испытывал непреодолимое желание нарушить окружавшее их великое безмолвие, словно они были одни в целом мире. Среди белого сверкания вершин нигде не было заметно ни малейших следов существования человека. Элвин рассеянно кивнул и прошел мимо, не спуская сияющих глаз с вершины. Он шел деревянной походкой, и его ноги, как ни странно, почти не оставляли следов на снегу. И все время, пока Элвин двигался, большой рюкзак, который он нес на спине, еле слышно гудел. Вернее было бы сказать, что не он нес рюкзак, а рюкзак нес его. Во всяком случае, три четверти его веса. Пока доктор Элвин неторопливо, но уверенно приближался к своей когда-то недостижимой цели, он и все его снаряжение весили вместе лишь пятьдесят фунтов. А если бы и это оказалось много, ему достаточно было повернуть ручку настройки - и он перестал бы весить даже фунт. Здесь, над залитыми лунным светом Гималаями, впервые было применено величайшее открытие двадцать первого века. Во всем мире существовало только пять экспериментальных левитаторов Элвина, и два из них находились здесь, на Эвересте. Хотя Харпер знал об их существовании уже два года и понимал принцип их устройства, "левви", как сотрудники лаборатории почти сразу же окрестили эти аппараты, все еще казались ему волшебством. Их аккумуляторы хранили достаточно энергии, чтобы поднять груз весом в двести пятьдесят фунтов по вертикали на высоту в десять миль, то есть намного больше, чем требовалось в настоящем случае. Цикл подъема и спуска можно было повторять практически бесконечно, потому что, взаимодействуя с гравитационным полем Земли, батареи разряжались при движении вверх и вновь заряжались при движении вниз. Поскольку ни один механический процесс не имеет стопроцентного коэффициента полезного действия, каждый цикл сопровождался небольшой потерей энергии, но требовалось не менее сотни таких циклов, чтобы полностью разрядить аккумулятор. Подниматься на гору, не ощущая большей части своего веса, было упоительно. Лямки тянули вверх, создавая ощущение, что люди подвешены к невидимым воздушным шарам, чью подъемную силу можно менять по желанию. Некоторая доля веса была им необходима, чтобы не оторваться от склона, и после нескольких экспериментальных проверок они пришли к выводу, что оптимальный вариант составляет двадцать пять процентов реального веса. Благодаря левитатору идти по крутизне было так же легко, как по горизонтальной поверхности. Несколько раз они снижали свой вес почти до нуля, чтобы взобраться по отвесному обрыву, цепляясь руками за неровности скалы. Это, пожалуй, было самым трудным и требовало неколебимой веры в левитатор. Нужно было немалое усилие воли, чтобы висеть вот так в воздухе без опоры, если не считать тихо гудящего аппарата за спиной. Но уже через несколько минут ощущение полной свободы и власти над высотой заглушило всякий страх - ведь человеку наконец-то удалось осуществить мечту, которую он лелеял с незапамятных времен. Несколько недель назад кто-то из сотрудников библиотеки отыскал в стихотворении начала двадцатого века строку, которая очень точно выражала сущность этого открытия, - "спокойно взмыть в безжалостное небо". Даже птицы не обладали такой властью над шестым океаном. С этой минуты и воздух, и космическое пространство были окончательно побеждены. Левитатор сделал доступными самые высокие и дикие горы Земли, как за полвека до этого акваланг открыл пред человеком морские глубины. Как только аппарат пройдет испытание и будет налажено дешевое массовое производство, все стороны человеческой цивилизации претерпят решительные изменения. Новые виды транспорта вытеснят все прежние. Космические полеты станут не дороже обычных полетов в воздухе. Все человечество поднимется в небеса. Перемены, которые за сто лет до этого принесло изобретение автомобиля, могли служить лишь слабым предзнаменованием того, что должно было произойти теперь. Но Харпер был убежден, что в это мгновение своего одинокого триумфа доктор Элвин ни о чем подобном не думал. Позже мир будет прославлять его (а возможно, и проклинать), но для него ничто не могло сравниться с сознанием, что он сейчас стоит на высочайшей точке Земли. Это была подлинная победа разума над природой, блестящего интеллекта над слабым искалеченным телом. Эта мысль затмевала все остальное. Харпер поднялся к Элвину на снежную площадку усеченной пирамиды, и они обменялись церемонным рукопожатием, которого, казалось, требовала эта минута. Но оба молчали. Радость свершения, величественная панорама могучих вершин, вздымавшихся всюду, насколько хватал глаз, делали все слова ненужными и мелкими. Харпер, блаженно опираясь на лямки, медленно обводил взглядом горизонт, мысленно перебирая названия знакомых великанов: Макалу, Лхоцзе, Барунцзе, Чо Ойю, Канченджунга... Сколько этих пиков до сих пор оставалось непокоренными! Ну, левитатор скоро изменит все это. Конечно, многие будут против. Но ведь в двадцатом веке тоже были альпинисты, считавшие шулерством использование кислорода. Было трудно поверить, что когда-то люди пытались брать эти высоты без помощи каких-либо аппаратов, лишь после нескольких недель акклиматизации. Харпер вспомнил Мэллори и Ирвина, чьи неразысканные тела, возможно, лежали где-то совсем близко. За его единой кашлянул доктор Элвин. - Идемте, Джордж, - сказал он. Голос его звучал глухо из-за кислородного фильтра. - Нам нужно вернуться, пока нас не хватились. Молча простившись с теми, кто первыми поднялись сюда, они спустились с вершины и пошли вниз по пологому склону. Теперь вокруг было уже не так светло, как всего несколько минут назад. Лунный диск то и дело заволакивали быстро несущиеся в вышине облака и временами темнело настолько, что трудно было находить дорогу. Харперу эта перемена погоды не понравилась, и он подумал, не лучше ли им будет направиться к ближайшему убежищу, чем прямо к альпийской хижине. Но доктору Элвину он ничего не сказал, чтобы напрасно его не тревожить. Теперь они шли по узкому карнизу - с одной стороны была черная тьма, с другой - слабо мерцали вечные снега. Харпер невольно подумал, что попасть здесь в буран было бы страшно. Едва он подумал об этом, как на них внезапно обрушился ураганный ветер. Он с воем налетел неизвестно откуда, словно гора все это время втайне накапливала силы. Сделать они ничего не могли - они и без левитатора все равно были бы сбиты с нот. В одно мгновение ветер сбросил их в черную пустоту. Они не имели ни малейшего представления о глубине пропасти. Харпер принудил себя взглянуть вниз, но ничего не увидел. Хотя ветер, казалось, увлекал его в почти горизонтальном направлении, он понимал, что падает, но только скорость его падения замедлялась в соответствии с его уменьшенным весом. Но и такой скорости было больше чем достаточно; если им предстоит упасть с высоты четырех тысяч футов, то обстоятельство, что ее можно считать равной всего тысяче, вряд ли послужит им большим утешением. Харпер еще но успел испугаться - для этого будет время, если он уцелеет, - и почему-то его больше всего тревожила мысль, что будет разбит драгоценный левитатор. Он совсем забыл про своего спутника - ведь в такие мгновения сознание способно сосредоточиваться только на чем-то одном. Внезапный рывок нейлоновой веревки сначала вызвал у него только растерянность. Но тут он увидел доктора Элвина, который вращался вокруг него на другом конце веревки, точно планета вокруг солнца. Харпер сразу вернулся к действительности и сообразил, что следует сделать. Да его оцепенение вряд ли и длилось больше ничтожной доли секунды. - Доктор! - крикнул он. - Включите аварийный подъем! Сам он тем временем нащупал пломбу на контрольной панели, сорвал ее и нажал на кнопку. И сразу же аппарат загудел, как рой рассерженных пчел. Харпер почувствовал, как лямки впиваются в его тело, стараясь увлечь его вверх, в небо, от невидимой смерти внизу. В его мозгу огненной строчкой вспыхнули цифры. Один киловатт поднимает двести пятьдесят фунтов на три фута в секунду, а аппарат способен преобразовывать энергию тяготения с максимумом в десять киловатт, хотя не дольше чем минуту. Таким образом, учитывая, что вес его уже уменьшился вчетверо, он должен был подниматься со скоростью более ста футов в секунду. Доктор Элвин замешкался и не сразу нажал аварийную кнопку, но вот и он начал подниматься. Теперь все решали секунды - успеют ли они подняться прежде, чем ветер швырнет их о ледяную стену Лхоцзе, до которой оставалось не больше тысячи футов. Они ясно различали залитый лунным светом обрыв в снежных разводах. Определить свою скорость точно они не могли, но во всяком случае она была не меньше пятидесяти миль в час. Даже если они не разобьются насмерть сразу, избежать тяжелых повреждений им не удастся, а здесь, в капкане неприступных гор, это было равносильно смерти. Но в тот момент, когда удар о ледяные скалы казался неизбежным, их подхватил и потащил вверх вертикальный поток воздуха. Они пронеслись над каменной грядой на утешительной высоте минимум в пятьдесят футов. Это было похоже на чудо, но Харпер тут же понял, что своим спасением они обязаны простому закону аэродинамики - ветер не мог не устремиться вверх, чтобы миновать гору. У противоположного склона он опять ринется вниз. Но это уже не имело значения, так как горизонт впереди был чист. Теперь они неторопливо плыли под рваными тучами. Хотя скорость их осталась прежней, вой ветра внезапно замер, так как они неслись вместе с ним в пустоте. Сейчас они могли даже переговариваться через разделявшие их тридцать футов. - Доктор Элвин! - окликнул ученого Харпер. - Как вы? - Прекрасно, Джорджи, - невозмутимо ответил тот. - Что будем делать дальше? - Надо прекратить подъем. Если мы поднимемся выше, то нам нечем будет дышать - даже с фильтрами. - Да, конечно. Попробуем уравновеситься. Гневное гудение аппаратов сменилось еле слышным жужжанием. Выключив аварийную систему, они некоторое время крутились на своей нейлоновой веревке - наверху оказывался то один, то другой, - но в конце концов им удалось принять устойчивое положение. К этому моменту они уже находились на высоте около тридцати тысяч футов и могли считать себя в полной безопасности - если только выдержат левитаторы, которые после такой перегрузки вполне могли отказать. Неприятности, повидимому, начнутся, когда они попробуют спуститься вниз. Еще никому в истории не доводилось-встречать такого странного рассвета. Хотя доктор Элвин и Харпер устали и совсем окоченели, а каждый вздох в разреженном воздухе царапал горло, точно наждачная бумага, они забыли обо всем, едва на востоке за зубцами вершин разлилось первое смутное сияние. Звезды таяли, но одна продолжала блестеть почти до самого восхода солнца - самая яркая из космических станций, Тихоокеанская-3, парящая в двадцати двух тысячах миль над Гавайскими островами. Затем из моря безымянных пиков поднялось солнце, и в Гималаях наступил день. Впечатление было такое, словно они наблюдали восход солнца на Луне. Сначала лучи озарили вершины лишь самых высоких гор, а долины по прежнему заполняла чернильная чернота. Потом граница света медленно и неуклонно поползла вниз по скалистым склонами, и день наступил повсюду в этом суровом неприступном крае. Теперь внимательный взгляд уже мог различить признаки человеческой жизни. Кое-где в долинах вились узкие дороги, там, где прятались деревушки, поднимались струйки дыма, поблескивали черепичные крыши монастыря. Мир внизу пробуждался, не подозревая, что на него смотрят два наблюдателя, чудесным образом вознесенные на высоту пятнадцати тысяч футов над ним. По-видимому, ночью ветер несколько раз менял направление, и Харпер не имел ни малейшего понятия о том, где они теперь находятся. Он не различал ни одного знакомого ориентира и не знал даже, Непал под ними или Тибет - они могли находиться где угодно в радиусе пятисот миль от Эвереста. Прежде всего необходимо было выбрать место для приземления, причем безотлагательно, потому что их быстро несло к хаосу вершин и ледников, где вряд ли можно рассчитывать на помощь. С другой стороны, если бы они внезапно спустились с неба на глазах неграмотных и суеверных крестьян, это могло бы кончиться для них довольно плохо. - Нельзя ли нам спускаться побыстрее? - сказал Харпер. - Мне не слишком нравится хребет, к которому нас несет. Его слова будто затерялись в окружающей пустоте. Хотя доктор Элвин находился всего в десяти футах сбоку, Харперу вдруг показалось, что его голос не доносится до ученого. Но через две-три секунды тот неохотно кивнул. - Боюсь, вы правы. Но я не уверен, что у нас что-нибудь выйдет при таком ветре. Не забывайте, спускаться мы должны много медленнее, чем поднимались. Так оно и было: аккумуляторы заряжались в десять раз медленнее, чем разряжались, и при стремительной потере высоты аккумуляторы получали бы гравитационную энергию так интенсивно, что батареи перегрелись бы, а это могло привести к взрыву. Недоумевающие тибетцы (или непальцы) решили бы, что они видят огромный болид. И никто бы так никогда и не узнал, какая судьба постигла доктора Жюля Элвина и его подающего надежды молодого помощника. До земли осталось пять тысяч футов. Харпер с секунды на секунду ожидал взрыва. Они падали быстро, но все же недостаточно быстро, и вскоре им предстояло затормозить, чтобы смягчить удар в момент приземления. В довершение, всего они совершенно не учли скорости ветра у поверхности земли, а он там дул опять почти с ураганной силой. Под ними, точно призрачные знамена, реяли вихри снега, сорванного со скалистых склонов. Пока они двигались вместе с ветром, они не замечали его силы, а теперь им вновь приходилось покидать податливую воздушную стихию и встретить твердую неподатливость камня. Ветер гнал их в узкое ущелье. Подняться выше они уже не могли, и им оставалось только одно: найти место, более или менее подходящее для приземления. Ущелье сужалось с грозной быстротой. Оно превратилось в глубокую расселину, и каменные обрывы проносились мимо со скоростью около сорока миль в час. Временами невидимые завихрения бросали их то вправо, то влево, и несколько раз им только чудом удалось избежать удара о каменный выступ. Когда они оказались всего в двухтрех ярдах над карнизом, покрытым мягкими сугробами, Харпер чуть было не нажал рукоятку, которая отделяет левитатор от лямок. Но это значило бы попасть из огня да в полымя: благополучно приземлившись на этом уступе, они оказались бы в ловушке без всякой помощи. Но даже и теперь Харпер не ощущал страха. Происходящее воспринималось, как увлекательный сон - еще не много, и он проснется в своей постели. Не может быть, чтобы этот сумасшедший полет был реальностью... - Джордж! - крикнул доктор Элвин. - Попробуем зацепиться вон за ту скалу! В их распоряжении оставалось лишь несколько секунд. Они сразу принялись вытравливать нейлоновую веревку так, что она провисла между ними, почти задевая снег. Прямо впереди торчал высокий камень, а широкий сугроб за ним обещал относительно мягкое приземление. Веревка скользнула вверх по камню и, казалось, должна была вотвот достичь его верхушки, но тут она зацепилась за острый выступ. Харпер почувствовал страшный рывок. Его закрутило, как камень в праще. "Неужели снег может быть таким жестким?" - подумал он, увидел ослепительную вспышку и провалился в черное небытие. ...Он сидел в университетской аудитории. Преподаватель что-то говорил знакомым голосом, который почему-то казался чужим в этой обстановке. Он лениво, словно сквозь сон, перебрал в уме фамилии всех своих университетских профессоров. Нет, не может быть, чтобы кто-то из них. Тем не менее он очень хорошо знает этот голос. И несомненно, это лекция. "...Еще в юности я понял, что эйнштейновская теория гравитационного поля неверна. Принцип эквивалентности, несомненно, опирался на ложную предпосылку. Из него вытекало, что между проявлениями силы тяготения и ускорением невозможно провести различия. Но эти же явная ошибка. Можно создать однородное ускорение, но однородное гравитационное поле - невозможно, поскольку оно подчиняется закону обратных квадратов и, следовательно, должно меняться даже на очень коротких расстояниях. Таким образом, можно было бы без труда разработать способ их различения, и это подсказало мне..." Смысл этих тихих слов не доходил до сознания Харпера, словно рядом разговаривали на незнакомом языке. Однако он смутно ощущал, что должен был бы их понимать, только ему не хотелось напрягаться. Да и вообще сперва следовало разобраться, где он находится. Кругом царил непроницаемый мрак. А может быть, он ослеп? Харпер замигал, и это ничтожное усилие отдалось в голове такой ломящей болью, что он вскрикнул. - Джордж! Как вы себя чувствуете? Ну,конечно же! Это был голос доктора Элвина, который негромко с кем-то разговаривал в темноте. Но с кем? - У меня невыносимо болит голова и колет в боку, когда я пробую пошевелиться. Что случилось? Почему так темно? - У вас, по-видимому, сотрясение мозга и, вероятно, сломано ребро. Вам вредно разговаривать. Вы пролежали без сознания весь день. Сейчас-уже снова ночь. Мы в палатке, и я экономлю батареи. Когда доктор Элвин зажег фонарь, Харпер даже зажмурился - таким ярким показался ему свет. Он увидел блестящие стенки маленькой палатки. Как хорошо, что они захватили с собой альпинистское снаряжение на случай, если задержатся на Эвересте! Но возможно, это только продлит их агонию... Он с удивлением подумал, как же ученый-калека без посторонней помощи сумел распаковать их рюкзаки; поставить палатку и втащить его внутрь. Вокруг были аккуратно уложены и расставлены аптечка первой помощи, банки с концентратами, канистры с водой, крохотные баллончики для портативной газовой плитки. Только громоздких батарей левитатора нигде не было видно. Вероятно, доктор Элвин оставил их снаружи, чтобы не загромождать палатку. - Когда я очнулся, вы с кем-то разговаривали, - сказал Харпер. - Или я бредил? Хотя на лицо Элвина ложились отблески от стен палатки, мешая уловить его выражение, Харперу показалось, что ученый смутился. И сразу же понял почему. Лучше бы ему не задавать этого вопроса. Доктор Элвин не верил, что они сумеют спастись, и диктовал на пленку подробности своего открытия на тот случай, если их тела будут когда-нибудь найдены. Но прежде чем ученый успел ответить, Харпер быстро переменил тему. - Вы вызывали спасательную службу? - Пытаюсь каждые полчаса, но боюсь, гора нас экранирует. Я их слышу, а они меня - нет. Элвин взял маленький приемник-передатчик, служивший также диктофоном, который обычно носил на запястье, а теперь для удобства снял, и включил его. - Спасательный пост номер четыре слушает, - донесся слабый механический голос. - Прием, прием. Во время пятисекундной паузы Элвин нажимал на кнопку сигнала бедствия, потом отпустил ее. - Спасательный пост номер четыре слушает. Прием, прием. Они выждали минуту, но пост не сообщил, что их сигнал принят. Что же, подумал Харпер, теперь поздно упрекать друг друга. Дрейфуя над горами, они несколько раз собирались вызвать общеземную спасательную службу, но отказались от этой мысли - отчасти потому, что это не имело особого смысла, пока их нес ветер, но главное, им хотелось избежать нежелательной шумихи. Задним числом, конечно, легко быть умным, но кто мог предположить, что они угодят в такое место, откуда нельзя будет связаться даже с ближайшим спасательным постом? Доктор Элвин выключил передатчик, и теперь в палатке было слышно только, как ветер свистит в ущелье, которое для них оказалось двойной ловушкой - ни выбраться из него самостоятельно, ни вызвать помощь они не могли. - Не тревожьтесь, - сказал наконец доктор Элвин. - Утром мы чтонибудь придумаем. А до тех пор мы ничего предпринять не можем - разве что устроиться поудобнее. Ну-ка, выпейте немножко горячего бульона, и вам сразу станет легче. Через несколько часов головная боль Харпера совсем прошла. Правда, ребро было почти наверное сломано, но Харпер обнаружил, что оно перестает ныть, если лежать спокойно на другом боку и не шевелиться. В целом он теперь чувствовал себя не так уж плохо. За эти часы Харпер успел отчаяться; потом он проникся ненавистью к доктору Элвину (а заодно и к себе) какого черта ему понадобилось участвовать в этой сумасшедшей авантюре? Но все это осталось позади, и он не засыпал только потому, что продолжал обдумывать различные планы спасения. Ветер снаружи почти утих ли было уже не так темно, оттого что взошла луна. Разумеется, проникнуть глубоко в расселину ее лучи не могли, но на палатку падали отблески от снега на склонах. Сквозь ее прозрачные теплоизолирующие стенки просачивался смутный свет. Во-первых, сказал себе Харпер, никакая непосредственная опасность им не угрожает. Еды у них хватит по крайней мере на неделю, а водой они обеспечены - вон сколько вокруг снега. Дня через два, если его ребро подживет, они смогут снова начать воздушную прогулку, которая, надо надеяться, кончится более удачно. Где-то неподалеку раздался странный мягкий хлопок, и несколько секунд Харпер недоумевал, пока не сообразил, что это с верхнего уступа сорвался снег. Ночная тишина была такой нерушимой, что Харперу казалось, будто он слышит биение собственного сердца, а ровное дыхание его товарища звучало неестественно громко. Странно, как легко нас отвлекают всякие пустяки! Он снова заставил себя вернуться к планам спасения. Даже если он и не сумеет встать, доктор Элвин может отправиться за помощью сам. Шансы на успех в данном случае у одного были не меньше, чем у двоих. Вновь раздался странный мягкий хлопок, на этот раз как будто ближе. Харпера вдруг удивило, что снег осыпается в такую холодную безветренную ночь. Оставалось только надеяться, что они не окажутся на пути лавины. Конечно, он не успел как следует разглядеть уступ, на который они опустились, а потому не мог решить, насколько реальна такая опасность. Он подумал, не разбудить ли доктора Элвина, который, без сомнения, успел все рассмотреть, пока ставил палатку. Но тут же решил этого не делать: если им действительно грозит лавина, они все равно обречены. Лучше вернуться к главной задаче. А не прикрепить ли передатчик к одному из левитаторов и не послать ли его вверх? Сигнал, конечно, будет принят, едва левитатор поднимется над ущельем, и спасатели найдут их через несколько часов или, в худшем случае, через несколько дней. Правда, при этом они лишатся одного левитатора, и если почемулибо сигнал не будет принят, положение их станет значительно хуже. Но тем не менее... Что это?! Теперь до него донесся не мягкий хлопок снега, а постукивание камешков о камешки. Камешки же сами собой в движение не приходят. У тебя разыгралось воображение, сказал себе Харпер. Ну кто будет в глухую ночь разгуливать по гималайским ущельям? Но во рту у него внезапно пересохло, а по спине забегали мурашки. Нет, он, бесспорно, что-то слышал, и нечего себя успокаивать. До чего шумно дышит доктор Элвин! Совершенно невозможно расслышать, что происходит снаружи. А может быть, недремлющее подсознание и во сне предупредило его об опасности? Черт побери, опять ты фантазируешь... Снаружи стукнули камешки. Пожалуй, ближе, чем в тот раз, и во всяком случае в другой стороне. Можно подумать, что кто-то, наделенный способностью двигаться почти бесшумно, медленно обходит их палатку. В эту минуту Джордж Харпер с ужасом вспомнил все, что ему приходилось слышать о "снежном человеке". Правда, слышал он о нем очень мало, но-и этого было более чем достаточно. Он вспомнил, что легенды о йети, как называли непальцы это неведомое существо, упорно бытуют среди обитателей Гималаев. Правда, ни одно из этих волосатых чудовищ не было ни разу поймано, сфотографировано или хотя бы точно описано надежным очевидцем. Почти весь мир был убежден, что йети лишь миф, и столь скудные доказательства, как следы на снегу или лоскутки кожи, хранящиеся в дальних монастырях, не могли поколебать этого убеждения. Но гималайские горцы оставались при своем мнении. И Джордж Харпер начал опасаться, что правы были горцы, а не весь остальной мир. Затем, когда протекло несколько долгих секунд, а все оставалось спокойно, его страх начал понемногу проходить. Наверное, у него от бессонницы возникают слуховые галлюцинации. И он заставил себя вновь вернуться к планам спасения. И уже успел снова углубиться в эти мысли, как вдруг о палатку ударилось какое-то тяжелое тело. Харпер не завопил во всю мочь только потому, что у него от ужаса перехватило дыхание. Он был не в силах пошевельнуться. Затем он услышал, как в темноте рядом с ним сонно заворочался доктор Элвин. - Что такое? - пробормотал ученый. - Вам нехорошо? Харпер почувствовал, что Элвин перевернулся на другой бок, и понял, что тот нащупывает фонарь. Он хотел прошептать: "Ради бога, не двигайтесь!", но не мог выдавить из своего пересохшего горла ни звука. Раздался щелчок, и на одну из стенок палатки лег яркий кружок света от фонаря. Эта стенка прогибалась внутрь, словно на нее давила какая-то тяжесть. В центре выпуклости было нетрудно угадать очертания не то руки со скрюченными пальцами, не то когтистой лапы. Она находилась всего в двух футах над землей, словно неведомый пришелец теребил ткань палатки, стоя на коленях. Свет, по-видимому, его испугал, потому что когтистая лана мгновенно исчезла, и стенка вновь натянулась. Раздалось глухое сердитее ворчание, и на долгое время наступила полная тишина. Харпер с трудом перевел дух. Он ожидал, что в стенке вот-вот появится зияющая прореха, и на них из темноты ринется нечто невыразимо ужасное. И он чуть истерически не вскрикнул, когда вместо треска рвущейся ткани откуда-то сверху донесся еле слышный посвист поднявшегося на мгновение ветра. Затем последовал знакомый - почти домашний звук. Это зазвенела пустая консервная банка, ударившись о камень, и почему-то напряженность немного спала. Харпер наконец смог заговорить, а вернее, сипло прошептать: - Он отыскал наши консервы. Может, теперь он уйдет. Словно в ответ, послышалось рычание, в котором чувствовались разочарование и злость, затем раздался удар и грохот катящихся банок. Харпер вдруг вспомнил, что все их продовольствие было в палатке, а снаружи валялись пустые жестянки. Это его не обрадовало. Он от всего сердца пожалел, что они не взяли примера с суеверных горцев и ни оставили снаружи подношения богам или демонам, бродящим по этим вершинам. И тут произошло нечто настолько внезапное и неожиданное, что он сообразил, в чем было дело, только когда все кончилось. Раздался скрежет, словно по камням протащили что-то металлическое, потом - знакомое жужжание и удивленное фырканье. И затем - душераздирающий вопль ярости и ужаса, который начал стремительно удаляться - все выше и выше в небо.. Этот замирающий звук вызвал в памяти Харпера давно забытую картину. Однажды ему довелось посмотреть старинный (начала двадцатого века) фильм, посвященный истории воздухоплавания. В этом фильме было несколько страшных кадров, рассказывавших о первом полете дирижабля. Выводившие его из ангара рабочие отпустили канаты не все вместе, и тех, кто замешкался, дирижабль мгновенно увлек за собой в вышину. Несколько минут они беспомощно болтались под ним, цепляясь за канаты, а затем уставшие пальцы разжались и они один за другим попадали на землю. Харпер ждал далекого глухого удара о камни, но удар так и не раздался. Тут он услышал, что доктор Элвин повторяет снова и снова: - Я связал левитаторы вместе. Я связал левитаторы вместе. Харпер был настолько ошеломлен, что это его даже не встревожило. Он испытывал только досаду. Ведь теперь он так никогда и не узнает, кто рыскал вокруг ах палатки в смутном мраке гималайской ночи. День начинал клониться к вечеру, когда в ущелье спустился горный спасательный вертолет, который вел скептик-сикх, подозревавший, что все это подстроил какой-то изобретательный шутник. Когда вертолет приземлился в центре поднятого им снежного вихря, доктор Элвин, одной рукой цепляясь за столбик палатки, отчаянно замахал машине. Узнав ученого, вертолетчик испытал что-то похожее на благоговейный ужас. Значит, это правда! Ведь иначе Элвин никогда бы не очутился тут. И следовательно, все, что сейчас летает в земной атмосфере и за ее пределами, с этой минуты устарело, как древние колесницы. - Слава богу, что вы нашли нас, - прочувствованно сказал ученый. - Но как вы добрались сюда так быстро? - За это можете поблагодарить радиолокаторную сеть слежения и телескопы орбитальных станций. Мы бы добрались сюда и раньше, только сначала думали, что это какой-то розыгрыш. - Не понимаю... - А что бы вы сказали, доктор, если бы кто-нибудь сообщил, что дохлый гималайский снежный барс, запутавшийся в какой-то сбруе болтается на высоте в девяносто тысяч футов, не взлетая выше и не падая? Джордж Харпер на своей постели в палатке принялся хохотать, не обращая внимания на боль, которую причинял смех. Доктор всунул голову внутрь и обеспокоенно спросил: - Что случилось? - Ничего... о-ох! Я просто задумался над тем, как мы снимем оттуда бедную животину, чтобы она не создавала угрозы для воздушного транспорта. - Ну,отправим туда кого-нибудь на левитаторе, чтобы он нажал на кнопки. Возможно, надо будет ввести радиоконтроль для всех аппаратов... Голос доктора Элвина замер на полуслове. Ученый был уже далеко отсюда, углубившись в расчеты, которым предстояло изменить судьбу многих миров. Ибо он возвращал человечеству свободу, утраченную давным-давно, когда первые амфибии покинули свою невесомую подводную родину. Битва с тяготением, длившаяся миллиард лет, была выиграла. Артур Кларк. Робин Гуд, член королевского общества. перевод с англ. - Л. Жданов Arthur Clarke. ? Артур Кларк "Робин Гуд, член королевского общества" пер. Лев Жданов Мы прилунились на рассвете долгого лунного дня, равнина кругом на много километров была расписана косыми тенями. Восходящее солнце постепенно укоротит их, и в полдень они почти вовсе пропадут, да только до полудня было пять земных дней, а до вечера - еще семь. Почти две недели отделяли нас от заката, когда в небе в ореоле голубоватого сияния воцарится Земля. В наполненные хлопотами первые дни нам было не до исследований. Предстояло разгрузить корабли, свыкнуться с необычной обстановкой, освоить управление электротракторами и скутерами, воздвигнуть иглу, в которых нам жить и работать, пока не придет пора возвращаться. В крайнем случае можно жить и в кораблях, но там уж очень тесно и неудобно. Нельзя сказать, чтобы иглу сулили особый простор, но после пяти дней в космосе они казались нам роскошью. Прочные пластиковые оболочки накачивали воздухом, наподобие шаров, и разделяли внутри перегородками на отсеки. Для сообщения с внешней средой служили переходные шлюзы; длинные трубы, соединенные с очистительными установками на кораблях, поставляли нужное количество кислорода. Надо ли говорить, что американцы воздвигли самое большое иглу, со всеми удобствами, включая посудомойку и стиральную машину, которой охотно пользовались и мы, и русские. Только к "вечеру", то есть дней через десять после посадки, мы закончили подготовку и смогли всерьез приступить к научной работе. Первые отряды начали совершать осторожные вылазки в окрестностях базы, знакомясь с лунным ландшафтом. Разумеется, мы располагали подробнейшими картами и фотографиями нашего района, да только на них далеко не всегда можно было полагаться. Маленький холм на карте человеку, облаченному в космический скафандр, представлялся подчас целой горой; на снимке выглядел как гладкая равнина, а ты еле переставляешь ноги, утопая по колено в глубокой пыли. Но все это пустяки, и слабое тяготение - здесь все весило в шесть раз меньше, чем на Земле,- служило хорошей компенсацией. По мере того как исследователи собирали данные и образцы, нагрузка на каналы радио- и телевизионной связи с Землей росла и вскоре достигла предела. Мы страховались: даже если нам не суждено вернуться домой, накопленные нами знания не пропадут. Первая автоматическая грузовая ракета прибыла точно по графику, за два дня до заката. Мы видели короткий всплеск тормозных двигателей на фоне звездного неба, потом вспышка повторилась за несколько секунд до прилунения. Само прилунение было скрыто от нас, так как ради безопасности участок для посадки выбрали в пяти километрах от базы. Подойдя к транспортному кораблю, мы увидели, что он слегка наклонился на амортизирующей треноге, но нисколько не поврежден. И груз был в полной сохранности, начиная с приборов и кончая продовольствием. С торжеством доставив его на базу, мы устроили небольшой праздник, который давно пора было устроить: люди трудились очень напряженно и заслужили передышку. Праздник удался на славу; на мой взгляд, "гвоздем" был казачок, который капитан Краснин попытался исполнить не снимая скафандра. Затем кто-то предложил устроить спортивные состязания. Однако наши возможности для соревнований под открытым небом, сами понимаете, были ограничены. Крокет или боулинг вполне подошли бы, будь у нас нужное снаряжение, но футбол или, скажем, лапта отпадали: при таком тяготении футбольный мяч от сильного удара улетел бы на километр, а мяч для лапты и вовсе исчез бы за горизонтом. Подходящий для Луны вид спорта первым придумал профессор Тревор Вильямс, наш астроном и своего рода рекордсмен: ему было всего тридцать лет, когда его удостоили почетнейшего звания члена Королевского научного общества. Труды о методах межпланетной навигации прославили Вильямса на весь мир; менее известно было его мастерство в стрельбе из лука. Два года подряд он завоевывал звание чемпиона Уэльса. Вот почему я нисколько не удивился, когда увидел, что профессор астрономии пускает стрелы в мишень, установленную на груде лунной породы. Лук был не совсем обычный, из многослойного пластика, с тетивой из стальной проволоки. Я не сразу сообразил, откуда Тревор взял эти материалы, потом вспомнил, что транспортную ракету основательно разорили и куски ее можно было встретить в самых неожиданных местах. Но всего примечательнее были стрелы. Естественно, никакие перья не смогли бы придать им устойчивость в безвоздушной среде, а потому Тревор снабдил их нарезкой. Маленькое приспособление на луке заставляло стрелы вращаться, как вращается винтовочная пуля, и это позволяло им выдерживать заданное направление. Даже с такой самоделкой при желании можно было послать стрелу на полтора километра. Но Тревор не был намерен разбрасываться стрелами, поскольку делать их было непросто; он добивался не дальности, а меткости. Странно было наблюдать почти прямолинейную траекторию стрел, летевших параллельно грунту. Кто-то даже посоветовал Тревору быть поосторожнее, чтобы какая-нибудь стрела, превратившись в спутник Луны и описав полный круг, не поразила его же в спину. Второй грузовой корабль прилетел на другой день, однако на сей раз дело прошло не так гладка. Поездка была безупречной, но, к сожалению, радарный автопилот допустил довольно типичную для таких глуповатых устройств промашку. Нащупав единственный неприступный пригорок в окрестностях базы, он взял курс на его вершину и сел на нее, как орел на утес. Нужные позарез грузы - в полутораста метрах над нами, а до, ночи осталось несколько часов. Как быть? Полтора десятка человек одновременно нашли ответ, после чего все забегали, собирая свободные куски нейлонового шнура. И вот уже перед Тревором лежит бухта шнура длиной с километр, а все остальные выжидательно смотрят на него. Он закрепил шнур у конца стрелы, прицелился на пробу прямо в небо и натянул тетиву. Стрела поднялась на половину высоты пригорка, но затем груз повлек ее обратно. - Увы, - сказал Тревор,- это все, на что я способен. И учтите нам ведь надо еще забросить что-то вроде крюка, чтобы шнур зацепился наверху. Две-три минуты мы уныло смотрели, как шнур, собираясь в петли, медленно падает на грунт. Поистине абсурдная ситуация. На кораблях достаточный запас энергии, чтобы перенести нас на четыреста тысяч километров, а мы бессильны перед каким-то дурацким бугорком. Располагай мы временем, можно было бы попробовать взобраться на пригорок с другой стороны, но для этого сперва надо было преодолеть десяток-другой километров. Вариант небезопасный, а может быть, и вовсе неосуществимый за те несколько часов, которые оставались до наступления темноты. Ученые не склонны пасовать, и перед натиском такого числа изобретательных (подчас излишне изобретательных) умов проблема не могла долго устоять. Трое одновременно нашли решение. Тревор поразмыслил, потом ровным голосом произнес: - Что ж, попробуем. На подготовку ушло какое-то время, и мы с беспокойством смотрели, как лучи заходящего солнца поднимаются все выше по нависшей над нами каменной стене. "Даже если Тревор сумеет забросить туда шнур с крюком,- говорил я себе,- карабкаться вверх в космическом скафандре будет отнюдь не легко". Я плохо переношу высоту; слава богу, среди нас нашлось достаточно добровольных скалолазов. Но вот наконец все готово. Шнур сложен так, чтобы без помех отрываться от грунта. В метре ниже стрелы к шнуру привязан крюк. Хоть бы он зацепился и не подвел нас... Однако теперь Тревор не ограничился одной стрелкой. Четыре стрелы были прикреплены к шнуру с интервалом двести метров. Никогда не забуду причудливое зрелище: человек в космическом скафандре, поблескивающем в свете угасающего дня, целится луком в небо. Первая стрела устремилась к звездам; она не успела пролететь и пятнадцати метров, когда Тревор положил на тетиву вторую, и та полетела вдогонку, увлекая нижний конец возносящейся вверх длинной петли. Тотчас с тетивы сорвалась третья стрела со своим витком шнура, и я готов поклясться, что четвертая метнулась следом прежде, чем первая заметно замедлила свой полет. Теперь, когда нагрузка распределилась на несколько стрел, нетрудно было достичь нужной высоты. Дважды крюк срывался, но на третий раз прочно зацепился наверху, и первый доброволец полез на пригорок. Конечно, он здесь весил всего около пятнадцати килограммов, но все же падать с такой высоты несладко. Он не упал. Через час грузы с корабля начали поступать вниз, и еще до ночи удалось выгрузить все самое главное. Правда, моя радость была несколько омрачена, когда один из инженеров с гордостью показал мне полученную с Земли губную гармонику. Я сразу заподозрил, что этот инструмент успеет основательно осточертеть нам до исхода долгой лунной ночи... Понятно, Тревор тут был ни при чем. Когда мы вместе возвращались на базу, пересекая расползающиеся по равнине тени, я услышал от него предложение, которое, надо думать, озадачило не одну тысячу людей после опубликования подробных карт нашей лунной экспедиции. В самом деле, как не удивиться тому, что плоская безжизненная равнина с одним-единственным пригорком отныне на всех лунных картах носит наименование "Шервудский лес". Артур КЛАРК АБСОЛЮТНОЕ ПРЕВОСХОДСТВО Обращаясь к высокому суду с этим заявлением (которое я делаю совершенно добровольно), я хотел бы подчеркнуть со всей определенностью, что отнюдь не пытаюсь снискать сочувствие или как-то смягчить приговор. Я пишу эти строки, чтобы опровергнуть лживые сообщения, опубликованные в тех газетах, которые мне разрешено просматривать, и переданные по тюремному радио. Они рисуют в ложном свете истинную причину нашего поражения, и как главнокомандующий вооруженными силами системы во второй половине кампании вплоть до прекращения военных действий я считаю своим долгом заявить протест против клеветы и необоснованных обвинений в адрес тех, кто служил под моим началом. Надеюсь также, что мое заявление объяснит, почему я уже дважды обращался к суду с прошением, и побудит удовлетворить мою просьбу, ибо я не усматриваю каких-либо поводов для отказа. Основная причина нашего поражения проста. Несмотря на многочисленные уверения в обратном, мы потерпели поражение не из-за недостаточной храбрости наших солдат или неудачных действий флота. Мы потерпели поражение по одной-единственной причине: наука у нас находилась на более высоком уровне развития, чем у нашего противника. Повторяю, нам нанесла поражение отсталость науки нашего противника. В начале войны ни у кого из нас не было сомнений в том, что окончательная победа будет за нами. Объединенные флоты наших союзников по численности и вооружению превосходили все, что враг мог выставить против нас, и во всех областях военной науки преимущество было на нашей стороне. Мы были уверены, что такое же превосходство нам удастся поддерживать и впредь. Увы! Как показали последующие события, наша уверенность не имела под собой ни малейших оснований. В начале войны на вооружении нашего флота находились дальнодействующие самонаводящиеся торпеды, управляемые шаровые молнии и различные модификации лучей Клайдона. Это было штатным оружием всех кораблей нашего космического флота, и, хотя враг располагал такими же средствами поражения, его установки по мощности, как правило, уступали нашим. Кроме того, в состав наших вооруженных сил входил научно-исследовательский центр, превосходивший по своим масштабам аналогичную организацию нашего противника, и мы уповали на то, что его высокий научный потенциал позволит нам сохранить начальное преимущество. Кампания развивалась по разработанному нами плану вплоть до Битвы Пяти Солнц. Мы, разумеется, одержали тогда победу, но противник оказался сильнее, чем можно было ожидать. Стало ясно, что окончательная победа будет не столь легкой и быстрой, как мы рассчитывали. Для обсуждения нашей стратегии на будущее было созвано совещание представителей высшего командования. На нем впервые за время войны присутствовал профессор адмирал Норден, новый начальник научно-исследовательского центра, назначенный на этот пост после смерти нашего выдающегося ученого Малвара. Эффективностью и мощью нашего оружия мы в большей мере, чем чему-нибудь или кому-нибудь другому, обязаны Малвару. Его смерть была для нас тяжелой потерей, но никто не сомневался в выдающихся достоинствах его преемника, хотя многие из нас считали неразумным назначение теоретика на пост, имеющий первостепенное значение для наших вооруженных сил. Но все наши возражения были отклонены. Я хорошо помню, какое впечатление произвело выступление Нордена на том совещании. Военные советники были в затруднении и, как обычно, обратились за помощью к ученым. Можно ли усовершенствовать существующие типы оружия, спросили они, чтобы еще более увеличить достигнутое ныне военное превосходство? Ответ Нордена был совершенно неожиданным. Малвару часто задавали такой вопрос, и он всегда делал то, что его просили. - Честно говоря, джентльмены, - заявил Норден, - сомневаюсь, чтобы дальнейшее усовершенствование привело к желаемым результатам. Существующие типы оружия доведены практически до совершенства. Я далек от мысли критиковать моего предшественника или великолепную работу, проделанную научно-исследовательским центром на протяжении жизни нескольких последних поколений, но хотел бы, чтобы вы осознали: за последние сто лот никаких существенных изменений в нашем вооружении не происходило. Боюсь, что такое стало возможным лишь вследствие традиции, не лишенной консерватизма. В течение слишком долгого времени научно-исследовательский центр, вместо того чтобы разрабатывать новые виды вооружения, занимался усовершенствованием старых образцов оружия. К счастью для нас, наш противник до сих пор поступал столь же неразумно, однако мы не можем надеяться на то, что так будет продолжаться вечно. Слова Нордена возымели свое действие, на что он, несомненно, рассчитывал, и адмирал принялся развивать достигнутый успех. - Нам просто необходимы новые, никогда ранее не применявшиеся виды оружия. Они могут и должны быть созданы. Это потребует времени. Вступив в должность, я отправил в отставку ряд ученых преклонного возраста, назначив вместо них способных молодых людей, и приказал приступить к исследованиям в нескольких новых областях, которые представляются весьма многообещающими. Я верю, что принятые мной меры возымеют должное действие и произведут подлинный переворот в военном деле. Мы отнеслись к выступлению Нордена довольно скептически. Нас насторожили напыщенные нотки в его голосе. Многие заподозрили Нордена в непомерном честолюбии. Тогда мы еще не знали о его обыкновении сообщать лишь о том, что находится в стадии окончательной доводки ("у нас в лаборатории", как любил говаривать Норден). Но прошло и месяца, как Норден доказал всем скептикам, что не бросает слов на ветер: он продемонстрировал Сферу Аннигиляции, приводившую к полному распаду вещества в радиусе нескольких сот метров. Завороженные мощью нового оружия, мы упустили из виду один его весьма существенный недостаток: Сфера Аннигиляции действительно была сферой и поэтому в момент возникновения разрушала и весьма сложную пусковую установку, находившуюся в ее центре. Ее нельзя было использовать на космических кораблях с экипажем на борту. Носителями Сферы Аннигиляции могли быть только управляемые ракеты, и мы приступили к развертыванию обширной и дорогостоящей программы по переделке всех самонаводящихся торпед под новое оружие. Все наступательные операции были на время приостановлены. Теперь ни у кого не осталось сомнений в том, что, приняв подобное решение, мы совершили первую ошибку. Я по-прежнему склонен считать ее вполне естественной, поскольку нам тогда казалось, что имеющееся у нас оружие не сегодня-завтра окажется безнадежно устаревшим и мы заранее смотрели на него как на примитивное и архаическое. Никто из нас не был в состоянии оценить грандиозность поставленной задачи и время, которое пройдет, прежде чем новое сверхоружие появится на поле битвы. Ведь ничего подобного за последние сто лет не происходило, и у нас не было нужного опыта, которым мы могли бы руководствоваться. Переделка самонаводящихся торпед существующего образца оказалась задачей гораздо более трудной, чем предполагалось. Пришлось разработать торпеды нового типа, поскольку стандартный образец был слишком мал и не годился в качестве носителя. Увеличение габаритов торпед повлекло за собой увеличение тоннажа космических кораблей, но мы были готовы и на такие жертвы. Шесть месяцев спустя тяжелые корабли нашего флота были оснащены Сферой Аннигиляции. Учебные маневры и испытания показали, что тактико-технические данные нового оружия удовлетворительны, и мы решили при случае применить его. Нордена стали на все лады превозносить как творца грядущей победы, и он в несколько завуалированной форме пообещал удивить всех еще более впечатляющим оружием. Между тем произошли два неожиданных события. Во время тренировочного полета бесследно исчез один из наших космических линкоров. Как показало расследование, радар дальнего обзора мог привести в действие Сферу Аннигиляции сразу же после запуска самонаводящейся торпеды с борта корабля. Переделка, понадобившаяся для устранения этого дефекта, была ничтожной, но начало очередной кампании пришлось перенести из-за нее на месяц. К тому же она вызвала резкое ухудшение отношений между личным составом космического флота и учеными. Мы уже были готовы приступить к ведению боевых операций, когда Норден объявил о том, что радиус поражающего действия Сферы удалось увеличить в десять раз. Вероятность поражения вражеского корабля возрастала при этом в тысячу раз. Мы снова занялись модификацией установок, но на этот раз все считали, что игра стоит свеч. А тем временем наш противник, обескураженный внезапным прекращением всех наступательных операций с нашей стороны, нанес нам неожиданный удар. На наших кораблях к тому времени не было ни одной самонаводящейся торпеды, так как наши военные заводы прекратили их поставку, и нам пришлось отступить. Так мы потеряли системы Кирены и Флорана, а также планету-крепость Рамсондрон. Утрата была не столь велика, сколь болезненна, так как захваченные противником системы были недружественными и управлять ими было трудно. Мы не сомневались, что в скором будущем нам удастся возместить все потери - следует лишь запастись терпением и дождаться, когда к нам на вооружение поступит усовершенствованная модификация Сферы Аннигиляции. Наши надежды сбылись лишь отчасти. Когда возобновились наступательные операции, то выяснилось, что мы располагаем меньшим количеством Сфер Аннигиляции, чем рассчитывали. Нехватка оружия была одной из причин нашего ограниченного успеха. Другая причина была более серьезной. Пока мы оснащали максимально возможное число кораблей всесокрушающим оружием, противник лихорадочно строил свой военный флот. Его корабли были старого типа и оснащены старым оружием, но по численности флот противника к тому времени уже превосходил наш флот. С началом боевых действий мы нередко стали сталкиваться с ситуациями, когда численность противника оказывалась вдвое больше ожидаемой, что приводило к путанице при наведении автоматического оружия и более высоким потерям с нашей стороны. Наш противник также нес тяжелые потери, поскольку если Сфера Аннигиляции срабатывала, то полное уничтожение цели достигалось в ста случаях из ста, но перевес в нашу пользу был не настолько велик, как мы надеялись. Кроме того, пока наши главные силы были прикованы к основному театру военных действий, противник предпринял дерзкое нападение на охранявшиеся малыми силами системы Эристона, Дурана, Карманидора и Фаранидона и захватил их. Враг теперь стоял всего лишь в пятидесяти световых годах от нашего дома. На следующем заседании высшего командования было высказано немало взаимных обвинений. Особенно много упреков пришлось выслушать Нордену. В частности, адмирал флота Таксарис заявил, что, полагаясь слепо на якобы всесокрушающее оружие, мы стали теперь значительно слабее, чем прежде. Но его мнению, нам следовало продолжать строительство кораблей обычного типа, чтобы сохранить наше численное превосходство. Норден возмутился и назвал представителей флотского командования неблагодарными "сапожниками". Но я думаю, что в действительности он, как и все мы, был обеспокоен неожиданным развитием событий. В своем выступлении он намекнул на то, что существует средство, позволяющее в кратчайшие сроки изменить ситуацию в нашу пользу. Теперь-то мы знаем, что научно-исследовательский центр на протяжении многих лет работал над созданием Анализатора боевой обстановки, но в ту пору он показался нам откровением, и совратить нас уже не стоило труда. К тому же аргументы Нордена, как всегда, были соблазнительно весомы. Какое значение может иметь двукратный численный перевес противника, вопрошал Норден, если боевая мощь наших кораблей возрастет вдвое или даже втрое? На протяжении десятилетий ограничивающим в военном деле был не механический, а биологический фактор: одиночному или даже коллективному разуму небольшой группы людей было не под силу уследить за всеми деталями быстро изменяющейся боевой обстановки в трехмерном пространстве. Математики, работавшие у Нордена, проанализировали некоторые военные действия, ставшие достоянием истории, и доказали, что даже в тех случаях, когда мы одерживали победу, боевая мощь наших кораблей из-за недостаточно эффективного управления использовалась менее чем на половину теоретического значения. Анализатор боевой обстановки мог бы резко изменить ситуацию, заменив штабных офицеров электронными вычислительными машинами. Сама по себе идея была на нова, но до сих пор она относилась к разряду утопий. Многие из нас с трудом верили в ее осуществимость. Но когда мы провели с помощью Анализатора боевой обстановки несколько необычайно сложных штабных учений, нам не оставалось ничего другого, как уверовать. Анализаторы было решено разместить на четырех самых тяжелых кораблях, с тем чтобы каждый из наших главных флотов располагал одним из них. Тут-то и началась неприятность, о которой мы узнали позже. В Анализаторе было около миллиона электронных ламп. Для обслуживания его и работы на нем требовался персонал в пятьсот инженеров и техников. Разместить такое количество народа на борту боевого космического корабля не было решительно никакой возможности, поэтому каждому из четырех кораблей с Анализаторами был придан вспомогательный корабль, на борту которого находился в свободные от вахты часы обслуживающий персонал. Монтаж Анализатора также оказался трудоемкой операцией и продвигался медленно, но самоотверженными усилиями его удалось завершить за шесть месяцев. Затем мы столкнулись с еще одной трудностью. Около пяти тысяч высококвалифицированных специалистов были отобраны для обслуживания Анализаторов и прошли интенсивную подготовку в Учебном центре технического состава. К концу седьмого месяца у 10 процентов слушателей врачи обнаружили нервное истощение, и только 40 процентов получили дипломы об окончании курсов. И снова начались взаимные упреки и обвинения. Норден, разумеется, заявил, что научно-исследовательский центр не несет никакой ответственности, чем настроил против себя слушателей и профессорско-преподавательский состав Учебного центра. Наконец, было принято решение использовать лишь два из четырех Анализаторов, а остальные ввести в строй, когда будет укомплектован весь штат обслуживающего персонала. Времени у нас оставалось в обрез. Противник не прекращал активных наступательных действий, и дух его заметно поднялся. Первый флот с Анализатором на борту флагмана получил приказ захватить временно оккупированную противником систему Эристона. По случайному стечению обстоятельств корабль, на борту которого находились свободные от вахты инженеры и техники, по дороге к Эристону подорвался на блуждающей мине. Обычный военный корабль при таком взрыве уцелел бы, но вспомогательный корабль с его незаменимым грузом был полностью разрушен. Операцию по захвату Эристона пришлось отменить. Вторая экспедиция поначалу протекала более успешно. Никто не сомневался, что Анализатор полностью оправдает надежды своих создателей и в первом же сражении враг понесет тяжелое поражение. Так и случилось. Враг отступил, оставив в наших руках Сафран, Лейкон и Гексанеракс. Но, должно быть, разведка противника обратила внимание на изменения в нашей тактике и необъяснимое присутствие вспомогательного корабля в центре наших боевых порядков. По-видимому, не прошло незамеченным и то обстоятельство, что во время первого похода в составе нашего флота также находился вспомогательный корабль неизвестного назначения и после гибели его весь флот незамедлительно лег на обратный курс. В следующем сражении противник, используя свое численное превосходство, предпринял массированную атаку на флагман и сопровождающий его безоружный вспомогательный корабль. Неся большие потери, противник сумел уничтожить наш флагман. Наш флот, по существу, был обезглавлен, так как вернуться к старым методам управления оказалось невозможным. Под сильным огнем противника мы отступили, оставив в его руках то, что успели отвоевать раньше, а также системы Лоримии, Исмарна, Берониса, Альфанидона и Сидснея. Именно тогда адмирал флота Таксарис выразил слое неодобрение адмиралу Нордену, покончив жизнь самоубийством, и я принял верховное командование. Ситуация была серьезной, больше того - было от чего прийти в ярость. С тупым упорством и полным отсутствием воображения враг продолжал одерживать победу за победой со своим старомодным и неэффективным космическим флотом, по численности уже намного превосходившим наш флот. Горько было сознавать, что если бы мы продолжали строить корабли старых типов, а не гнались за созданием нового оружия, то находились бы сейчас в более выгодном положении. На многочисленных совещаниях высшего командования Норден неизменно отстаивал ученых, которых многие считали виновниками всех бед. Трудность состояла в том, что Норден всегда досконально обосновывал каждое из своих утверждений. Какое бы несчастье ни произошло, у него всегда находились вполне удовлетворительные объяснения. Мы зашли так далеко, что даже не могли повернуть назад - поиск всесокрушающего оружия необходимо было продолжать. Сначала оно было своего рода роскошью, способной приблизить окончательную победу. Теперь оно стало необходимым, селимы вообще намеревались выиграть эту войну. Мы, представители высшего командования, стояли за переход к обороне. Норден также ратовал за переход к обороне. Он был преисполнен решимости восстановить свой престиж и авторитет научно-исследовательского центра. Но мы уже дважды испытали разочарование и не хотели повторять ту же ошибку еще раз. Никто не сомневался, что двадцать тысяч ученых, работающих у Нордена, в состоянии разработать новые виды оружия, по никто из нас по был однозначно уверен, что именно так оно и будет на самом деле. Но мы жестоко заблуждались. Последний вариант сверхоружия превосходил все доступное человеческому воображению. Трудно было поверить в то, что такое оружие вообще существует. Оно носило невинное, ничего не говорящее название Экспоненциального Поля, не раскрывавшее таившихся в нем реальных возможностей. Кто-то из работавших у Нордена математиков открыл Экспоненциальное Поле во время чисто теоретического исследования свойств пространства. Ко всеобщему удивлению оказалось, что полученные результаты физически реализуемы. Объяснить непосвященному принцип действия Экспоненциального Поля очень трудно. На языке, доступным специалисту, этот принцип формулируется так: "Создание особого (экспоненциального) состояния пространства, в котором расстояние, конечное в обычном (линейном) пространстве, может стать бесконечным в псевдопространстве". Норден привел аналогию, которая многим из нас прояснила суть дела. Представьте себе плоский диск из резины. Этот диск соответствует области обычного пространства. Потянем диск за центр и удалим центр в бесконечность. Окружность, ограничивающая диск, останется при этом неизменной, а его "диаметр" возрастет до бесконечности. Нечто подобное и проделывает генератор Экспоненциального Поля с окружающим пространством. Предположим, например, что корабль, на борту которого находится такой генератор, со всех сторон окружен вражескими кораблями. Стоит включить Поле, и каждому из вражеских кораблей покажется, что наш корабль и корабли, находящиеся по другую сторону от нашего корабля, исчезли, обратившись в ничто. При этом граница круга останется прежней, только путешествие к центру круга потребует бесконечного времени, так как по мере приближения к центру все расстояния будут возрастать из-за изменившейся метрики пространства. Экспоненциальное Поле было невероятно, фантастично, но чрезвычайно полезно для нас. Корабль с генератором Экспоненциального Поля на борту был недосягаем для противника. Его мог окружить вражеский флот, но он все равно оставался вне всякой опасности, как если бы противник находился на другом конце Вселенной. Правда, боевое применение Экспоненциального Поля наталкивалось на определенные трудности: не выключив генератор Поля, наш корабль не мог вести огонь по противнику. Тем не менее Экспоненциальное Поле обеспечивало нам важное преимущество не только в обороне, но и в наступлении: корабль с генератором Поля на борту мог скрытно приблизиться к неприятельскому флоту и совершенно неожиданно для противника оказаться среди его боевых порядков. На этот раз нам казалось, что новое оружие лишено серьезных изъянов. Вряд ли нужно говорить о том, что, прежде чем принять Экспоненциальное Поле на вооружение, мы тщательно обсудили все доводы за и против. К счастью, необходимое оборудование было исключительно простым, и для обслуживания его не требовалось многочисленного персонала. После продолжительных дебатов было решено запустить новое оружие в производство. Нам приходилось поторапливаться, ибо события развивались не в нашу пользу. К тому времени мы потеряли почти все, что нам удалось завоевать когда-то, и вражеские силы совершили несколько рейдов в нашу собственную солнечную систему. Была поставлена стратегическая задача: любой ценой продержаться и выиграть время, необходимое для перевооружения флота и производства новой военной техники. Для боевого применения Поля необходимо было обнаружить противника, определить курс для перехвата его и включить генератор Поля с заданным упреждением. К моменту срабатывания генератора Поля, если бортовой компьютер выдал правильные расчетные данные, корабль-носитель должен был находиться в глубине боевых порядков противника, нанести ему удар, тяжесть которого усугубило бы неизбежное замешательство, и в случае необходимости лечь на обратный курс и благополучно вернуться назад. Первые же учения дали удовлетворительные результаты. Оборудование казалось абсолютно надежным. Были произведены многочисленные учебные атаки, и экипажи наших кораблей в совершенстве овладели новой техникой. Я принимал участие в одном из испытательных полетов и хорошо помню странное ощущение, возникшее у меня при включении генератора. Корабли, шедшие рядом в боевом ордере, внезапно как бы оказались на поверхности быстро расширяющегося мыльного пузыря. Какой-то миг - и они скрылись из виду. Вслед за кораблями исчезли и звезды, но Галактика смутно угадывалась по слабым пучкам света вокруг корабля. В действительности радиус нашего псевдопространства не обращался в бесконечность, а достигал лишь нескольких сотен световых лет, поэтому при включении Экспоненциального Поля расстояния до наиболее далеких звезд увеличивались незначительно. Ближайшие же звезды исчезали из виду. Учебные маневры пришлось преждевременно прервать из-за нескончаемых мелких неисправностей в различных узлах установки, главным образом в цепях связи. Неполадки доставляли нам массу хлопот и неприятностей, но не были сколько-нибудь существенными, хотя для устранения их было решено вернуться на базу. К тому времени стало очевидным, что противник намеревается нанести решающий удар по планете-крепости Нтоп, расположенной у самых границ нашей солнечной системы. Нашему флоту пришлось покинуть базу и отправиться на сближение с противником, так и не устранив множество неисправностей. Противник, вероятно, решил, что мы овладели секретом невидимости (в каком-то смысле так оно и было): наши корабли возникали совершенно неожиданно из "ничего" и наносили врагу ощутимый урон. Однако достигнутый нами успех оказался временным. Вскоре произошло нечто совершенно непонятное и необъяснимое. Когда начались неприятности, я командовал флагманом нашего флота, космическим кораблем "Гиркания". Корабли в составе флота действовали к режиме свободного поиска: каждый должен был найти и поразить свои цели. Наши локаторы обнаружили скопление противника на средней дистанции. Офицеры наведения измерили с высокой точностью расстояние до цели. Мы проложили курс и включили генератор. Экспоненциальное Поле возникло в тот момент, когда мы должны были оказаться в самом центре группировки противника. К нашему ужасу, придя в заданную точку, мы оказались в обычном пространстве на расстоянии многих сотен миль от противника: когда мы обнаружили противника, противник обнаружил нас. Мы отступили и повторили маневр. На этот раз мы оказались так далеко от противника, что он обнаружил нас первым. Всем стало ясно, что мы допустили где-то серьезный просчет. Нарушив радиомолчание, мы попытались установить связь с другими кораблями нашего флота, чтобы узнать, не испытывают ли они аналогичного затруднения. И снова нас подстерегала неудача, на этот раз совершенно необъяснимая, так как все приборы связи работали бесперебойно. Оставалось лишь предположить, хотя такое предположение выходило за рамки разумного, что все остальные корабли нашего флота уничтожены противником. Не буду описывать, как рассеянные в космическом пространстве корабли нашего флота по одному возвратились на базу. Скажу только, что, хотя потери были невелики, личный состав был полностью деморализован. Почти все корабли потеряли связь друг с другом, обнаружилось, что их локаторы позволяют определять дистанцию до цели лишь с колоссальными, необъяснимыми ошибками. Стало ясно, что столь сильные возмущения вызваны Экспоненциальным Полем, хотя возникали они лишь после его выключения. Объяснение пришло слишком поздно, поэтому проку от него было не много. И то, что Норден в конце концов все же потерпел поражение, было слабым утешением за проигрыш в войне. Как я уже объяснял, генераторы Поля вызывали деформацию пространства в радиальном направлении: по мере приближения к центру искусственной псевдосферы расстояния возрастали. При выключении Поля пространство возвращалось в исходное состояние. Но не совсем. Полностью восстановить исходное состояние было невозможно. Включение и выключение Поля было эквивалентно растяжению и сжатию корабля-носителя, но вследствие эффекта гистерезиса начальное условие из-за наводок, электрических зарядов и перемещений масс на борту корабля при включении Поля оказывалось невоспроизводимым. Все эти отклонения и искажения накапливались, и, хотя они по величине редко превосходили долю процента, их было вполне достаточно, чтобы нарушить тонкую регулировку радиолокационной аппаратуры и средств связи. Обнаружить изменения на каком-нибудь отдельном корабле не представлялось возможным. Остаточные "деформации" проявлялись лишь при сравнении оборудования одного корабля с аналогичным оборудованием другого корабля или при попытке войти в связь с другим кораблем. Непредсказуемые изменения в жизненно важных узлах кораблей породили неописуемый хаос и неразбериху. Все модули и компоненты утратили взаимозаменяемость: нормальное функционирование любого узла на борту одного корабля отнюдь не гарантировало его безотказность на борту другого. Нарушилась взаимозаменяемость даже болтов и гаек. Определить местоположение своего корабля или координаты цели стало решительно невозможно. Будь у нас хоть немного времени, мы непременно справились бы со всеми этими трудностями, но неприятельские корабли уже тысячами шли на нас, атакуя оружием, которое казалось устаревшим на несколько веков по сравнению с нашим сверхсовременным вооружением. Наш доблестный флот, мощь которого была подорвана нашей собственной наукой, сражался из последних сил, но был вынужден отступить под ударами превосходящего по численности противника и сдаться на милость победителя. Корабли, оснащенные генераторами Поля, оставались по-прежнему недосягаемыми для противника, но как боевые единицы они не представляли никакой ценности. Каждый раз, когда они включали генератор, чтобы скрыться от противника, остаточная деформация оборудования возрастала еще больше. Через месяц все было кончено. Такова подлинная история нашего поражения. Я изложил ее без прикрас, отнюдь не стремясь снискать сочувствие и склонить в свою пользу членов высокого суда. Мое заявление, как уже говорилось, я прошу рассматривать как протест против вздорных и безосновательных обвинений, выдвигаемых несведущими людьми против тех, кто служил под моим началом, и как попытку указать истинного виновника постигших нас неудач. Наконец, я прошу рассматривать мое заявление как покорнейшую просьбу. Как явствует из вышеизложенного, моя просьба продиктована весьма вескими соображениями, и я надеюсь, будет удовлетворена высоким судом. Достопочтенные судьи, разумеется, понимают, что условия, в которых мы находимся, и неусыпный надзор днем и ночью действуют угнетающе. Однако я на это не жалуюсь, равно как не сетую и на тесноту, вынудившую разместить нас по двое в камере. Но я снимаю с себя всякую ответственность, если и впредь мне придется находиться в одной камере с профессором Норденом, бывшим начальником научно-исследовательского центра вверенных мне вооруженных сил. Артур КЛАРК ЗАВТРА НЕ НАСТУПИТ - Это это ужасно! - воскликнул Верховный Ученый. - Неужели ничего нельзя сделать? - Чрезвычайно трудно, Ваше Всеведение. Их планета на расстоянии пятисот световых лет от нас, и поддерживать контакт очень сложно. Однако мост мы все же установим. К сожалению, это не единственная проблема. Мы до сих пор не в состоянии связаться с этими существами. Их телепатические способности выражены крайне слабо. Наступила тишина. Верховный Ученый проанализировал положение и, как обычно, пришел к единственно правильному выводу. - Всякая разумная раса должна иметь хотя бы несколько телепатически одаренных индивидуумов. Мы обязаны передать сообщение. - Понял, Ваше Всеведение, будет сделано. И через необъятную бездну космоса помчались мощные импульсы, исходящие от интеллекта планеты Тхаар. Они искали человеческое существо, чей мозг способен был их воспринять. И по соизволению его величества Случая нашли Вильяма Кросса. Нельзя сказать, что им повезло. Хотя выбирать, увы, не приходилось. Стечение обстоятельств, открывшее им мозг Вильяма, было совершенно случайным и вряд ли могло повториться в ближайший миллион лет. У чуда было три причины. Трудно указать на главную из них. Прежде всего местоположение. Иногда капля воды на пути солнечного света фокусирует его в испепеляющий луч. Так и Земля, только в несравненно больших масштабах, сыграла роль гигантской линзы, в фокусе которой оказался Билл. Правда, в фокус попали еще тысячи людей. Но они не были инженерами-ракетчиками и не размышляли неотрывно о космосе, который стал неотделим от их существования. И, кроме того, они не были, как Билл, в стельку пьяны, находясь на грани беспамятства в стремлении уйти в мир фантазий, лишенный разочарований и печали. Конечно, он мог понять точку зрения военных: "Доктор Кросс, вам платят за создание ракет, - с неприятным нажимом произнес генерал Поттер, - а не... э... космических кораблей. Чем вы занимаетесь в свободное время - ваше личное дело, но попрошу не загружать вычислительный центр программами для вашего хобби!" Крупных неприятностей, разумеется, быть не могло - доктор Кросс им слишком нужен. Но сам он не был уверен, что так уж хочет остаться. Он вообще не был ни в чем уверен, кроме того, что Бренда сбежала с Джонни Гарднером, положив конец двусмысленной ситуации. Сжав подбородок руками и слегка раскачиваясь, Билл сидел в кресле и, не отрывая глаз, смотрел на блестящий стакан с розоватой жидкостью. В голове - ни одной мысли, все барьеры сняты... В этот самый момент концентрированный интеллект Тхаара издал беззвучный вопль победы, и стена перед Биллом растаяла в клубящемся тумане. Ему казалось, он глядит в глубь туннеля, ведущего в бесконечность. Между прочим, так оно и было. Билл созерцал феномен не без интереса. Определенная новизна, разумеется, есть, но куда ему до предыдущих галлюцинаций! А когда в голове зазвучал голос, Билл долго не обращал на него внимания. Даже будучи мертвецки пьяным, он сохранял старомодное предубеждение против беседы с самим собой. - Билл, - начал голос. - Слушай внимательно. Наше сообщение чрезвычайно важно. Билл подверг это сомнению на основании общих принципов: разве в этом мире существует что-нибудь действительно важное? - Мы разговариваем с тобой с далекой планеты, - продолжал дружеский, но настойчивый голос. - Ты единственное существо, с которым мы смогли установить связь, поэтому ты обязан нас понять. Билл почувствовал легкое беспокойство, но как бы со стороны: трудно было сосредоточиться. Интересно, подумал он, это серьезно, когда слышишь голоса? Не обращай внимания, доктор Кросс, пускай болтают, пока не надоест. - Так и быть, - позволил Билл. - Валяйте. На Тхааре, отстоящем на пятьсот световых лет, были в недоумении. Что-то явно не так, но они не могли определить, что именно. Впрочем, оставалось лишь продолжать контакт, надеясь на лучшее. - Наши ученые вычислили, что ваше светило должно взорваться. Взрыв произойдет через три дня - ровно через семьдесят четыре часа, - и помешать этому невозможно. Однако не следует волноваться - мы готовы спасти вас! - Продолжайте, - попросил Билл. Галлюцинация начинала ему нравиться. - Мы создадим мост - туннель сквозь пространство, подобный тому, в который ты смотришь. Теоретическое обоснование его слишком сложно для тебя. - Минутку! - запротестовал Билл. - Я математик, и отнюдь не плохой, даже когда трезв. И читал об этом в фантастических журналах. Вы имеете в виду некое подобие короткого замыкания в надпространстве? Старая штука, еще доэнштейновская! Немалое удивление вызвало это на Тхааре: - Мы не полагали, что вы достигли таких вершин в своих знаниях. Но сейчас не время обсуждать теорию. Это нуль-транспортация через надпространство - в данном случае через тридцать седьмое измерение. - Мы попадем на вашу планету? - О нет, вы бы не смогли на ней жить. Но во Вселенной существует множество планет, подобных Земле, и мы нашли подходящую для вас. Вам стоит лишь шагнуть в туннель, взяв самое необходимое, и... стройте новую цивилизацию. Мы установим тысячи туннелей по всей планете, и вы будете спасены. Ты должен объяснить это правительству. - Прямо-таки меня сразу и послушают, - сыронизировал Билл. - Отчего бы вам самим не поговорить с президентом? - Нам удалось установить контакт только с тобой; остальные оказались закрыты для нас. Не можем определить причину. - Я мог бы вам объяснить, - произнес Билл, глядя на пустую бутылку перед собой. Она явно стоила своих денег. Какая все-таки удивительная вещь - человеческий мозг! Что касается диалога, то в нем нет ничего оригинального - только на прошлой неделе он читал рассказ о конце света, а вся эта чушь о туннелях и мостах... что ж, не удивительно, после пяти лет работы с этими дурацкими ракетами... - А если Солнце взорвется, - спросил Билл, пытаясь застать галлюцинацию врасплох, - что произойдет? - Ваша планета немедленно испарится. Как впрочем, и остальные планеты вашей системы вплоть до Юпитера. Билл вынужден был признать, что задумано с размахом. Он наслаждался игрой своего ума, и чем больше думал об этой возможности, тем больше она ему нравилась. - Моя дорогая галлюцинация, - начал он с грустью. - Поверь я тебе, знаешь, что бы я сказал? Лучше этого ничего и не придумать. Не надо волноваться из-за атомной бомбы и дороговизны... О, это было бы прекрасно! Об этом только и мечтать! Спасибо за приятную информацию, а теперь возвращайтесь домой и не забудьте прихватить с собой ваш мост. Трудно описать, какую реакцию вызвало на Тхааре такое заявление. Мозг Верховного Ученого, плавающий в питательном растворе, даже слегка пожелтел по краям - чего не случалось со времен хантильского вторжения. Пятнадцать психологов получили нервное потрясение. Главный компьютер в Институте космофизики стал делить все на нуль и быстро перегорел. А на Земле тем временем Вильям Кросс развивал свою любимую тему. - Взгляните на меня! - стучал он кулаком в грудь. - Всю жизнь работаю над космическими кораблями, а меня заставляют строить военные ракеты, чтобы укокошить друг друга. Солнце сделает это лучше нас! Он замолчал, обдумывая еще одну сторону этой "приятной" возможности. - Вот будет сюрприз для Бренды! - злорадно захихикал доктор. - Целуется со своим Джонни, и вдруг - ТРАХ! Билл распечатал вторую бутылку виски и с открывшейся ему новой перспективой опять посмотрел в туннель. Теперь в нем зажглись звезды, и он был воистину великолепен. Билл гордился собой и своим воображением - не каждый способен на такие галлюцинации. - Билл! - в последнем отчаянном усилии взмолился разум Тхаара. - Но ведь не все же люди такие, как ты? Билл обдумал этот философский вопрос весьма тщательно, правда, насколько позволило теплое розовое сияние, которое почему-то вдруг стали излучать окружавшие его предметы. - Нет, они не такие, - доктор Кросс снисходительно усмехнулся. - Они гораздо хуже! Разум Тхаара издал отчаянный вопль и вышел из контакта. Первые два дня Билл мучился от похмелья и ничего не помнил. На третий день какие-то смутные воспоминания закопошились у него в голове, и он забеспокоился, но тут вернулась Бренда, и ему стало не до воспоминаний. Ну, а четвертого дня, разумеется, не было. Артур КЛАРК ВСТРЕЧА С МЕДУЗОЙ пер. Л.Жданов 1. С умеренной скоростью, триста километров в час, "Куин Элизабет IV" плыла по воздуху в пяти километрах над Большим Каньоном, когда Говард Фолкен заметил приближающуюся справа платформу телевидения. Он ожидал этой встречи - для всех остальных эта высота была сейчас закрыта, - однако соседство другого летательного аппарата не очень его радовало. Как ни дорого внимание общественности, а простор в небе еще дороже. Что ни говори, ему первому из людей доверено вести корабль длиной в полкилометра... До сих пор первый испытательный полет проходил гладко. Нелепо, но факт: единственное затруднение было связано с древним авианосцем, который одолжили в морском музее Сан-Диего. Из четырех реакторов авианосца действовал только один, и наибольшая скорость старой калоши составляла всего тридцать узлов. К счастью, скорость ветра на уровне моря не достигала и половины этой цифры, и добиться штиля на взлетной палубе оказалось не так уж трудно. Правда, сразу после того, как были отданы швартовы, экипаж пережил несколько тревожных секунд из-за порывов ветра, но огромный дирижабль благополучно вознесся в небо, словно на невидимом лифте. Если все будет хорошо, "Куин Элизабет IV" только через неделю вернется на авианосец. Все было в полном порядке, испытательные приборы давали нормальные показания. Капитан Фолкен решил подняться наверх и последить за стыковкой. Передав командование помощнику, он вышел в прозрачный туннель, который пронизывал весь корабль. И, как всегда, дух захватило при виде самого большого объема, какой человек когда-либо замыкал в одну оболочку. Десять наполненных газом шаровидных мешков, каждый тридцати метров в поперечнике, вытянулись в ряд исполинскими мыльными пузырями. Прочный пластик был настолько прозрачным, что Фолкен отчетливо видел руль высоты на другом конце корабля, за добрых полкилометра. Кругом простирался трехмерный лабиринт каркаса: длинные балки от носа до кормы и пятнадцать кольцевых шпангоутов, ребра небесного гиганта (их диаметр к концам убывал, придавая силуэту корабля изящество и обтекаемость). На малой скорости звуков было немного, только мягко шелестел ветер вдоль оболочки да иногда от меняющейся нагрузки поскрипывал металл. Бестеневой свет укрепленных высоко над головой Фолкена ламп придавал окружающему странное сходство с подводным миром, и вид прозрачных мешков с газом только усиливал это впечатление. Однажды на мелководье над тропическим рифом ему встретилась целая эскадрилья больших, но совсем безопасных, безотчетно плывущих куда-то медуз. Пластиковые мешки, в которых таилась подъемная сила "Куин Элизабет", нередко напоминали ему этих пульсирующих медуз, особенно когда менялось давление и они морщились, переливаясь бликами отраженного света. Фолкен подошел к лифту в носовой части, между первым и вторым газовыми отсеками. Поднимаясь на прогулочную палубу, он заметил, что слишком уж жарко, и продиктовал об этом несколько слов в карманный самописец. Около четверти подъемной силы "Куин Элизабет" обеспечивалось за счет неограниченного количества отработанного тепла реакторов. В этом полете загрузка была небольшая, поэтому только шесть из десяти газовых мешков содержали гелий, в остальных был воздух. А ведь двести тонн воды взято для балласта. Все же высокие температуры для подогрева отсеков затрудняли охлаждение переходов. Тут явно есть над чем еще поразмыслить... Выйдя на прогулочную палубу под ослепительные лучи солнца, проникающие через плексигласовую крышу, Фолкен ощутил приятное дуновение более прохладного воздуха. Пять или шесть рабочих, которым помогали столько же симпов, как называли супершимпанзе, торопливо заканчивали настилать танцевальную площадку, другие монтировали электропроводку, закрепляли кресла. Глядя на эту упорядоченную суету, Фолкен подумал, что вряд ли все приготовления будут завершены за месяц, оставшийся до первого регулярного рейса. Впрочем, это, слава богу, не его забота. Капитан не отвечает за программу круиза. Рабочие приветствовали его жестами, симпы скалили зубы в улыбке. Фолкен проследовал мимо них в полностью оборудованный "Небесный салон". Это был его любимый уголок на корабле. Когда начнется эксплуатация, здесь уже не уединишься... А пока можно позволить себе отключиться на несколько минут. Он вызвал мостик, убедился, что по-прежнему все в порядке, и удобно расположился во вращающемся кресле. Внизу, лаская глаз плавным изгибом, серебрилась оболочка корабля. Сидя в верхней точке дирижабля, Фолкен обозревал громаду самого большого транспортного средства, какое когда-либо создавалось руками людей. Насытившись этим зрелищем, он перевел взгляд вдаль - до самого горизонта простирался фантастический дикий ландшафт, изваянный за полмиллиарда лет рекой Колорадо. Если не считать платформу телевидения (она сейчас опустилась пониже и снимала среднюю часть корабля), дирижабль был один в небе, до самого горизонта - голубая пустота. Во времена его деда, подумал Фолкен, голубизна была бы расписана дорожками конденсационных следов и запятнана дымом. Теперь - ни того, ни другого; загрязнение воздуха исчезло вместе с примитивной технологией, а дальние перевозки вынесли за пределы стратосферы, с Земли не видно и не слышно. В нижней атмосфере опять парили только птицы и облака. Впрочем, теперь к ним прибавилась "Куин Элизабет IV"... Верно говорили в начале двадцатого века пионеры воздухоплавания: только так и надо путешествовать - в тишине, со всеми удобствами, дыша окружающим воздухом, а не замыкаясь от него в скорлупу, и достаточно близко к Земле, чтобы любоваться переменчивыми красотами суши и моря. На дозвуковых реактивных самолетах 1980-х годов, где пассажиры сидели по десять в ряд, о таких удобствах, о таком просторе можно было только мечтать. Конечно, "Куин" никогда себя не окупит, и, даже если появятся, как задумано, другие корабли того же типа, лишь малая часть миллиардного населения Земли сможет насладиться этим беззвучным парением в небе, но обеспеченное, процветающее всемирное общество вполне могло позволить себе такие причуды, более того, оно нуждалось в новых зрелищах и впечатлениях. На свете найдется не меньше миллиона людей с достаточно высоким доходом, так что "Куин" не останется без пассажиров. Тихо пискнул карманный коммуникатор. С мостика вызывал второй пилот. - Капитан, разрешите стыковку? Все данные по испытанию получены, а телевизионщики наседают. Фолкен посмотрел на платформу, которая парила на одном с ним уровне примерно в полутораста метрах. - Давайте, - сказал он. - Действуйте, как договорились. Я послежу отсюда. Обходя хлопочущих рабочих, он направился в конец прогулочной палубы, чтобы лучше видеть среднюю часть корабля. На ходу ощутил ступнями, как меняется вибрация, и, когда миновал салон, корабль остановился. Пользуясь своим универсальным ключом, Фолкен вышел на маленькую наружную площадку, рассчитанную на пять-шесть человек. Лишь низкие поручни отделяли здесь человека от обширной выпуклости оболочки - и от Земли далеко внизу. Волнующее место. И вполне безопасное, даже на полном ходу, потому что площадку надежно заслонял огромный задний обтекатель прогулочной палубы. Тем не менее пассажирам сюда доступа не будет - очень уж вид головокружительный. Крышки переднего грузового люка открылись, будто двери огромной западни, и телевизионная платформа парила над ними, готовясь спуститься. В будущем этим путем на корабль попадут тысячи пассажиров и тонны груза. Лишь изредка "Куин" будет снижаться до уровня моря и швартоваться к своей плавучей базе. Неожиданный порыв бокового ветра хлестнул по лицу Фолкена, и он крепче ухватился за поручень. Большой Каньон славится воздушными вихрями, но на этой высоте они не очень опасны. И Фолкен без особой тревоги следил за снижающейся платформой, которую теперь отделяло от корабля около полусотни метров. Управляющий ею на расстоянии искусный оператор уже раз десять выполнял этот нехитрый маневр - какие тут могут быть затруднения! Но что-то сегодня у него реакция замедленная... Ветер отнес платформу чуть ли не к самому краю люка. Мог бы и раньше притормозить... Отказала система управления? Вряд ли. Каждое звено многократно резервировано, системы дублированы, страховка полная. Аварий почти не бывает. Опять понесло, теперь влево... Уж не пьян ли оператор? Немыслимо, конечно, и все же Фолкен задал себе такой вопрос. Потом взялся за микрофон. Снова хлестнул по лицу внезапный порыв ветра. Но Фолкен его почти не ощутил, он с ужасом смотрел на телевизионную платформу. Оператор изо всех сил старался овладеть управлением, выровнять платформу реактивными струями, но только усугубил положение. Платформа качалась все сильнее. Двадцать градусов... сорок... шестьдесят... девяносто... - Включи автоматику, болван! - в отчаянии прокричал Фолкен в микрофон. - Ручное управление не действует! Платформа опрокинулась вверх дном. Теперь реактивные струи, вместо того чтобы поддерживать, толкали ее вниз, словно вдруг переметнулись на сторону сил тяготения, которым до сих пор противоборствовали. Фолкен не слышал удара, только ощутил его. Он был уже на прогулочной палубе - спешил к лифту, чтобы спуститься на мостик. Рабочие тревожно кричали ему вдогонку, допытываясь, что случилось. Пройдет не один месяц, прежде чем он узнает ответ... У самого лифта он передумал. Вдруг будет перебой с электроэнергией? Лучше не рисковать, пусть даже он потеряет несколько важных минут. И Фолкен побежал вниз по обвивающей лифтовую шахту спиральной лестнице. На полпути он остановился, чтобы определить степень повреждения. Проклятая платформа прошла насквозь через корабль и пропорола два газовых мешка. Они все еще опадали огромными прозрачными полотнищами. Уменьшение подъемной силы не пугало Фолкена - восемь отсеков целы, значит, достаточно сбросить балласт. Гораздо хуже, если не устоят металлические конструкции. Могучий остов уже протестующе кряхтел от чрезмерной нагрузки... Мало сохранить подъемную силу: если она неравномерно распределена, корабль сломает себе хребет. Не успел Фолкен шагнуть на следующую ступеньку, как вверху показался визжащий от страха шимпанзе. С невообразимой скоростью он спускался, перехватываясь руками, по решетке лифтовой шахты. Перепуганный насмерть бедняга сорвал с себя фирменный комбинезон - может быть, в этом выразилось подсознательное стремление обрести былую свободу обезьяньего племени. Спускаясь бегом по лестнице, Фолкен с беспокойством следил, как животное настигает его. Обезумевший симп достаточно силен и опасен, особенно если страх заглушит внушенные навыки. Догнав Фолкена, обезьяна что-то затараторила, но в беспорядочном нагромождении слов он с трудом разобрал то и дело повторяемое жалобное "шеф". Даже теперь ждет указания от человека... Как не посочувствовать животному, которое по вине людей ни за что ни про что топало в непостижимую для него беду. Шимпанзе остановился вровень с Фолкеном, на другой стороне шахты. Широкие отверстия решетки позволяли легко преодолеть это препятствие, было бы желание. Меньше полуметра разделяли два лица, и Фолкен глядел прямо в расширенные от ужаса глаза. Никогда еще ему не приходилось видеть симпа так близко. И созерцая в упор его черты, Фолкен поймал себя на знакомом каждому, кто таким вот образом смотрелся в зеркало времени, странном чувстве, сочетающем родственное узнавание и неловкость. Похоже было, что соседство человека помогло симпу успокоиться. Фолкен показал вверх, в сторону прогулочной палубы, и раздельно произнес: - Шеф... шеф... иди! И с облегчением увидел, что шимпанзе его понял. Изобразив подобие улыбки, животное ринулось вверх тем же путем, каким спускалось. Ничего лучшего Фолкен не мог посоветовать. Если сейчас на "Куин" и есть безопасное место, так это наверху. Но капитану надо быть внизу. До капитанского мостика оставалось несколько шагов, когда заскрежетал ломающийся металл и корабль резко клюнул носом. Лампы погасли, но Фолкен достаточно хорошо различал окружающее благодаря столбу солнечного света, который ворвался в распахнутый люк и огромную прореху в оболочке. Много лет назад, стоя в нефе величественного собора, он смотрел, как пронизывающий цветные стекла свет красочными бликами ложится на старые каменные плиты. Бьющий через рваное отверстие далеко вверху сноп ослепительных лучей напомнил ему те минуты. Как будто он в падающем с неба металлическом соборе... Вбежав на мостик, откуда наконец-то можно было выглянуть наружу, Фолкен с ужасом увидел, что Земля совсем близко. Какая-нибудь тысяча метров отделяла дирижабль от изумительных - и смертоносных - каменных шпилей и от красных илистых струй, которые упорно продолжали вгрызаться в прошлое. И ни одного ровного клочка, где мог бы лечь во всю длину корабль такой величины, как "Куин". Он взглянул на приборную доску. Весь балласт сброшен. Но и скорость падения снизилась до нескольких метров в секунду. Еще можно побороться. Фолкен молча занял место пилота и взял управление на себя - насколько корабль вообще поддавался еще управлению. Говорить было ни о чем, приборы сказали ему все, что нужно. Где-то за его спиной начальник связи докладывал по радио о происходящем. Конечно, все информационные каналы Земли уже начеку... Фолкен представлял себе отчаяние режиссеров телевизионных станций. В разгаре одно из самых эффектных в истории кораблекрушений - и ни одной камеры на месте, чтобы запечатлеть его! Последние минуты "Куин" не будут наполнять содроганием и ужасом души миллионов зрителей, как это было с "Гинденбургом" полтора столетия назад. До Земли оставалось всего около пятисот метров, и она продолжала медленно надвигаться. Хотя в распоряжении Фолкена была полная мощь движителей, он до сих пор не решался их использовать, боясь, что развалится поврежденный остов. Однако выбора не было. Ветер нес "Куин" к развилке, где реку рассекала надвое высокая скала, похожая на форштевень некоего древнего, окаменевшего корабля. Если курс останется прежним, "Куин" оседлает треугольную площадку и на треть своей длины повиснет над пустотой. И переломится, как гнилая палка. Фолкен включил боковые стройные рули и сквозь металлический скрежет и шипение уходящего газа услышал далекий знакомый свист. Корабль помешкал, потом начал поворачиваться влево. Металл скрежетал почти непрерывно, и скорость падения зловеще возрастала. Контрольные приборы сообщали, что лопнул газовый мешок номер пять... До Земли оставались считанные метры, а Фолкен все еще не мог решить, будет ли толк от его маневра. Он перевел вектор тяги на вертикаль, чтобы предельно увеличить подъемную силу и ослабить удар. Столкновение с Землей растянулось на целую вечность. Оно было не таким уж сильным, но достаточно долгим и сокрушительным. Будто рушилась вся вселенная. Звук ломаемого металла приближался, словно некий могучий зверь вгрызался в остов погибающего корабля. А потом пол и потолок зажали Фолкена в тисках. 2. - Почему тебе так хочется лететь на Юпитер? - Как сказал Шпрингер, когда отправился на Плутон: потому что он существует. - Ясно. А теперь выкладывай настоящую причину. Говард Фолкен улыбнулся, хотя лишь тот, кто близко знал его, назвал бы улыбкой эту напряженную гримаску. Вебстер знал его близко. Больше двадцати лет они работали вместе, разделяя успех и катастрофы, в том числе самую грандиозную. - Что же, штамп Шпрингера остается в силе. Мы высаживались на всех планетах земного типа, но на газовых гигантах не бывали. Можно сказать, что они - единственный стоящий орешек солнечной системы, который мы еще не разгрызли. - Дорогостоящий орешек. Ты не прикидывал расходы? - Попытался, вот мои выкладки. Но учти, это ведь не одноразовое мероприятие. Речь идет о системе, которую можно использовать многократно, если она себя оправдает. И с ней не только Юпитер - все гиганты станут доступными. Вебстер посмотрел на цифры и присвистнул. - Почему бы не начать с какой-нибудь планеты полегче, скажем с Урана? Сила тяготения - половина юпитеровой, и вторая космическая скорость наполовину меньше. Да и погода там потише, если можно так выразиться. Вебстер явно подготовился к разговору. На то он и руководитель перспективного планирования. - Не так уж много на этом выиграешь, если учесть, что путь побольше и с материально-техническим обеспечением посложнее. На Юпитере нам Ганимед поможет. А за Сатурном придется создавать новую обеспечивающую базу. Логично, отметил про себя Вебстер. И все-таки не это основная причина. Юпитер - властелин солнечной системы, а Фолкену, конечно, подавай самый крепкий орешек... - Кроме того, - продолжал Фолкен, - Юпитер основательно морочит голову ученым. Больше ста лет как открыты его радиобури, а мы все не знаем, что их вызывает. И Большое Красное Пятно по-прежнему остается загадкой. Поэтому я рассчитываю еще и на средства Комитета астронавтики. Тебе известно, сколько зондов запущено в атмосферу Юпитера? - Сотни две, должно быть. - Триста двадцать шесть за последние полсотни лет. И каждый четвертый - впустую. Слов нет, собрана куча данных, но что это для такой планеты... Ты представляешь себе, насколько она велика? - В десять с лишним раз больше Земли. - Разумеется, но что это означает? Фолкен показал на большой глобус в углу кабинета. - Погляди на Индию - много места она занимает? Так вот, если поверхность земного шара распластать на поверхности Юпитера, соотношение будет примерно то же. Они помолчали, Вебстер размышлял над уравнением: Юпитер относится к Земле, как Земля к Индии. Удачный пример, и, конечно, Фолкен не случайно его выбрал. Неужели десять лет прошло? Да, не меньше... Авария произошла семь лет назад (эта дата врезалась в его память), а подготовительные испытания начались за три года до первого и последнего полета "Куин Элизабет". Десять лет назад капитан - нет, тогда лейтенант - Фолкен пригласил его, так сказать, на репетицию, в трехдневный полет над равнинами северной Индии, с видом на далекие Гималаи. - Совершенно безопасно, - заверил он. - Отдохнешь от бумаг и представишь себе, о чем идет речь. Вебстер не был разочарован. Если не считать первого посещения Луны, полет этот был самым ярким впечатлением в его жизни. Хотя, как и говорил Фолкен, обошлось без опасностей и даже без особых приключений. Они взлетели в Сринагаре на рассвете. Огромный серебристый шар озарили первые лучи солнца. Поднимались в полной тишине, никакого рева газовых горелок, на которых зиждилась подъемная сила старинных "монгольфьеров". Все необходимое тепло давал небольшой, весом около ста килограммов, импульсный реактор, подвешенный в горловине шара. Пока они набирали высоту, лазерная искра десять раз в секунду сжигала малую толику тяжелого водорода. В горизонтальном полете было достаточно нескольких импульсов в минуту, чтобы возмещать расход тепла в огромном газовом мешке. Даже в полутора километрах над Землей они слышали лай собак, людские голоса, звон колокольчиков. Все шире расстилался под ними залитый солнцем край ландшафта. Через два часа шар уравновесился на высоте пяти тысяч метров; здесь им то и дело приходилось пользоваться кислородной маской. Можно было с легким сердцем любоваться пейзажами: автоматика выполняла за них всю работу, в частности собирала данные для тех, кто проектировал тогда еще безымянный небесный лайнер. День выдался отменный. До начала юго-западного муссона оставался целый месяц, в небе - ни облачка. Время будто остановилось, и только радиосводка погоды каждый час вторгалась в их грезы. Кругом, до горизонта и дальше, простирался древний, дышащий историей ландшафт, лоскутное одеяло из селений, полей, храмов, озер, оросительных каналов... Усилием воли Вебстер развеял чары воспоминаний. Тот полет десять лет назад сделал его приверженцем аппаратов легче воздуха. И помог ему осознать, как огромна Индия, даже в мире, который можно облететь за девяносто минут. А Юпитер, повторил он про себя, относится к Земле, как Земля относится к Индии... - Допустим, ты прав, - сказал он вслух, - и допустим, найдутся средства. Остается еще вопрос: почему ты думаешь, что справишься с задачей лучше, чем те - сколько ты говорил? - триста двадцать шесть автоматических станций, которые туда посылали? - Я превосхожу автоматы и как наблюдатель, и как пилот. Особенно как пилот. Не забудь, у меня больше опыта с аппаратами легче воздуха, чем у кого-либо еще на свете. - Ты можешь в полной безопасности управлять полетом из центра на Ганимеде. - Но ведь в том-то и дело, что это уже было! Ты забыл, что погубило "Куин"? Вебстер отлично знал причину, однако ответил: - Запаздывание. Запаздывание! Этот болван оператор думал, что работает через местный передатчик, а его случайно подключили к спутнику. Не его вина, конечно, но должен был заметить! И пока сигнал проходил в оба конца, запаздывал на полсекунды. Но и то обошлось бы при спокойной атмосфере. Все испортила турбулентность над Большим Каньоном. Платформа накренилась, оператор дал команду на выравнивание, а она уже успела качнуться в другую сторону. Ты пробовал когда-нибудь вести по ухабам машину, которая слушается руля с опозданием на полсекунды? - Не пробовал и не собираюсь. Но могу себе представить... - Так вот, от Ганимеда до Юпитера миллион километров. Суммарное запаздывание сигнала составит шесть секунд. Нет, оператор должен находиться на месте, чтобы вовремя принимать срочные меры. Вот я сейчас покажу тебе одну штуку... Можно взять? - Конечно, бери. Фолкен взял с письменного стола открытку. На Земле они почти перевелись, но эта изображала объемный марсианский ландшафт и была обклеена редкими, дорогими марками. Он держал ее вертикально. - Старый трюк, но годится как иллюстрация. Пропусти открытку между большим и указательным пальцами, но не касайся ее... Вот так. Вебстер протянул руку и поднес пальцы вплотную к открытке. - Теперь лови. Фолкен выждал несколько секунд и вдруг выпустил открытку. Пальцы Вебстера схватили пустоту. - Давай повторим, чтобы ты убедился, что нет никакого подвоха. Видишь? Снова открытка проскользнула между пальцами Вебстера. - А теперь испытай меня. Взяв открытку, Вебстер тоже выпустил ее внезапно. Фолкен мгновенно схватил ее, реакция была настолько быстрой, что Вебстеру даже почудился щелчок. - Когда хирурги меня собирали, - бесстрастно заметил Фолкен, - они внесли кое-какие усовершенствования. И это только одно из них. Хотелось бы найти им применение. Юпитер очень подходит для этого. Несколько долгих секунд Вебстер смотрел на открытку, впитывая взглядом неправдоподобные краски на склонах Троепутья Харона. Потом произнес: - Понятно. Сколько времени уйдет на подготовку? - С твоей помощью да при поддержке Комитета и разных научных фондов, которые мы сможем привлечь, - ну, года три. Еще год на испытания, ведь придется запустить по меньшей мере две опытные модели. В целом, если все будет гладко, - пять лет. - Примерно так я и думал. Что ж, желаю тебе успеха, ты его заслужил. Но в одном я тебе не союзник. - Это в чем же? - Когда в следующий раз полетишь на воздушном шаре, не зови меня в пассажиры. 3. Чтобы упасть с Юпитера Пять на планету Юпитер, достаточно трех с половиной часов. Мало кто сумел бы уснуть в таком волнующем путешествии. Говард Фолкен вообще считал потребность в сне слабостью, а если все же ненадолго засыпал, его преследовали кошмары, с которыми время до сих пор не совладало. Но в ближайшие три дня не приходилось рассчитывать на отдых - значит, надо использовать долгое падение, эти сто с лишним тысяч километров до океана облаков. Как только "Кон-Тики" вышел на переходную орбиту и бортовая ЭВМ сообщила, что все в порядке, Фолкен приготовился ко сну, который для него мог оказаться последним. Как раз в это время Юпитер очень кстати заслонил сияющее Солнце - "Кон-Тики" нырнул в тень от огромной планеты. Несколько минут корабль окутывали какие-то необычные золотистые сумерки, потом четверть неба превратилась в сплошной черный провал, окруженный морем звезд. Сколько ни углубляйся в дали солнечной системы, звезды не меняются; те же созвездия сейчас видны на Земле, за миллионы километров от Юпитера. Нового здесь только маленькие бледные серпы Каллисто и Ганимеда. Конечно, где-то в небе находилось еще с десяток юпитерианских лун, но они были слишком малы и слишком удалены, чтобы различить их невооруженным глазом. - Выключаюсь на два часа, - передал Фолкен на корабль-носитель, который висел в полутора тысячах километрах над пустынными скалами Юпитера Пять, заслоненный им от планетной радиации. От этой крохотной луны хоть та польза, что она, словно космический бульдозер, сгребает почти все заряженные частицы, из-за которых человеку вредно задерживаться вблизи Юпитера. Под ее прикрытием можно спокойно останавливать корабль, не опасаясь незримой смертоносной мороси. Фолкен включил индуктор сна, и ласковые электрические импульсы быстро убаюкали его мозг. Пока "Кон-Тики" падал на Юпитер, с каждой секундой ускоряя ход в чудовищном поле тяготения, он спал без сновидений. Сны придут в момент пробуждения - придут земные кошмары... Правда, само крушение не снилось ему ни разу, хотя во сне он часто оказывался лицом к лицу с испуганным супершимпанзе на спиральной лестнице между опадающими газовыми мешками. Ни один из симпов не выжил. Те, кто не погиб сразу, получили настолько тяжелые ранения, что их подвергли безболезненной эвтаназии. Иногда Фолкен спрашивал себя, почему ему снится лишь это обреченное существо, с которым он впервые встретился за несколько минут до его смерти, а не друзья и коллеги, погибшие на "Куин". Больше всего боялся Фолкен снов, которые возвращали его к той минуте, когда он пришел в себя. Физической боли почти не было, поначалу он вообще ничего не чувствовал. Только мрак да тишина кругом, ему даже казалось, что он не дышит. И самое странное - потерялись конечности. Он не мог пошевельнуть руками и ногами, потому что не знал, где они. Первой отступила тишина. Через несколько часов - или дней - он уловил какой-то слабый пульсирующий звук. В конце концов, после долгого раздумья заключил, что это бьется его собственное сердце. Первая в ряду многих ошибка... Дальше - слабые уколы, вспышки света, неуловимые прикосновения к по-прежнему бездействующим конечностям. Один за другим оживали органы чувств. И с ними ожила боль. Ему пришлось учить все заново, пришлось повторить раннее детство. Память не пострадала, и Фолкен понимал все, что ему говорили, но несколько месяцев мог только мигать в ответ. Он помнил счастливые минуты, когда сумел вымолвить свое первое слово, перевернуть страницу книги - и когда наконец сам начал перемещаться по комнате. Немалое достижение, и готовился он к этому почти два года... Сотни раз Фолкен завидовал погибшему супершимпанзе, но ведь у него не было выбора, врачи решили все за него. И вот теперь, двадцать лет спустя, он там, где до него не бывал ни один человек, летит со скоростью, какой еще никто не выдерживал. "Кон-Тики" уже выходил из тени, и юпитерианский рассвет перекрыл небо перед ним исполинской дугой, когда настойчивый голос зуммера вырвал Фолкена из объятий сна. Непременные кошмары (он как раз хотел вызвать медицинскую сестру, но не было сил даже нажать кнопку) быстро отступили. Величайшее - и, возможно, последнее - приключение в жизни ожидало его. Фолкен вызвал Центр управления - он должен был вот-вот скрыться за изгибом Юпитера - и доложил, что все идет нормально. Их разделяло почти сто тысяч километров, и скорость "Кон-Тики" уже перевалила за пятьдесят километров в секунду - это величина! Через полчаса он начнет входить в атмосферу, и это будет самый тяжелый маневр такого рода во всей солнечной системе. Правда, десятки зонтов благополучно прошли через огненное чистилище, но ведь то были особо прочные, компактно размещенные приборы, способные выдержать не одну сотню "g". Максимальные нагрузки на "Кон-Тики", пока он не уравновесится в верхних слоях атмосферы Юпитера, составят тридцать "g", средние - больше десяти. Тщательно, не торопясь, Фолкен стал пристегивать сложную систему захватов, соединенную со стенами кабины. Закончив эту процедуру, он сам стал как бы частью конструкции. Часы вели обратный отсчет: осталось сто секунд. Возврата нет, будь что будет... Через полторы минуты он войдет по касательной в атмосферу Юпитера и окажется всецело во власти исполина. Ошибка в отсчете составила всего плюс три секунды - не так уж плохо, если учесть, сколько было неизвестных факторов. Сквозь стены кабины доносились жуткие вздохи, они переросли в высокий, пронзительный вой. Совсем другой звук, чем при подходе к Земле или к Марсу. Разреженная атмосфера из водорода и гелия переводила все звуки на две октавы выше. На Юпитере даже в раскатах грома будут звучать фальцетные обертоны. Вместе с нарастающим воем росла и нагрузка. Через несколько секунд Фолкена словно сковал паралич. Поле зрения уменьшилось настолько, что он видел лишь часы и акселерометр. Пятнадцать "g", и еще терпеть четыреста восемьдесят секунд... Он не потерял сознания, да иначе и быть не могло. Фолкен представил себе, какой роскошный - на несколько тысяч километров! - хвост тянется за "Кон-Тики" в атмосфере Юпитера. Через пятьсот секунд после входа в атмосферу перегрузка пошла на убыль. Десять "g", пять, два... Потом тяжесть почти совсем исчезла. Огромная орбитальная скорость была погашена, началось свободное падение. Внезапный толчок дал знать, что сброшены раскаленные остатки тепловой защиты. Она сделала свое дело и больше не понадобится, пусть достается Юпитеру. Отстегнув все захваты, кроме двух, Фолкен ждал, когда начнется следующая, самая ответственная последовательность автоматических операций. Он не видел, как раскрылся первый тормозной парашют, но ощутил легкий рывок, и падение сразу замедлилось. Горизонтальная составляющая скорости "Кон-Тики" была полностью погашена, теперь аппарат летел прямо вниз со скоростью полутора тысяч километров в час. Последующие шестьдесят секунд все решат... Пошел второй парашют. Фолкен посмотрел в верхний иллюминатор и с великим облегчением увидел, как над падающим аппаратом колышутся облака сверкающей пленки. В небе огромным цветком раскрылась оболочка воздушного шара и стала надуваться, зачерпывая разреженный газ. Полный объем составлял не одну тысячу кубических метров, и скорость падения "Кон-Тики" уменьшилась до нескольких километров в час. На этом рубеже она стабилизировалась. Теперь у Фолкена было вдоволь времени - до поверхности планеты аппарату падать не один день. Но в конце концов он ее все же достигнет, если не принимать никаких мер. Сейчас шар играл роль всего-навсего мощного парашюта. Он не обладал подъемной силой, да и откуда ей взяться, ведь внутри тот же газ, что и снаружи. С характерным, слегка нервирующим потрескиванием заработал реактор, посылая в оболочку струи тепла. Через пять минут скорость падения снизилась до нуля, еще через минуту аппарат начал подниматься. Согласно радиовысотомеру, он уравновесился на высоте около четырехсот семнадцати километров над поверхностью Юпитера - или над тем, что принято было называть поверхностью. Только один шар способен плавать в атмосфере самого легкого из газов - водорода: шар, наполненный горячим водородом. Пока тикал реактор, Фолкен мог, не снижаясь, парить над миром, где разместилась бы сотня Тихих океанов. Покрыв около шестисот миллионов километров, "Кон-Тики" наконец-то начал оправдывать свое название. Воздушный плот плыл по течению в атмосфере Юпитера... Хотя кругом простирался новый мир, прошло больше часа, прежде чем Фолкен смог уделить внимание панораме. Сперва надо было проверить все системы кабины, опробовать рукоятки управления. Определить, насколько увеличить подачу тепла, чтобы подниматься с нужной скоростью, сколько газа выпустить, чтобы снижаться. А главное - добиться стабильности. Отрегулировать длину тросов, соединяющих кабину с огромной грушей оболочки, чтобы погасить раскачивание и сделать полет возможно более плавным. До сих пор ему сопутствовала удача - ветер на этой высоте был устойчивым, и доплеровская локация показывала, что относительно невидимой поверхности он летит со скоростью трехсот пятидесяти километров в час. Очень скромная цифра для Юпитера, где отмечены скорости ветра до полутора тысяч километров в час. Но, конечно, не в скорости дело; турбулентность - вот что опасно. Если придется столкнуться с ней, Фолкена выручит только сноровка, опыт, быстрота реакций - все то, чего не заложишь в программу ЭВМ. Лишь после того, как он наладил полный контакт со своим необычным аппаратом, Фолкен откликнулся на настойчивые просьбы Центра управления и выпустил штанги с измерительными приборами и устройствами для забора газов. И хотя кабина теперь напоминала неряшливо украшенную рождественскую елку, она все так же легко реяла над Юпитером, посылая непрерывный поток информации на самописцы далекого корабля-носителя. И наконец-то появилась возможность осмотреться... Первое впечатление было неожиданным и в какой-то мере разочаровывающим. Если говорить о масштабах, то с таким же успехом он мог парить над земными облаками. Горизонт - там, где ему и положено быть, никакого ощущения, что летишь над планетой, поперечник которой в одиннадцать раз превосходит диаметр Земли. Но когда Фолкен посмотрел на инфракрасный локатор, зондирующий слой атмосферы внизу, сразу стало ясно, как сильно обмануло его зрение. Облачный слой на самом деле был не в пяти, а в шестидесяти километрах под ним. И до горизонта не двести километров, как ему казалось, а почти три тысячи. Кристальная прозрачность водородно-гелиевой атмосферы и пологие дуги поверхности планеты совершенно сбили его с толку. Судить на глаз о расстояниях здесь было еще труднее, чем на Луне. Видимую длину каждого отрезка надо умножать по меньшей мере на десять. Элементарно и в общем-то ничего неожиданного. Все же Фолкену почему-то стало не по себе. Такое чувство, словно не в Юпитере дело, а сам он уменьшился в десять раз. Возможно, со временем он привыкнет к чудовищным масштабам этого мира, но сейчас, как поглядишь на невообразимо далекий горизонт, так и чудится, что тебя пронизывает холодный - холоднее окружающей атмосферы - ветер. Что бы он ни говорил раньше, может статься, что эта планета совсем не для людей. И будет Фолкен первым и последним, кто проник в облачный покров Юпитера. Небо было почти черным, если не считать нескольких перистых облаков из аммиака километрах в двадцати над аппаратом. Там царил космический холод, но с уменьшением высоты быстро росли температура и давление. В зоне, где сейчас парил "Кон-Тики", термометр показывал минус пятьдесят, давление равнялось пяти атмосферам. В ста километрах ниже будет жарко, как в экваториальном поясе Земли, а давление примерно такое, как на дне не очень глубокого моря. Идеальные условия для жизни... Уже минула четвертая часть короткого юпитерианского дня. Солнце прошло полпути до зенита, но облачную пелену внизу озарял удивительно мягкий свет. Лишних шестьсот миллионов километров заметно умерили яркость солнечных лучей. Несмотря на ясное небо, Фолкен не мог избавиться от ощущения, что выдался пасмурный день. Надо думать, ночь спустится очень быстро. Вот ведь еще утро, а будто сгустились осенние сумерки. С той поправкой, что на Юпитере не бывает осени, вообще нет никаких времен года. "Кон-Тики" вошел в атмосферу в центре экваториальной зоны - наименее красочной из широтных зон планеты. Море облаков лишь чуть-чуть было тронуто оранжевым оттенком, не то что желтые, розовые, даже красные кольца, опоясывающие Юпитер в более высоких широтах. Знаменитое Красное Пятно, самая броская примета Юпитера, находилось далеко на юге. Было очень соблазнительно спуститься там, но южное тропическое возмущение оказалось слишком велико, скорость течений достигала полутора тысяч километров в час. Нырять в чудовищный водоворот неведомых стихий значило напрашиваться на неприятности. Пусть будущие экспедиции займутся Красным Пятном и его загадками. Солнце перемещалось в небе вдвое быстрее, чем на Земле; оно уже приблизилось к зениту, и серебристая громада аэростата заслонила его. "Кон-Тики" по-прежнему шел на запад с неизменной скоростью трехсот пятидесяти километров в час, но отражалось это только на экране локатора. Может быть, здесь всегда так спокойно? Похоже все-таки, что ученые, которые авторитетно толковали о штилевых полосах Юпитера, называя экватор самой тихой зоной, не ошиблись. Фолкен крайне скептически относился к такого рода прогнозам, гораздо убедительнее прозвучали для него слова одного небывало скромного исследователя, который прямо заявил: "Никто не знает точно, что творится на Юпитере". Что ж, под конец сегодняшнего дня появится, во всяком случае, один знаток. Если Фолкен сумеет дожить до ночи. 4. В этот первый день фортуна ему улыбалась. На Юпитере было так же тихо и мирно, как много лет назад, когда он вместе с Вебстером парил над равнинами северной Индии. У Фолкена было время овладеть своими новыми талантами в такой мере, что он будто слился с "Кон-Тики". Он не рассчитывал на такую удачу и спрашивал себя, какой ценой придется за нее расплачиваться. Пятичасовой день подходил к концу. Облачный полог внизу избороздили тени, и теперь он казался плотнее, массивнее, чем когда солнце стояло выше в небе. Краски быстро тускнели, только прямо на западе горизонт опоясывал жгут темнеющего пурпура. В кромешном мраке над ним бледным серпом светилась одна из ближних лун. Простым глазом было видно, как солнце свалилось за край планеты в трех тысячах километров от "Кон-Тики". Вспыхнули мириады звезд, и среди них, на самом рубеже сумеречной зоны, прекрасная вечерняя звезда - Земля как напоминание о безбрежных далях, отделяющих его от родного дома. Следом за солнцем она зашла на западе. Началась первая ночь человека на Юпитере. С наступлением темноты "Кон-Тики" пошел вниз. Шар уже не нагревался слабыми солнечными лучами и потерял частицу своей подъемной силы. Фолкен не стал возмещать потерю, этот спуск входил в его планы. До незримой теперь пелены облаков оставалось около пятидесяти километров. К полуночи он достигнет ее. Облака четко рисовались на экране инфракрасного локатора; тот же прибор сообщал, что в них кроме обычных водорода, гелия и аммиака огромный набор сложных соединений углерода. Химики томились в ожидании проб этой розоватой ваты. Правда, атмосферные зонды уже доставили несколько граммов, но исследователей такая малость только раздразнила. Высоко над поверхностью Юпитера обнаружилась добрая половина молекул, необходимых для живого организма. Есть пища - так, может быть, и потребители существуют? Вопрос этот уже свыше ста лет оставался без ответа. Инфракрасные лучи отражались облаками, но микроволновый радар пронизывал их, выявляя слой за слоем, вплоть до поверхности планеты в четырехстах километрах под "Кон-Тики". Путь к ней был прегражден Фолкену колоссальными давлениями и температурами; даже автоматы не могли пробиться туда невредимыми. Вот она - в нижней части радарного экрана, не совсем четкая и мучительно недостижимая... Аппаратура Фолкена не могла расшифровать ее своеобразную зернистую структуру. Через час после захода солнца он сбросил первый зонд. Автомат пролетел быстро первые сто километров, потом завис в более плотных слоях, посылая поток радиосигналов, которые Фолкен транслировал в Центр управления. Сверх того до самого восхода солнца ему оставалось только следить за скоростью снижения, передавать показания приборов да отвечать на отдельные запросы. Влекомый устойчивым течением, "Кон-Тики" не нуждался в присмотре. Перед самой полуночью на дежурство в Центре заступила оператор-женщина. Она представилась Фолкену, сопроводив эту процедуру обычными шутками. А через десять минут он снова услышал ее голос, на этот раз серьезный и взволнованный. - Говард! Послушай сорок шестой канал, не пожалеешь! Сорок шестой? Телеметрических каналов было столько, что он помнил лишь самые важные. Но как только включил тумблер, сразу сообразил, что принимает сигнал от микрофона на зонде, который висел в ста тридцати километрах под ним, где плотность атмосферы приближалась к плотности воды. Сперва он услышал лишь шелест ветра, необычного ветра, дующего во мраке непостижимого мира. А затем на этом фоне исподволь родилась гулкая вибрация. Сильнее... сильнее... будто рокот исполинского барабана. Звук был такой низкий, что Фолкен не только слышал, но и осязал его, и частота ударов непрерывно возрастала, хотя высота тона не менялась. Вот уже какая-то почти инфразвуковая пульсация... Внезапно звук оборвался - так внезапно, что мозг не сразу воспринял тишину, память продолжала творить неуловимое эхо где-то в глубинах сознания. Фолкен в жизни не слышал ничего подобного, никакие земные звуки не шли тут в сравнение. Тщетно пытался он представить себе явление природы, способное породить такой рокот. И на голос животного непохоже, взять хоть больших китов... Звучание повторилось, с тем же нарастанием силы и частоты. На этот раз Фолкен был начеку и засек продолжительность: от первых негромких биений до заключительного крещендо - чуть больше десяти секунд. А еще он услышал настоящее эхо, очень слабое и далекое. Возможно, звук отразился от какого-то еще более глубокого пограничного слоя многоярусной атмосферы, а может быть, исходил из совсем другого, далекого источника. Фолкен подождал, однако эхо не повторилось. Центр управления не заставил себя ждать и попросил его тотчас сбросить второй зонд. Два микрофона позволят хотя бы приблизительно локализовать источники звука. Как ни странно, наружные микрофоны самого "Кон-Тики" воспринимали только шум ветра. Видимо, таинственный рокот в глубинах встретил вверху препятствие - отражающий слой - и растекся вдоль него. Приборы быстро определили, что звучания исходят от источников примерно в двух тысячах километров от "Кон-Тики". Расстояние еще ничего не говорило об их мощи: в земных океанах довольно слабые звуки могут пройти такой же путь. Естественное предположение, что виновники - живые существа, было сразу отвергнуто главным экзобиологом. - Я буду очень разочарован, - сказал доктор Бреннер, - если здесь не окажется ни растений, ни микроорганизмов. Но ничего похожего на живые существа не может быть там, где отсутствует свободный кислород. Все биохимические реакции на Юпитере должны протекать на низком энергетическом уровне. Активному существу попросту неоткуда почерпнуть силы для своих жизненных функций. Так уж и неоткуда... Фолкен не первый раз слышал этот аргумент, и он его не убедил. - Так или иначе, - продолжал экзобиолог, - длина звуковой волны порой достигала девяноста метров! Даже зверь величиной с кита неспособен производить такие звуки. Так что речь может идти только о каком-то природном явлении. А вот это уже похоже на правду, и, наверное, физики сумеют найти объяснение. В самом деле, поставьте слепого пришельца на берег бушующего моря, рядом с гейзером, с вулканом, с водопадом - как он истолкует услышанные звуки? Может и приписать их огромному животному. Примерно за час до восхода голоса из пучины смолкли, и Фолкен стал готовиться к встрече своего второго дня на Юпитере. От ближайшего яруса облаков "Кон-Тики" теперь отделяло всего пять километров; наружное давление возросло до десяти атмосфер, температура была тропическая - тридцать градусов. Человек вполне мог бы находиться в такой среде без какого-либо снаряжения, кроме маски и баллона с подходящей смесью гелия и кислорода для дыхания. - Приятные новости, - сообщил Центр управления, когда рассвело. - Облака кое-где расходятся. Через час увидишь частичный просвет. Но остерегайся турбулентности! - Уже чувствую кое-что, - ответил Фолкен. - На какую глубину я буду видеть? - Километров на двадцать по меньшей мере, до следующего термоклина. Но уж та пелена поплотнее, просветов не бывает. И она для меня недоступна, сказал себе Фолкен. Температуры там превышают сто градусов. Впервые "потолок" воздухоплавателя находился не над головой, а под ногами! Через десять минут и он обнаружил то, что увидел сверху Центр управления. Окраска облаков у горизонта изменилась, пелена стала косматой, бугристой, как будто ее что-то распороло. Он прибавил жару в своей маленькой атомной топке и набрал несколько километров высоты для лучшего обзора. Внизу и в самом деле быстро ширился просвет, словно что-то растворяло плотный полог. Перед глазами Фолкена разверзлась бездна: "Кон-Тики" прошел над краем небесного каньона глубиной около двадцати и шириной около тысячи километров. Под ним простирался совсем новый мир. Юпитер отдернул одну из своих многочисленных завес. Второй ярус облаков, дразнящий воображение своей недосягаемостью, был намного темнее первого. Цвет розоватый, с причудливыми островками кирпичного оттенка. Островки овальные, вытянутые в направлении господствующего ветра, с востока на запад, примерно одинаковой величины. Их были сотни, и они напоминали пухлые кочевые облака в земных небесах. Он уменьшил подъемную силу, и "Кон-Тики" начал снижаться вдоль тающего обрыва. И тут Фолкен заметил снег. Белые хлопья возникали в воздухе и медленно летели вниз. Но откуда в такой жаре снег? Не говоря уже о том, что на этой высоте не может быть водяных паров. К тому же низвергающийся в бездну каскад не сверкал и не переливался на солнце. Вскоре несколько хлопьев легли на приборную штангу перед главным иллюминатором, и он рассмотрел, что они мутно-белые, отнюдь не кристаллические - и довольно большие, сантиметров десять в поперечнике. Похоже на воск. Скорее всего, воск и есть... В атмосфере вокруг "Кон-Тики" шла какая-то химическая реакция, которая рождала реющие над Юпитером хлопья углеводородов. Километрах в ста прямо по курсу что-то всколыхнуло вторую облачную пелену. Маленькие красноватые овалы заметались, потом начали выстраиваться по спирали. Знакомая схема циклона, столь обычная в земной метеорологии. Воронка формировалась с поразительной быстротой. Если там зарождается ураган, "Кон-Тики" ожидают большие неприятности. В следующий миг беспокойство в душе Фолкена сменилось удивлением - и страхом. Нет, это вовсе не ураган: нечто огромное, не один десяток километров в поперечнике, всплывало из толщи облаков на его пути. Несколько секунд он цеплялся за мысль, что это, наверно, тоже облако - грозовое облако, которое заварилось в нижних слоях атмосферы. Но нет, тут что-то плотное. Что-то плотное протискивалось сквозь розоватый покров, будто всплывающий из глубин айсберг. Айсберг, плавающий в водороде? Что за вздор! Но как сравнение, пожалуй, годится. Наведя телескоп на загадочное образование, Фолкен увидел беловатую аморфную массу с красными и бурыми прожилками. Не иначе, как то самое вещество, из которого состоят "снежинки". Целая гора воска. Затем он разобрал, что она не такая уж компактная, как ему показалось сначала. Кромка таинственной громады непрерывно крошилась и возникала вновь. - Я знаю, что это такое, - доложил он в Центр управления, который уже несколько минут тормошил его тревожными запросами. - Гора пузырьков, пена. Углеводородная пена. Скажите химикам, пусть... Нет, постойте!!! - В чем дело? - заволновался Центр. - Что случилось? Пренебрегая отчаянными призывами из космоса, Фолкен сосредоточил все внимание на том, что показывал телескоп. Необходима полная уверенность... Ошибешься - станешь посмешищем для всей солнечной системы. Наконец он расслабился, поглядел на часы и отключил неотвязный голос Центра. - Вызываю Центр управления, - произнес он в микрофон официальным тоном. - Говорит Говард Фолкен с борта "Кон-Тики". Эфемеридное время девятнадцать часов, двадцать одна минута, пятнадцать секунд. Широта ноль градусов, пять минут, северная. Долгота сто пять градусов, сорок две минуты, система один. Передайте доктору Бреннеру, что на Юпитере есть живые организмы. Да еще какие!.. 5. - Рад признать свою неправоту, - донесло радио веселый голос доктора Бреннера. - У природы всегда припасен какой-нибудь сюрприз. Наведи получше телеобъектив и передай нам возможно более четкую картинку. До восковой горы было еще слишком далеко, чтобы Фолкен мог как следует рассмотреть то, что двигалось вверх-вниз по ее склонам. Во всяком случае, что-то очень большое, иначе он их вообще не увидел бы. Почти черные, формой напоминающие наконечник стрелы, они перемещались, плавно извиваясь. Будто исполинские манты плавали над тропическим рифом. Или это коровы небесные пасутся на облачных лугах Юпитера? Ведь эти существа явно обгладывали темные, буро-красные прожилки, избороздившие склоны, точно высохшие русла. Время от времени какая-нибудь из них ныряла в пенную громаду и пропадала из виду. "Кон-Тики" летел очень медленно. Пройдет не меньше трех часов, прежде чем он окажется над рыхлыми холмами. А солнце не ждет... Успеть бы до темноты как следует рассмотреть здешних мант и зыбкий ландшафт, над которым они реют. Как же долго тянулись эти часы... Наружные микрофоны Фолкен держал включенными на полную мощность: может быть, перед ним источник ночного рокота? Манты были достаточно велики, чтобы издавать такие звуки. Точное измерение показало, что размах крыльев у них почти девяносто метров. В три раза больше длины самого крупного кита, хотя вес от силы несколько тонн. За полчаса до заката "Кон-Тики" подошел к горе. - Нет, - отвечал Фолкен на повторные запросы Центра управления, - они по-прежнему никак не реагируют на мое присутствие. Вряд ли это разумные создания. Они больше напоминают безобидных травоядных. Да если и захотят погоняться за мной, им не подняться на такую высоту. По чести говоря, Фолкен был слегка разочарован тем, что манты не проявили ни малейшего интереса к нему, когда он пролетал высоко над их пастбищем. Может быть, им просто нечем его обнаружить?.. Рассматривая и фотографируя их через телескоп, он не заметил ничего, хотя бы отдаленно похожего на органы чувств. Казалось, огромные черные дельты из греческого алфавита сновали над откосами, которые плотностью немногим превосходили земные облака. На вид-то прочные, а наступи на белый склон - и провалишься, как сквозь папиросную бумагу. Вблизи он рассмотрел слагающие гору многочисленные ячейки или пузыри. Иные достигали больше метра в поперечнике, и Фолкен спрашивал себя, в каком дьявольском котле варилось это углеводородное зелье. Похоже, в атмосфере Юпитера столько химических продуктов, что ими можно обеспечить Землю на миллионы лет. Короткий день был на исходе, когда "Кон-Тики" прошел над гребнем восковой горы, и нижние склоны уже обволакивал сумрак. На западной стороне мант не было, и рельеф почему-то выглядел иначе. Вылепленные из пены длинные ровные террасы напоминали внутренность лунного кратера. Ни дать, ни взять исполинские ступени, ведущие вниз, к незримой поверхности планеты. На нижней ступени, как раз над роем облаков, раздвинутых изверженной из пучины горой, прилепилась какая-то округлая масса шириной в два-три километра. Фолкен едва ее различил - она была лишь чуть темнее сероватой пены, на которой покоилась. В первую минуту ему почудилось, что перед ним лес из белесых грибов-исполинов, никогда не видевших солнечных лучей. В самом деле, лес... Из белой восковой пены торчали сотни тонких стволов, правда, они стояли очень уж густо, чуть ли не впритык. А может быть, не лес это, а одно огромное дерево? Что-нибудь вроде восточного баньяна с множеством дополнительных стволов. На Яве Фолкену однажды довелось видеть баньян, крона которого достигала шестисот метров в поперечнике. Но это чудовище раз в десять больше! Сгущалась темнота. Преломленный солнечный свет окрасил облачный ландшафт в пурпур. Еще несколько секунд, и все поглотит мрак. Но в свете угасающего дня, своего второго дня на Юпитере, Фолкен увидел - или ему почудилось? - нечто такое, что основательно поколебали его трактовку белесого овала. Если только его не обмануло слабое освещение, все эти сотни тонких стволов качались в лад туда-обратно, будто водоросли на волне. И само дерево успело переместиться. - Увы, похоже, что в ближайший час можно ждать извержения Беты, - сообщил Центр управления вскоре после захода солнца. - Вероятность семьдесят процентов. Фолкен бросил взгляд на карту. Бета находилась на сто сороковом градусе юпитеровой широты, почти в тридцати тысячах километров от него, далеко за горизонтом. И хотя мощность извержений этого источника достигала десяти мегатонн, на таком расстоянии ударная волна не была ему опасна. Иное дело вызванная извержением радиобуря. Всплески в декаметровом диапазоне, при которых Юпитер временами становился самым мощным источником радиоизлучения на всем звездном небе, были открыты еще в 1950-х годах и немало озадачили астрономов. И теперь, больше ста лет спустя, подлинная причина их оставалась загадкой. Признаки известны, а объяснения нет. Самой живучей оказалась вулканическая гипотеза, хотя все понимали, что на Юпитере слово "вулкан" означает нечто совсем другое, чем на Земле. В нижних слоях юпитеровой атмосферы, может быть, даже на самой поверхности планеты то и дело - иногда по несколько раз в день - происходили титанические извержения. Огромный столб газа высотой больше тысячи километров устремлялся вверх так, словно вознамерился улететь в космос. Конечно, ему было не по силам одолеть поле тяготения величайшей из планет солнечной системы. Но часть столба - от силы несколько миллионов тонн - обычно достигала ионосферы. Тут-то и начиналось... Радиационные пояса Юпитера неизмеримо превосходят земные. И когда газовый столб устраивает короткое замыкание, рождается электрический разряд в миллионы раз мощнее любой земной молнии. Гром от этого разряда - в виде радиопомех - раскатывается по всей солнечной системе и за ее пределами. На Юпитере было обнаружено четыре основных очага всплесков. Возможно, к этим местам приурочены разломы, позволяющие раскаленному веществу недр прорываться наружу. Ученые на Ганимеде, крупнейшем из многочисленных спутников Юпитера, теперь брались даже предсказывать декаметровые бури. Их прогнозы были примерно такими же надежными, как прогнозы погоды на Земле в начале двадцатого века. Фолкен не знал, бояться радиобури или радоваться ей. Ведь он сможет собрать ценнейшие данные - если останется жив. Весь маршрут был рассчитан так, чтобы "Кон-Тики" находился возможно дальше от главных очагов возмущения, особенно самого беспокойного из них - центра Альфа. Но случаю было угодно, чтобы сейчас проявил свой нрав ближайший очаг - Бета. Оставалось надеяться, что расстояние, равное трем четвертям земной окружности, предохранит "Кон-Тики". - Вероятность девяносто процентов, - прозвучал напряженный голос Центра. - И забудь слова "в ближайший час". Ганимед считает, извержения можно ждать с минуты на минуту. Только оператор договорил, как стрелка измерителя магнитного поля полезла вверх. Не успев зашкалить, она так же быстро поехала вниз. Далеко-далеко и на огромной глубине какая-то чудовищная сила всколыхнула жидкое ядро планеты. - Вижу фонтан! - крикнул дежурный. - Спасибо, я уже заметил. Когда буря дойдет до меня? - Первые признаки жди через пять минут. Пик - через десять. Где-то за дугой горизонта Юпитера столб газа шириной с Тихий океан рвался в космос со скоростью многих тысяч километров в час. В нижних слоях атмосферы уже бушевали грозы, но это было ничто перед свистопляской, которая разразится, когда радиационный пояс обрушит на планету избыточные электроны. Фолкен принялся убирать штанги с приборами. Единственная доступная ему мера предосторожности... Ударная волна покатится по атмосфере лишь через четыре часа после разряда, но радиовсплеск, распространяясь со скоростью света, настигнет его через десятую долю секунды. Радиоиндикатор прощупывал весь спектр частот, но Фолкен слышал только обычный фон атмосферных помех. Вскоре уровень шумов начал медленно возрастать. Мощь извержения увеличивалась. Он не ожидал, что на таком расстоянии сумеет что-либо разглядеть. Однако внезапно над горизонтом на востоке заплясали отблески далеких сполохов. Одновременно отключилась половина автоматических предохранителей на распределительном щите, погас свет и умолкли все каналы связи. Фолкен хотел пошевельнуться - не мог. Это было не только психологическое оцепенение, конечности не слушались его, и больно кололо все тело. Хотя электрическое поле никак не могло проникнуть в экранированную кабину, приборная доска излучала призрачное сияние, и слух Фолкена уловил характерное потрескивание тлеющего разряда. Очередью резких щелчков сработала аварийная система. Снова включились предохранители, загорелся свет, и оцепенение прошло так же быстро, как возникло. Удостоверившись, что все приборы работают нормально, Фолкен живо повернулся к иллюминатору. Ему не надо было включать контрольные лампы - стропы, на которых висела кабина, словно горели. От стропового кольца и до пояса "Кон-Тики" протянулись во мраке яркие, голубые с металлическим отливом струи. И вдоль нескольких струй медленно катились ослепительные огненные шары. Картина была до того чарующей и необычной, что не хотелось думать об опасности. Мало кто наблюдал шаровые молнии так близко. И ни один из тех, кто встречался с ними в земной атмосфере, летя на водородном аэростате, не уцелел. Перед внутренним взором Фолкена в который раз пробежали страшные кадры старой кинохроники - аутодафе цеппелина "Гинденбург", подожженного случайной искрой при швартовке в Лейкхерсте в 1937 году. Но здесь такая катастрофа исключена, хотя в оболочке над головой Фолкена было больше водорода, чем в последнем цеппелине. Пройдет не один миллиард лет, прежде чем кто-нибудь сможет развести огонь в атмосфере Юпитера. Скворча, как сало на горячей сковороде, ожил канал микрофонной связи. - Алло, "Кон-Тики", ты слышишь нас? "Кон-Тики" - ты слышишь? Слова были сильно искажены и будто изрублены. Но понять можно. Фолкен повеселел. Контакт с миром людей восстановлен... - Слышу, - ответил он. - Роскошный электрический спектакль - и никаких повреждений. Пока. - Слава богу. Мы уже думали, что потеряли тебя. Будь другом, проверь телеметрические каналы третий, седьмой и двадцать шестой. И наведи получше вторую камеру. И нас что-то смущают показания наружных датчиков ионизации... Фолкен неохотно оторвался от пленительного фейерверка вокруг "Кон-Тики". Все же изредка он поглядывал в иллюминаторы. Первыми пропали шаровые молнии - они медленно разбухали и, достигнув критической величины, беззвучно взрывались. Но еще и час спустя все металлические части на оболочке кабины окружало слабое сияние. А радио продолжало потрескивать половину ночи. Оставшиеся до утра часы прошли без приключений. Только перед самым восходом на востоке появилось какое-то зарево, которое Фолкен сперва принял за утреннюю зарю. Но до рассвета оставалось еще минут двадцать, к тому же зарево на глазах приближалось. Отделившись от обрамляющей невидимый край планеты звездной дуги, оно превратилось в сравнительно узкую, четко ограниченную световую полосу. Казалось, под облаками шарит луч исполинского прожектора. Километрах в ста за этой полосой возникла другая, она летела параллельно первой и с той же скоростью. А за ней - еще одна, и еще, и еще... И вот уже все небо переливается чередующимися полосами света и тьмы! Фолкену казалось, что он уже привык ко всяким чудесам, и он не представлял себе, чтобы эти беззвучные переливы холодного света могли ему хоть как-то угрожать. Но зрелище было настолько поразительным и непостижимым, что в душу, подтачивая самообладание, проник леденящий страх. И какой человек не ощутил бы себя пигмеем перед лицом недоступных его пониманию сил... Может быть, на Юпитере все-таки есть не только жизнь, но и разум? И этот разум наконец-то начинает реагировать на вторжение постороннего? - Да, видим. - В голосе из Центра звучал тот же трепет, который обуял Фолкена. - Никакого понятия, что это может быть. Следи, вызываем Ганимед. Феерия медленно угасала. Выходящие из-за горизонта полосы стали намного бледнее, словно породившая их энергия иссякла. Через пять минут все было кончено. Последний тусклый световой импульс растаял в небе на западе. Фолкен почувствовал безграничное облегчение. Невозможно было долго созерцать такое завораживающее и тревожное зрелище без ущерба для душевного покоя. Он гнал от себя саму мысль о том, как сильно потрясло его виденное. Электрическую бурю еще как-то можно было понять, но это... Это было нечто совершенно непостижимое. Центр управления молчал. Фолкен знал, что сейчас на Ганимеде люди и электронные машины лихорадочно ищут ответ в информационных блоках. Не найдут - придется запросить Землю, это означает задержку почти на час. А если и Земля не сумеет помочь? Нет, о такой возможности лучше не думать. Голос из Центра управления обрадовал его, как никогда прежде. Говорил доктор Бреннер, говорил с явным облегчением, хотя и глуховато, как человек, переживший серьезную встряску. - Алло, "Кон-Тики". Мы решили загадку, хотя до сих пор как-то не верится... То, что ты видел, биолюминесценция, очень похожая на свечение микроорганизмов в тропических морях Земли. Правда, здесь они находятся в атмосфере, но принцип один и тот же. - Но рисунок! - возразил Фолкен. - Рисунок был такой правильный, совсем искусственный. И он простирался на сотни километров! - Даже больше, чем ты можешь себе представить. Тебе была видна только малая часть. Вся эта штука достигала в ширину пять тысяч километров и напоминала вращающееся колесо. Ты видел спицы этого колеса, они проносились со скоростью около километра в секунду... - В секунду! - невольно перебил Фолкен. - Никакой организм не может развить такую скорость! - Конечно, не может. Я сейчас объясню. Полосы, которые ты наблюдал, были вызваны ударной волной от очага Бета, а она распространилась со скоростью звука. - Но рисунок? - не унимался Фолкен. - Вот именно. Речь идет о редчайшем явлении, но такие же световые колеса, только в тысячу раз меньше, наблюдались в Персидском заливе и в Индийском океане. Вот послушай, что увидели моряки британского торгового судна "Патна" майской ночью в 1880 году в Персидском заливе. "Огромное светящееся колесо вращалось так, что спицы его, казалось, задевали судно. Длина спиц составляла метров двести-триста... Всего в колесе было около шестнадцати спиц..." А вот сообщение от 23 мая 1906 года, дело происходило в Оманском заливе: "Ярчайшее свечение быстро приближалось к нам, один за другим направлялись на запад четко очерченные лучи, вроде луча из прожектора военного корабля... Слева от нас возникло огромное огненное колесо, его спицы терялись вдали. Колесо это продолжало вращаться две или три минуты..." ЭВМ на Ганимеде раскопала в архиве около пятисот случаев и принялась все выписывать, да мы ее вовремя остановили. - Вы меня убедили. Хотя я все равно ничего не понимаю. - Еще бы - полностью объяснить это явление удалось только в конце двадцатого века. Судя по всему, такое свечение возникает при землетрясениях на дне моря. И всегда на мелких местах, где отражаются ударные волны и возникает устойчивый волновой спектр. Иногда видны полосы, иногда вращающиеся колеса - их назвали колесами Посейдона. Гипотеза получила окончательное подтверждение, когда произвели взрывы под водой и сфотографировали результат со спутника. Да, недаром моряки были склонны к суеверию. Кто бы поверил, что такое возможно?! Так вот в чем дело, сказал себе Фолкен. Когда центр Бета дал выход своей ярости, во все стороны пошли ударные волны - и через сжатый газ нижних слоев атмосферы, и через толщу самого Юпитера. Встречаясь и перекрещиваясь, волны эти где-то взаимно гасились, где-то усиливали друг друга. Наверное, вся планета вибрировала, точно колокол. Объяснение есть, но чувство благоговейного трепета осталось. Никогда ему не забыть этих мерцающих световых полос, которые пронизывали недосягаемые глубины атмосферы Юпитера. У Фолкена было такое ощущение, словно он очутился не просто на чужой планете, а в магическом царстве на грани мифа и действительности. Поистине, в этом мире можно ожидать чего угодно, и нет никакой возможности угадать, что принесет завтрашний день. И ведь ему еще целые сутки тут находиться... 6. Когда наконец рассвело по-настоящему, погода внезапно переменилась. "Кон-Тики" летел сквозь буран. Восковые хлопья падали так густо, что видимость сократилась до нуля. Фолкен с тревогой думал о том, как оболочка выдержит возрастающий груз, пока не заметил, что ложащиеся на иллюминаторы хлопья быстро исчезают. Они тотчас таяли от выделяемого "Кон-Тики" тепла. На Земле в слепом полете пришлось бы еще считаться с опасностью столкновения. Здесь хоть эта угроза отпадала, горы Юпитера находились в сотнях километров под аппаратом. Что до плавучих островов из пены, то наскочить на них, должно быть, то же самое, что врезаться в слегка отвердевшие мыльные пузыри... Тем не менее Фолкен включил горизонтальный радар, в котором прежде не было надобности; до сих пор он пользовался только вертикальным лучом, определяя расстояние до невидимой поверхности планеты. Его ожидал новый сюрприз. Обширный сектор неба перед ним был насыщен отчетливыми эхо-сигналами. Фолкен припомнил, как первые авиаторы в ряду грозивших им опасностей называли "облака, начиненные камнями". Здесь это выражение было бы в самый раз. Тревожная картина... Но Фолкен тут же сказал себе, что в атмосфере Юпитера не могут парить никакие твердые предметы. Скорее всего, это какое-то своеобразное метеорологическое явление. Так или иначе, до ближайшей цели было около двухсот километров. Он доложил в Центр управления, но на сей раз объяснения не получил. Зато Центр утешил его сообщением, что через полчаса аппарат выйдет из бурана. Однако его не предупредили о сильном боковом ветре, который вдруг подхватил "Кон-Тики" и понес его почти под прямым углом к прежнему курсу. Возможности управлять воздушным шаром невелики, и понадобилось все умение Фолкена, чтобы не дать неуклюжему аппарату опрокинуться. Через несколько минут он уже мчался на север со скоростью больше пятисот километров в час. Потом турбулентность прекратилась так же внезапно, как родилась. Может, это был местный вариант струйного течения? Тем временем буран угомонился, и Фолкен увидел, что для него припас Юпитер. "Кон-Тики" очутился в огромной вращающейся воронке диаметром около тысячи километров. Шар несло вдоль наклонной мглистой стены. Над головой Фолкена в ясном небе светило солнце, но внизу воронка ввинчивалась в атмосферу до неизведанных мглистых глубин, где почти непрерывно сверкали молнии. Хотя шар опускался так медленно, что никакой непосредственной угрозы не было, Фолкен увеличил подачу тепла в оболочку и уравновесил аппарат. Только после этого он оторвался от фантастических картин за иллюминатором и снова обратился к радару. Теперь до ближайшей цели было километров сорок. Он быстро разобрал, что все цели привязаны к стенам воронки и вращаются вместе с ней - очевидно, их, как и "Кон-Тики", подхватило вихрем. Фолкен навел телескоп по радарному пеленгу, и взгляду его явилось странное крапчатое облако. Хотя оно заполнило почти все поле зрения, рассмотреть его было непросто - облако цветом лишь немногим отличалось от более светлого фона, образованного вращающейся стеной мглы. И прошло несколько минут, прежде чем Фолкен сообразил, что однажды уже видел такое облако. В тот раз оно ползло по склону плывущей пенной горы, и он принял его за исполинское дерево с множеством стволов. Теперь представилась возможность точнее определить его размеры и конфигурацию. А заодно подобрать название, лучше отвечающее его облику. И вовсе не на дерево оно похоже, а на медузу. Ну конечно, на медузу, из тех, что медленно плывут в теплых завихрениях Гольфстрима, волоча за собой длинные щупальца. Но эта медуза больше полутора километров в поперечнике... Десятки щупалец длиной в сотни метров мерно качались взад-вперед. На каждый взмах уходила минута с лишком. Казалось, будто диковинное существо тяжело идет на веслах по небу. Остальные, более удаленные цели тоже были медузами. Фолкен рассмотрел в телескоп с пяток - никакой разницы ни в форме, ни в размерах. Наверное, все представляли один вид. Но почему они так неспешно вращаются по тысячекилометровому кругу? Может быть, кормятся атмосферным планктоном, который засосало в воронку так же, как и "Кон-Тики?" - А ты подумал, Говард, - заговорил доктор Бреннер, придя в себя от удивления, - что эти создания в сто тысяч раз больше самого крупного кита? Даже если это всего лишь мешок с газом, он весит около миллиона тонн! Как происходит у него обмен веществ - выше моего разумения. Ему ведь, чтобы парить, нужны мегаватты энергии. - Но если это мешок с газом, почему он так хорошо лоцируется? - Не имею ни малейшего представления. Ты можешь подойти ближе? Вопрос не праздный. Изменяя высоту и используя разницу в скорости ветра, Фолкен мог приблизиться к медузе на любое расстояние. Однако пока что он предпочитал сохранять дистанцию сорок километров, о чем и заявил достаточно твердо. - Я тебя понимаю, - неохотно согласился Бреннер. - Ладно, останемся на прежнем месте. "Останемся"... Фолкен не без сарказма подумал, что разница в сто тысяч километров отражается на точке зрения. Следующие два часа "Кон-Тики" продолжал спокойно вращаться вместе с могучей воронкой. Фолкен испытывал разные фильтры, изменял наводку, добиваясь возможно более четкого изображения. Быть может, эта тусклая окраска - камуфляж? Быть может, медуза, как это делают многие животные на Земле, старается слиться с фоном? К такому приему прибегают и преследователь, и преследуемый. К какой из двух категорий принадлежит медуза? Вряд ли он получит ответ за оставшееся короткое время. Однако около полудня неожиданно последовал ответ. Будто эскадрилья старинных реактивных истребителей, из мглы вынырнули пять мант. Они шли плугом прямо на белесое облако медузы, и Фолкен не сомневался, что они намерены атаковать. Он здорово ошибся, когда принял мант за безобидных травоядных. Между тем действие развивалось так неспешно, словно он смотрел замедленное кино. Плавно извиваясь, манты летели со скоростью от силы пятьдесят километров в час. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они настигли невозмутимо плывущую медузу. При всей своей огромной величине, они выглядели карликами перед чудищем, к которому приближались. И когда манты опустились на спину медузы, их можно было принять за птиц на спине кита. Сумеет ли медуза оборониться? Кроме этих длинных неуклюжих щупалец, мантам вроде бы нечего опасаться. А может быть, медуза их даже и не замечает, для нее они всего лишь мелкие паразиты, как для собаки блохи? Но нет, ей явно приходится туго! Медуза начала крениться - медленно и неотвратимо, словно тонущий корабль. Через десять минут крен достиг сорока пяти градусов; при этом медуза быстро теряла высоту. Трудно было удержаться от сочувствия атакованному чудовищу, к тому же эта картина вызвала у Фолкена горькие воспоминания. Падение медузы странным образом напоминало последние минуты "Куин". На самом-то деле он должен сочувствовать другой стороне. Высокий разум может развиться только у хищников, а не у тех, кто лениво пасется в морских или небесных угодьях. Манты намного ближе к нему, чем этот чудовищный мешок с газом. И вообще, можно ли по-настоящему симпатизировать существу, которое в сто тысяч раз больше кита? А тактика медузы, кажется, возымела действие... Возрастающий крен пришелся не по нраву мантам, и они тяжело взлетели, будто сытые стервятники, спугнутые в разгар пиршества. Правда, они не стали особенно удаляться, а повисли в нескольких метрах от чудовища, которое продолжало валиться на бок. Вдруг Фолкен увидел ослепительную вспышку, одновременно послышался треск в приемнике. Одна из мант, медленно кувыркаясь, рухнула вниз. За ней тянулся шлейф черного дыма, и сходство с подбитым самолетом было так велико, что Фолкену стало не по себе. В тот же миг остальные манты спикировали, уходя от медузы. Теряя высоту, они набрали скорость и быстро пропали в толще облаков, из которых явились. А медуза, прекратив падение, не спеша выровнялась и как ни в чем не бывало возобновила движение. - Изумительно! - прервал напряженную тишину голос доктора Бреннера. - Электрическая защита, как у наших угрей и скатов. С той лишь разницей, что в этом разряде был миллион вольт! Тебе не удалось заметить, откуда вылетела искра? Что-нибудь вроде электродов? - Нет, - ответил Фолкен, настроив телескоп на максимальное увеличение. - Постой, что-то тут не так... Видишь узор? Сравни-ка его с предыдущими снимками. Я уверен, раньше его не было. На боку медузы появилась широкая пятнистая полоса. Поразительно похоже на клетки шахматной доски, но каждая клетка в свою очередь была расписана сложным узором из горизонтальных черточек. Они располагались на равном расстоянии друг от друга, образуя правильные колонки и ряды. - Ты прав, - произнес доктор Бреннер с явным благоговением в голосе. - Он только что появился. И я даже не решаюсь поделиться с тобой своей догадкой. - Ничего, зато у меня нет такой славы, чтобы за нее опасаться. Во всяком случае, мне не страшен суд биологов. Сказать, что я думаю? - Давай. - Это антенная решетка для метровых волн. Вроде тех, какими пользовались в начале двадцатого века. - Вот именно... Теперь ясно, откуда такое четкое эхо. - Но почему решетка появилась только теперь? - Наверное, это следствие разряда. - Мне сейчас пришла в голову одна мысль, - медленно произнес Фолкен. - Ты не допускаешь, что чудовище слушает наш разговор? - На этой частоте? Вряд ли. Это же метровые нет, даже декаметровые антенны, судя по размерам. Гм-м... А что... Доктор Бреннер умолк, его мысли явно приняли новое направление. Наконец он опять заговорил: - Бьюсь об заклад, они настроены на радиовсплески! На Земле природа до этого не дошла. У нас есть животные с системой эхолокации, даже с электрическими органами, но радиоволны никто не воспринимает. И к чему это, когда предостаточно света! Но здесь другое дело, Юпитер весь пропитан радиоизлучениями. Эту энергию можно использовать, даже запасать. Может быть, перед тобой плавучая электростанция! В разговор вмешался новый голос: - Говорит руководитель полета. Все это очень интересно, однако сперва надо решить гораздо более важный вопрос. Можно ли назвать это существо разумным? Если да, то нам не мешает вспомнить директивы о первом контакте. - До полета сюда, - уныло отозвался доктор Бреннер, - я мог бы поклясться, что антенное устройство для коротких волн способно создать только разумное существо. Теперь я в этом не уверен. Возможно, это плод естественной эволюции. И ведь если на то пошло, такое устройство не удивительнее человеческого глаза. - Ясно - на всякий случай согласимся считать это существо разумным. Следовательно, экспедиция должна придерживаться всех положений директивы. Надолго воцарилась тишина, участники радиопереклички осмысливали, что из этого вытекает. Похоже, впервые в истории космонавтики пришла пора применить правила, разработанные в ходе столетней дискуссии. Человек извлек - должен был извлечь! - урок из ошибок, допущенных на Земле. Не только во имя морали, но и ради своих же собственных интересов нельзя повторять эти ошибки на других планетах. Слишком опасно обращаться с разумом так, как некогда американские поселенцы обращались с индейцами, а европейцы и другие обращались с коренным населением Африки... Первое правило гласило: сохраняй дистанцию. Не пытайся приблизиться или хотя бы налаживать общение, не дав "им" вдоволь времени как следует изучить тебя. Что означает "вдоволь времени", никто не брался определить. Решать этот вопрос предоставлялось самому участнику контакта. На плечи Говарда Фолкена легла ответственность, о какой он никогда не помышлял. В те немногие часы, что он еще проведет на Юпитере, ему, быть может, суждено стать первым полномочным представителем человечества. Какая изысканная ирония судьбы! Оставалось только пожалеть, что врачи не смогли вернуть ему способность смеяться. 7. Начинало темнеть, но Фолкену было не до этого, он все свое внимание сосредоточил на живом облаке в поле зрения телескопа. Ветер, упорно неся "Кон-Тики" по окружности исполинской воронки, сократил расстояние между ним и медузой до двадцати километров. Когда останется меньше десяти, придется совершать маневр уклонения. Хотя Фолкен был уверен, что электрическое оружие медузы поражает только вблизи, его не тянуло затевать проверку. Пусть этой проблемой займутся будущие исследователи, а он заранее желает им успеха. В кабине стало совсем темно. Странно - до заката еще не один час. Что там на экране горизонтального локатора?.. Он все время на него поглядывал, но, кроме изучаемой медузы, километров на сто не было никаких целей. Неожиданно с поразительной силой возник тот самый звук, который доносился до него из юпитеровой ночи. Гулкий рокот, чаще, чаще - вся кабина вибрировала, будто горошина в литаврах, - и вдруг оборвался... В томительной внезапной тишине две мысли почти одновременно пришли в голову Фолкена. На этот раз звук долетел до него не за тысячи километров по радиоканалу - он пронизывал атмосферу вокруг "Кон-Тики". Вторая мысль была еще более тревожной. Фолкен совсем забыл - непростительно, но голова была занята другими вещами, которые казались важнее, забыл, что большая часть неба над ним закрыта газовой оболочкой "Кон-Тики". А посеребренный для теплоизоляции шар непроницаем не только для глаза, но и для радара. Все это он, конечно, знал. Знал о небольшом изъяне конструкции, с которым мирились, не придавая ему значения. Но этот изъян показался Говарду Фолкену очень серьезным сейчас, когда он увидел, как сверху на кабину со всех сторон опускается частокол огромных, толще всякого дерева, щупалец... Раздался возбужденный голос Бреннера: - Не забывай о директиве! Не вспугни его! Прежде чем Фолкен успел дать подобающий ответ, все прочие звуки опять потонули в могучей барабанной дроби. Настоящего пилота-испытателя узнают по его реакциям не в таких аварийных ситуациях, которые можно предусмотреть, а в таких, возможность которых никому даже в голову не приходила. Не больше секунды понадобилось Фолкену на анализ ситуации, затем он молниеносно дернул разрывной клапан. Термин этот был пережитком поры водородных аэростатов - на самом деле оболочка "Кон-Тики" вовсе не разорвалась, просто открылись жалюзи, выше пояса. Тотчас нагретый газ устремился наружу, и "Кон-Тики", лишенный подъемной силы, начал быстро падать в поле тяготения, которое в два с половиной раза превосходило земное. Чудовищные щупальца ушли вверх и пропали. Фолкен успел заметить, что они усеяны большими пузырями или мешками - очевидно, для плавучести, и заканчиваются множеством тонких усиков, напоминающих корешки растения. Он был готов к тому, что вот-вот сверкнет молния, но ничего, обошлось. Стремительное падение замедлилось в более плотных слоях атмосферы, где спущенный шар стал играть роль парашюта. Потеряв около трех километров высоты, Фолкен решил, что уже можно закрывать жалюзи. Пока он восстановил подъемную силу и уравновесил аппарат, было потеряно еще около полутора километров, и оставалось совсем немного до рубежа безопасности. Он посмотрел в верхний иллюминатор - не без тревоги, хотя был уверен, что увидит только округлость шара. Однако при падении "Кон-Тики" вильнул в сторону, и километрах в двух-трех над собой Фолкен увидел край медузы. Он никак не ожидал, что она так близко. Медуза продолжала опускаться с невероятной быстротой. Радио донесло тревожный вызов Центра управления. - У меня все в порядке, - прокричал в ответ Фолкен. - Но эта тварь продолжает меня преследовать, а мне больше некуда снижаться. Не совсем точный ответ, он мог снижаться еще километров триста, но это было бы путешествием в один конец, и большая часть пути не принесла бы ему особого удовольствия. В эту минуту Фолкен, к великому своему облегчению, обнаружил, что медуза выравнивается в полутора километрах над ним. То ли решила быть поосторожнее с чужим созданием, то ли ей тоже была не по нраву высокая температура нижних слоев. Наружный термометр показывал больше пятидесяти градусов, и Фолкен спросил себя, сколько еще сможет он полагаться на систему жизнеобеспечения. Опять послышался голос Бреннера - его по-прежнему беспокоило соблюдение директивы. - Учти, это может быть простое любопытство! - кричал экзобиолог, правда без особой уверенности. - Не вздумай ее пугать! Фолкена уже начали раздражать все эти наставления, ему вспомнилась одна телевизионная дискуссия специалиста по космическому праву с космонавтом. Выслушав доскональный разбор всех следствий, вытекающих из директивы о первом контакте, космонавт недоверчиво воскликнул: - Это что же, если не будет другого выхода, я должен тихохонько сидеть и ждать, когда меня сожрут? На что юрист без тени улыбки ответил: - Вы очень точно схватили суть дела. Тогда это звучало потешно. Тогда - но не теперь. К тому же Фолкен увидел нечто такое, что еще больше омрачило его настроение. Медуза по-прежнему парила в полутора километрах над ним, но одно ее щупальце невероятно удлинилось и, утончаясь на глазах, тянулось к "Кон-Тики". Мальчишкой Фолкен однажды видел смерч над Канзасской равниной. Нынешнее зрелище живо напомнило ему ту извивающуюся черную змею, которая достала землю с облаков. - У меня скоро не будет выбора, - доложил он Центру управления. - Остается одно из двух: либо напугать эту тварь, либо вызвать у нее желудочные колики. Подозреваю, ей будет нелегко переварить "Кон-Тики", если она замыслила им закусить. Он ждал, что скажет на это Бреннер, но биолог молчал. - Ну, что ж... До запланированного срока еще двадцать семь минут, но я включаю программу зажигания. Надеюсь, горючего хватит, чтобы потом исправить движение по орбите. Медуза пропала из поля зрения, она опять была точно над аппаратом. Но Фолкен знал, что щупальце вот-вот дотянется до шара. А на то, чтобы реактор смог развить полную тягу, уйдет около пяти минут. Запал заправлен. Вычислитель орбиты не отверг намеченный вариант как совершенно неосуществимый. Воздухозаборники открыты и готовы по команде заглатывать тонны окружающей водородно-гелиевой смеси. Скоро наступит момент, который даже в оптимальной ситуации можно было бы назвать моментом истины, - до сих пор не было никакой возможности проверить, как на самом деле будет работать ядерный воздушно-реактивный двигатель в чужеродной атмосфере Юпитера. Что-то легонько толкнуло "Кон-Тики". Лучше не обращать внимания... Механизм воспламенения рассчитан на другую высоту, километров на десять повыше, где на тридцать градусов холоднее и плотность атмосферы в четыре раза меньше. Н-да... При каком минимальном угле пикирования будут работать воздухозаборники? И сумеет ли он вовремя выйти из пике, если учесть, что сверх двигателя его будут увлекать к поверхности Юпитера два с половиной "g"? Большая тяжелая рука погладила шар. Весь аппарат закачался вверх-вниз, будто мячик на резинке - игрушка, которая только что вошла в моду на Земле. Конечно, не исключено, что Бреннер прав и это существо таким способом демонстрирует дружелюбие. Обратиться к нему по радио? Что ему сказать? "Кисонька хорошенькая"? "На место, Трезор"? Или: "Проводите меня к вашему вождю"? Соотношение тритий-дейтерий в норме... Можно поджигать спичкой, дающей тепло в сто миллионов градусов. Тонкий конец щупальца обогнул шар метрах в пятидесяти от иллюминатора. Величиной с хобот слона - и почти такой же чувствительный, судя по тому, как осторожно он скользил по оболочке. На самом конце - щупики, словно вопрошающие рты. Доктор Бреннер был бы в восторге от этого зрелища. Ну что ж, самое время. Фолкен быстро обвел взглядом пульт управления, начал отсчет последних четырех секунд до пуска двигателя, разбил предохранительную крышку и нажал кнопку "СБРОС". Резкий взрыв... Внезапная потеря веса... "Кон-Тики" падал носом вниз. Над ним отброшенная оболочка устремилась вверх, увлекая за собой пытливое щупальце. Фолкен не успел проследить, столкнулся ли газовый мешок с медузой, потому что в мгновение ока двигатель пришел в движение и надо было думать о другом. Ревущий столб горячей водородно-гелиевой смеси рвался из сопел реактора, быстро увеличивая тягу - в сторону Юпитера, а не от него. Фолкен не мог сразу выровнять аппарат, курсовые рули еще плохо слушались. Но если в ближайшие секунды он не подчинит себе "Кон-Тики" и не выйдет из пике, кабина слишком углубится в нижние слои атмосферы и будет разрушена. Мучительно медленно - секунды показались Фолкену годами - вывел он аппарат на горизонталь, потом стал набирать высоту. Только раз оглянулся он назад и увидел далеко внизу медузу. Отброшенного шара не было видно - должно быть, выскользнул из щупалец. Теперь Фолкен снова был сам себе хозяин, он больше не дрейфовал по воле ветров Юпитера, а возвращался в космос, оседлав атомное пламя. Воздушно-реактивный двигатель обеспечит нужную высоту и скорость, которая на рубеже атмосферы приблизится к орбитальной. А затем ракетная тяга выведет его на космические просторы. На полпути к орбите Фолкен посмотрел на юг. Там из-за горизонта появилась исполинская загадка - Красное Пятно, плавучий остров вдвое больше земного шара. Он любовался его таинственным великолепием до тех пор, пока ЭВМ не предупредила, что до перехода на ракетную тягу осталось всего шестьдесят секунд. Фолкен неохотно оторвался от иллюминатора. - Как-нибудь в другой раз, - пробормотал он. - Что-что? - встрепенулся Центр управления. - Ты что-то сказал? - Да нет, ничего, - отозвался Фолкен. 8. - Ты у нас теперь герой, Говард, а не просто знаменитость, - сказал Вебстер. - Дал людям пищу для размышлений, обогатил их жизнь. Хорошо если один из миллионов сам побывает на внешних гигантах, но мысленно все человечество их посетит. А это чего-то стоит. - Я рад, что хоть немного тебя выручил. Старые друзья могут позволить себе не обижаться на иронический тон. И все-таки он поразил Вебстера. К тому же это была не первая новая черточка в поведении Говарда после его возвращения с Юпитера. Вебстер показал на знаменитую дощечку на своем письменном столе, с призывом, заимствованным у одного импресарио прошлого века: "Удивите меня!" - Я не стыжусь своей работы, Говард. Новое знание, новые ресурсы - все это необходимо. Но человек, кроме того, нуждается в свежих и волнующих впечатлениях. Космические полеты успели стать чем-то обычным. Благодаря тебе они снова окружены ореолом большой романтики. Юпитер еще не скоро разложат по полочкам. Не говоря уже об этих медузах. Я вот почему-то уверен, что твоя медуза сознавала, где у тебя слепое пятно. Кстати, ты уже решил, куда полетишь в следующий раз? Сатурн, Уран, Нептун - выбирай! - Не знаю. Я подумывал о Сатурне, но ведь там и без меня можно обойтись. Всего один "g", а не два с половиной, как на Юпитере. С этим и человек справится. Человек, сказал себе Вебстер. Он говорит, человек. А ведь раньше не отделял себя от людей. И "мы" давно перестал говорить. Изменяется, отходит от нас... - Ладно, - произнес он вслух и встал, чтобы скрыть свое замешательство. - Пора начинать пресс-конференцию. Камеры установлены, все ждут. Ты увидишь множество старых друзей. Он сделал ударение на последних словах, но не заметил никакой реакции. Эту кожаную маску - лицо Говарда - становится все труднее понимать. Фолкен отъехал назад от стола, разомкнул лафет, игравший роль сиденья, и выпрямился во весь рост на гидравлических опорах. Два метра десять - хирурги знали, что делали, прибавив ему тридцать сантиметров. Небольшая компенсация за все то, что он потерял при аварии "Куин"... Подождав, когда Вебстер откроет дверь, Фолкен четко повернулся кругом на пневматических шинах и бесшумно заскользил к выходу со скоростью тридцати километров в час. В его движениях не было ни вызова, ни рисовки, он вовсе не щеголял быстротой и точностью, у него это получалось бессознательно. Говард Фолкен, который когда-то был человеком и который по телефону или по радио по-прежнему мог сойти за человека, был доволен своим успехом. И впервые за много лет он обрел что-то вроде душевного покоя. После возвращения с Юпитера кошмары прекратились. Наконец он нашел себя. Теперь он знал, почему во сне ему являлся супершимпанзе с погибающей "Куин Элизабет". Ни человек, ни зверь, существо на грани двух миров... Как и Фолкен. Только он может без скафандра передвигаться но поверхности Луны. Система жизнеобеспечения в металлическом кожухе, заменившем ему бренное тело, одинаково хорошо работает в космосе и под водой. В поле тяготения, в десять раз превосходящем силой земное, он чувствует себя несколько скованно, - но и только. А лучше всего - невесомость... Он все больше отдалялся от человечества, все слабей ощущал узы родства. Эти комья неустойчивых углеводородных соединений, которые дышат воздухом, плохо переносят радиацию, - куда уж им соваться за пределы своей атмосферы, пусть сидят там, где им на роду написано - на Земле. Ну, еще на Луне и на Марсе. Настанет день, когда подлинными владыками космоса будут не люди, а машины. А он, Говард Фолкен, - ни то, ни другое. Вполне осмыслив свое предназначение, он ощущал мрачную гордость от сознания своей уникальной исключительности - первый бессмертный, мостик между органическим и неорганическим мирами. Да, он будет полномочным представителем, посредником между старым и новым, между углеродными существами и металлическими созданиями, которые когда-нибудь их вытеснят. Обе стороны будут нуждаться в нем в предстоящие беспокойные столетия. Артур КЛАРК "И ЕСЛИ Я, ЗЕМЛЯ, ТЕБЯ ЗАБУДУ..." пер. Н. Куняева Когда Марвину исполнилось десять лет. Отец повел его длинными гулкими коридорами, что забирались все выше и выше через горизонты Управления и Энергопитания, и вот они поднялись на самый верхний уровень, в царство быстрорастущей зелени Питомных Земель. Марвину тут нравилось - было занятно видеть, как длинные хрупкие стебли чуть ли не на глазах жадно ползут вверх навстречу солнечному свету, который сеется сквозь пластиковые купола. Здесь все пахло жизнью, и этот дух будил в его сердце неизъяснимое томление - так непохож он был на прохладный сухой воздух жилых горизонтов, очищенный от всех запахов, кроме слабого привкуса озона. Ему очень не хотелось уходить, однако Отец повел его дальше. Они дошли до портала Обсерватории - в ней Марвин еще не бывал, - но и тут не остановились, и возбуждение волной накатило на Марвина, потому что он понял: цель у них может быть только одна. Первый раз в жизни ему предстояло выйти во Внешний Мир. В огромном зале обслуживания он увидел с десяток самых разных вездеходов, все на широких баллонах и с герметичными кабинами. Отца, судя по всему, ждали: их сразу же провели к маленькому "разведчику", что стоял наготове перед массивной овальной дверью шлюзовой камеры. Пока Отец включал двигатель и проверял датчики, Марвин устроился в тесной кабинке и замер от нетерпения. Дверь шлюза скользнула в сторону, пропустила их и вернулась на место; рев мощных воздушных насосов постепенно сошел на нет, давление упало до нуля. Вспыхнуло табло "Вакуум", створки наружных дверей разошлись, и Марвину открылась поверхность, на которую ему еще не доводилось ступать. Он, конечно, видел ее на фотографиях и сотни раз смотрел по телевизору. Но теперь она расстилалась во весь окоем, горела под неистовым солнцем, которое медленно-медленно ползло по черному-черному небу. Отвернувшись от его слепящего блеска, Марвин поглядел на запад - и увидел звезды. О них он слышал, но поверить в них до конца так и не мог. Он долго не сводил с них глаз, дивясь, что они, такие крохотные, так ярко горят. Они прокалывали небосвод иглами недвижных огоньков, и ему вдруг пришел на память стишок, вычитанный когда-то в одной из отцовских книжек: Ты мигай, звезда ночная! Где ты, кто ты - я не знаю.[1] Ну, уж _он_-то знал, что такое звезда, а тот, кто задавался такими вопросами, был, верно, очень глупым. И потом, что значит "мигай"? С одного взгляда было понятно, что звезды горят ровным немигающим светом. Он перестал ломать голову над этой загадкой и обратился к тому, что их окружало. Делая около ста миль в час, они неслись по плоской долине, вздымая за собой громадными баллонами фонтанчики пыли. О Колонии уже ничто не напоминало: за те несколько минут, что он глядел на звезды, ее купола и радиомачты провалились за горизонт. Зато появились другие признаки присутствия человека. Примерно за милю по курсу Марвин заметил необычные сооружения, которые теснились вокруг наземного корпуса шахты; из приземистой трубы время от времени вырывались и мгновенно таяли клубы пара. Минута - и шахта осталась позади. Отец гнал вездеход так, что захватывало дух, сноровисто и отчаянно, словно-неожиданное для ребенка сравнение - хотел от чего-то спастись. Через несколько минут они достигли края плато, на котором находилась Колония. Поверхность внезапно обрывалась из-под колес головокружительным спуском, и конец его терялся в тени. Впереди, насколько хватал глаз, раскинулась беспорядочная пустыня кратеров, горных цепей и провалов. Под лучами низкого солнца гребни и пики горели в море мрака огненными островами, а над ними все тем же пристальным светом сияли звезды. Пути вниз не могло быть - и однако он был. Марвин стиснул зубы, когда "разведчик" перевалил через гребень плато и начался долгий спуск. Но тут он различил еле заметную колею, уходящую вниз по склону, и ему полегчало. Они, похоже, были не первыми, кто здесь спускался. Они пересекли теневую черту, солнце скрылось за краем плато - и пала ночь. Зажегся парный прожектор, бледно-голубые полосы света заплясали на скалах по курсу, и уже не нужно было глядеть на спидометр, чтобы узнать скорость. Так они ехали долгие часы, огибая подножия гор, которые своими острыми вершинами, казалось, прочесывают звезды, пересекая долины и время от времени на считаные минуты выныривая из тьмы под солнце, когда взбирались на перевал. И вот справа, вся в складках, легла припорошенная пылью равнина, а слева, вознося - милю за милей - неприступные бастионы уступов, стеной встала горная цепь, уходящая в дальнюю даль до самой границы обозримого мира, за которой исчезали ее вершины. Ничто не говорило о том, что здесь когда-либо бывал человек, если не считать остова разбитой ракеты да пирамидки камней рядом, увенчанной крестом из металла. Марвин решил, что горам не будет конца, но миновали часы, и гряда завершилась последней вздыбленной кручей, которая отвесно восставала из нагромождения невысоких холмов. Они съехали на гладкую равнину, исполинской дугой забиравшую к далекому горному краю, и до Марвина постепенно дошло, что с ландшафтом начинает твориться что-то непонятное. Холмы справа застили солнце, и в открывшейся перед ними долине должна была бы царить непроглядная тьма. Однако долину омывало холодным бледным сиянием, что лилось из-за скал, под которыми они теперь проезжали. Но вот они выскочили на равнину, и источник света возник перед ними во всем своем великолепии. Двигатели смолкли, в кабинке стало совсем тихо, только еле-еле посвистывал кислородный баллон да изредка потрескивал, отдавая тепло, металлический корпус машины. Ибо ничуть не грел величественный серебряный полумесяц, что висел низко над горизонтом и заливал всю поверхность жемчужным сиянием. Это сияние ослепляло, и прошли минуты, прежде чем Марвин наконец заставил себя поднять глаза и в упор посмотреть на весь этот блеск. Мало-помалу он различил и очертания континентов, и зыбкий ореол атмосферы, и белые острова облаков. А отсвет солнца на ледовых полярных шапках можно было разглядеть даже на таком расстоянии. Прекрасна была планета, и ее зов достиг его сердца через бездну пространства. Там, на этом сияющем полумесяце, крылись все чудеса, какие ему не довелось пережить, - краски закатного неба, жалобы моря в шорохе гальки, дробь и шелест дождей, неспешная благодать снегопада. Все это и многое другое принадлежало ему по праву рождения, но он знал про них только из книг и старых звукозаписей, и эта мысль отозвалась в нем горькой болью изгнания. Почему им нельзя вернуться? Планета выглядела такой мирной и тихой под текучим облачным одеялом. Но когда его глаза притерпелись к ослепительному блеску, Марвин увидел, что та часть диска, которой полагалось пребывать во мраке, слабо лучится зловещим мертвенным светом, - и вспомнил. Он смотрел на погребальный костер человечества - на радиоактивное пепелище Армагеддон[2]. Между ними лежали четверть миллиона миль, но все еще можно было видеть тление атомного распада, это вечное напоминание о гибельном прошлом. Пройдут века и века, прежде чем смертоносное свечение угаснет на окаменелой земле и жизнь сможет вернуться и заполнить собою этот пустой безмолвный мир. И вот Отец заговорил. Он рассказывал Марвину о том, что до той минуты значило для мальчика не больше, чем слышанные в раннем детстве волшебные сказки. Многое было выше его разумения - он не умел и не мог вообразить сияющую многоцветную радугу жизни на планете, которую никогда не видел. Не мог он постигнуть и природу тех сил, что в конце концов ее уничтожили, так что на всем свете осталась одна лишь Колония, да и та уцелела только потому, что была на отшибе. Но агонию тех последних дней, когда в Колонии наконец осознали, что никогда уже не сверкнет среди звезд выхлопное пламя грузовой ракеты, доставившей подарки из дома. Эту агонию он был способен прочувствовать. Одна за другой умолкли радиостанции; померкли и угасли на затененной стороне планеты огни городов; и люди остались в одиночестве, какое до тех пор было неведомо человеку, и будущее всей расы легло им на плечи. А потом пошли годы отчаяния, долгая битва за выживание в этом чуждом и лютом мире. Они победили, но победа была ненадежной: крохотный оазис жизни оградил себя от самого страшного, чем грозил Космос, однако без цели, без будущего, ради которого стоило бороться, Колония утратила бы волю к жизни, и тогда ее не спасли бы никакие машины, ни наука, ни опыт и сноровка колонистов. Только теперь до Марвина дошел смысл их паломничества. Сам он не пройдет берегами рек потерянного и канувшего в легенду мира, не услышит раскатов грома над мягко круглящимися его холмами. Но когда-нибудь - кто знает когда? - потомки его потомков возвратятся, чтобы вступить во владение своим наследием. Дожди и ветра соберут отраву с выжженных земель, снесут ее в океан, и там, в бездне морской, она лишится своей губительной силы и не сможет вредить жизни. Тогда огромные корабли, терпеливо ждущие своего часа здесь, на пыльных безмолвных равнинах, снова поднимутся в космос и направят полет к родному дому. Так вот она, заветная мечта; придет время - Марвин познал это в единый миг озарения - и он передаст ее своему собственному сыну, здесь, на этом самом месте, где за спиной высятся горы, а лицо омывает серебристым сиянием. Марвин не оглянулся ни разу, когда они тронулись в обратный путь. Видеть, как ледяной блеск Земли постепенно истаивает на окружающих скалах, было ему не под силу - ведь он возвращался к своему народу, чтобы разделить со всеми их долгое изгнание. [1] Начальные строчки хрестоматийного английского стихотворения для детей даны в переводе О. А. Седаковой. [2] Армагеддон - в христианской мифологии - месте последней битвы перед концом света, "на исходе времен"; в переносном смысле - гибель цивилизации, человечества в горниле всеуничтожающей войны. Артур Кларк Техническая ошибка Перевод Л. Жданова Это был один из тех несчастных случаев, в которых никого нельзя винить. Ричард Нелсон в десятый раз спустился в генераторный колодец, чтобы снять показания термометра и удостовериться, что жидкий гелий не просачивается сквозь изоляцию. Впервые в мире был создан генератор, использующий сверхпроводимость. Витки огромного статора купались в гелиевой ванне, и сопротивление многих миль провода упало до такой величины, что никакие приборы не могли его обнаружить. Нелсон с удовлетворением отметил, что температура не ниже расчетной. Изоляция делает сво° дело, можно спокойно опускать в колодец ротор. Сейчас тысячетонный цилиндр висел в пятидесяти футах над головой Нелсона, словно баба исполинского копра. Не только инженер - все работники электростанции облегченно вздохнут, когда он ляжет на подшипники и будет соединен с валом турбины. Нелсон сунул в карман записную книжку и направился к лестнице. В геометрическом центре колодца его настиг рок. За последний час, по мере того как материк окутывали сумерки, неуклонно росла нагрузка на энергетическую сеть. Как только погасли последние лучи солнца, вдоль широких автомагистралей ожили нескончаемые шеренги ртутных фонарей. В городах зажглись миллионы ламп; домашние хозяйки, готовя ужин, включили высокочастотные печи. Стрелки мегаваттметров энергоцентра поползли вверх по шкалам, оставаясь в пределах нормы. Но в горах, в трехстах милях к югу, пустили мощный анализатор космических лучей: ожидался ливень со стороны сверхновой в созвездии Козерога, обнаруженной астрономами всего час назад. И обмотки пятитысячетонного магнита принялись высасывать ток из тиратронных выпрямителей. Но в тысяче милях к западу туман подбирался к крупнейшему в полушарии аэропорту. Хотя самолеты, оснащенные радаром, отлично садились даже при нулевой видимости и туман никого не беспокоил, все-таки лучше обойтись без него. И заработали мощные рассеиватели; - излучая в ночь около тысячи мегаватт, они сгущали капельки воды и пробивали в стене тумана огромные бреши. И стрелки в энергоцентре снова подскочили, и дежурный инженер приказал пустить запасные генераторы. Скорей бы установили этот огромный генератор с жидким гелием, тогда не будет больше таких тревожных, напряженных часов. И все-таки он еще надеялся справиться с нагрузкой. Но полчаса спустя метеобюро предупредило по радио о заморозках, и не прошло шестидесяти секунд, как осмотрительные граждане включили миллионы электропечей. Стрелки перевалили через красную черту и продолжали ползти вверх. Раздался страшный треск - сработали три огромных автоматических выключателя. Но четвертый отказал. Воздух наполнился едким запахом горящей изоляции, расплавленный металл тяжелыми каплями падал на пол и тотчас затвердевал на бетонных плитах. Вдруг исполинские пружины оторвались и, пролетев не меньше десяти футов, ударили по размещенным ниже частям монтажа. За долю секунды они приварились к проводам, ведущим к новому генератору. В обмотках генератора взбунтовались силы, превосходящие все, что до сих пор производил человек. Как раз в эту секунду Нелсон оказался в центре колодца. Сила тока стремилась стабилизироваться, неистово мечась во все более узких пределах. Но она так и не установилась: где-то вступили в действие дублирующие предохранительные приборы, и цепь, которой не должно было быть, опять прервалась. Последняя предсмертная судорога, почти такая же мощная, как первая, затем ток быстро спал. Все кончилось. Когда вновь загорелся свет, помощник Нелсона уже стоял у края роторного колодца. Он не знал, что случилось, но подозревал, что что-то серьезное. Наверно, Нелсон там, внизу, недоумевает, в чем дело. - Эй, Дик! - крикнул он. - Ты кончил? Пойдем выясним, что стряслось. Ответа не последовало. Он перегнулся через поручни и посмотрел в огромную яму. Свет был плохой, и тень ротора мешала как следует рассмотреть что-либо. Сперва ему показалось, что колодец пуст, - но ведь это нелепо, он сам видел, как Нелсон несколько минут назад спустился туда. Помощник позвал еще раз. - Эй! Дик, ты цел? Опять никакого ответа. Встревоженный помощник пошел вниз по лестнице Он был на полпути, когда странный звук, точно где-то очень далеко лопнул воздушный шар, заставил его оглянуться. И тут он увидел Нелсона; инженер лежал в середине колодца на лесах, закрывающих турбинный вал. Лежал неподвижно, в какой-то неестественной позе. Ральф Хьюз, главный физик, оторвал глаза от заваленного бумагами стола, когда отворилась дверь. Мало-помалу все входило в свою колею после вечного бедствия. К счастью, на его отделе оно почти не отразилось: генератор не пострадал. Не хотелось бы ему быть на месте главного инженера; теперь Мердоку надолго хватит писанины. Мысль об этом доставляла удовольствие доктору Хьюзу. - Здравствуйте, док, - приветствовал он вошедшего доктора Сэндерсона. - Что привело вас сюда? Как ваш пациент? Сэндерсон кивнул. - Через день-два выйдет из больницы. Но я хочу поговорить с вами о нем. - Я с ним не знаком, никогда не бываю на станции, разве что все Правление на коленях умоляет меня. Но поговорить можно. Сэндерсон криво усмехнулся. Главный инженер и блестящий молодой физик не питали друг к другу нежности. Они были слишком разные люди, кроме того, шло неизбежное соперничество между экспертом-теоретиком и человеком "практики". - Мне кажется, это по вашей частя, Ральф. Во всяком случае, я в этом не смыслю. Вы слышали, что произошло с Нелсоном? - Если не ошибаюсь, он был внутри моего генератора, когда в обмотки пошел ток? - Точно. Когда ток отключился, помощник нашел его, он был в шоке. - Что за шок? Электричеством ударить его не могло, ведь все обмотки изолированы. К тому же, помнится мне, его подобрали в центре шахты. - Совершенно верно. Мы не знаем, что случилось. Но он теперь пришел в себя, и как будто никаких последствий, если не считать одного. Врач помешкал, словно искал нужные слова. - Ну, говорите! Не томите! - Я оставил Нелсона, когда увидел, что ему ничто не грозит. А через час мне позвонила старшая сестра и сказала, что Нелсон хочет срочно поговорить со мной. Когда я пришел в палату, он сидел в постели и озадаченно рассматривал газету. Я спросил, в чем дело. "Со мной что-то случились", - говорит. "Конечно - говорю, - но через два дня вы уже будете работать". Он покачал головой, вижу - в глазах тревога. Сложил свою газету и показал ее мне. "Я не моту читать", - говорит. Я определил амнезию и подумал: "Вот досада! Что еще он забыл?" А он, словно угадал мои мысли, продолжает: "Нет, я разбираю буквы и слова, но все вижу задом наперед! Наверно, у меня что-нибудь с глазами". И снова развернул газету. "Как будто я вижу ее в зеркале. Моту прочесть каждое слово в отдельности, по буквам. У вас нет зеркальца? Я хочу сделать опыт". Я дал ему зеркальце. Он поднес его к газете и посмотрел на отражение. И стал читать вслух, с нормальной скоростью. Но этому фокусу любой может научаться, наборщики так читают свои литеры, так что я не удивился. Правда, не совеем понятно, зачем понадобилось умному человеку устраивать это представление. Решил не противоречить ему - может быть, он чуть-чуть свихнулся от шока. Похоже было, что у него оптические иллюзии, хотя он выглядел вполне нормально. А Нелсон отложил газету и говорит: "Ну, док, что вы скажете на это?" Я не знал, как отвечать, чтобы не раздражать его. "Пожалуй, лучше вам обратиться к доктору Хамфри, - говорю, - он психолог. Это не моя область". Тут он сказал кое-что о докторе Хамфри и его психотестах, и я понял, что он уже побывал в его лапах. - Верно, - вставил Хьюз. - Всех, кто поступает на работу в компанию, пропускают через сито Отдела психологии. - Он задумчиво добавил: - И все равно такие проскакивают типы!.. Доктор Сэндерсон улыбнулся и продолжал рассказ: - Я хотел уходить, тут Нелсон говорит: "Да, чуть не забыл. Наверно, я упал на правую руну. Запястье сильно болит, как от растяжения". - "Давайте посмотрим", - сказал я и нагнулся над ним. "Нет, вот эта рука", - говорит Нелсон и поднимает левую. Я держусь своей линии, не спорю. "Как хотите. Но ведь вы сказали - правая?" Нелсон опешил. "Ну да, - говорит, - Это и есть правая рука. Может быть, глаза и чудят, но тут-то все ясно. Вот обручальное кольцо, если не верите. Я его уже пять лет снять не могу". Тут уже я опешил. Потому что он поднял левую руку - и кольцо было на ней. И он сказал правду, кольцо сидело так крепко, что без ножовки не снять. Тогда я спрашиваю: "У вас есть какие-нибудь приметные шрамы?" - "Нет, - отвечает, - не помню никаких". - "А пломбированные зубы?" - "Есть несколько". Мы молча глядели друг на друга, пока сестра ходила за зубной картой Нелсона. "Смотрели друг на друга со страшным подозрением в душе", - сказал бы романист. Но еще до того, как вернулась сестра, меня осенило. Мысль была фантастическая, но ведь и само дело принимало все более неслыханный оборот. Я попросил Нелсона показать мне предметы, которые были у него в карманах. Вот они. Доктор Сэндерсон достал несколько жмет и книжку в кожаном переплете: Хьюз сразу узнал "Записную книжку электроинженера"; у него в кармане лежала точно такая же. Он взял ее из рук врача и раскрыл наудачу, с легким чувством вины, которое неизбежно, когда в твоих руках оказывается записная книжка другого человека. А в следующую секунду Ральфу Хьюзу показалось, что шатаются устои его мира. До сих вор он слушал доктора Сэндерсона как-то рассеяно, недоумевая из-за чего весь этот переполох. Теперь у него в руках лежало противоречащее всякой логике вещественное доказательство. Ральф Хьюз не мог прочесть ни слова в записной книжке Нелсона. И печатный и рукописный текст были перевернуты, точно в зеркале. Доктор Хьюз встал с кресла и несколько раз быстро прошелся по кабинету. Сэндерсон сидел, молча глядя на него. На четвергом круге физик остановился у окна и посмотрел на озеро, накрытое тенью белой стены плотины. Этот вид как будто развеял его смятение, и он снова повернулся к доктору Сэндерсону. - Вы хотите, чтобы я поверил, что с Нелсоном каким-то образом произошло поперечное обращение, правое поменялось местами с левым и наоборот? - Я ничего не хочу. Я только изложил факты. Если вы можете сделать другой вывод буду рад его услышать. Позвольте добавить, что я проверил зубы Нелсона. Все пломбы переместились. Объясните это, если можете. Кстати, вот эти монеты тоже очень интересны. Хьюз взял их в руку. Один шиллинг, новая красивая крона из бериллиевой меди, несколько пенсовиков и полупенсовиков. Он принял бы их без колебаний у любого кассира. Такой же наблюдательный, как большинство людей, он никогда не задумывался, в какую сторону смотрит голова королевы. Но надписи! Хьюз живо представлял себе недоумение Монетного двора, если эти странные монеты когда- нибудь попадут к ним. Как и книжка: поперечное обращение. Голос доктора Сэндерсона перебил его размышления: - Я попросил Нелсона никому не говорить об этом. Я напишу подробный доклад, он вызовет переполох, когда будет напечатан. Но нам надо знать, как это могло случиться. Вы конструктор нового генератора, поэтому я пришел к вам. Доктор Хьюз словно не слышал его. Сидя за столом, он пристально разглядывал свои руки. Впервые в жизни он всерьез задумался над разницей между левым и правым. Доктор Сэндерсон продержал Нелсона в больнице несколько дней, изучая своего странного пациента и собирая материал для доклада. Насколько он мог судить. Нелсон, если не считать странного превращения, был вполне нормален. Он заново учился читать и быстро преуспевал, после того как прошло чувство необычности. Вероятно, он никогда не сможет работать инструментом так, как работал, до несчастного случая: теперь его до конца жизни все будут считать левшой. Но ведь это не помеха. Доктор Сэндерсон перестал ломать голову над причиной состояния Нелсона. Он плохо разбирался в электричестве, это дело Хьюза. Врач не сомневался, что физик найдет ответ, как всегда. Компания - не благотворительное общество, она знает, кого нанимает. Новый генератор, который будет пущен через неделю, - детище Хьюза, хотя ему принадлежит только теоретическая разработка. Сам доктор Хьюз был вовсе не так уж уверен в себе. Его пугал размах задачи; в отличие от Сэндерсона, он понимал, что тут открываются совсем новые области науки. Он знал: есть лишь один путь, чтобы объект мог превратиться в свое зеркальное отображение. Но как доказать столь фантастическую теорию? Главный физик собрал всю наличную информацию об аварии, из-за которой огромный статор оказался под током. Расчеты позволяли представить себе силу тока в обмотках в те несколько секунд, когда была замкнута цепь. Правда, цифры приблизительные. Если бы можно было повторить опыт, чтобы получить точные данные... Он представлял себе лицо Мердока, - если скажет: - Вы не возражаете, я сегодня вечером выберу минутку и замкну накоротко генераторы один - десять? 1 Нет, это, конечно, отпадает. Хорошо, что у него сохранилась действующая модель. Опыты на ней дают какое-то представление о поле в середине генератора, но о величине тока можно только гадать. Она, наверно, была колоссальной. Просто чудо, как уцелели обмотки. Почти месяц Хьюз бился над расчетами и блуждал в областях атомной физики, которые после университета тщательно обходил. Мало-помалу в его голове складывалась теория; до окончательной формулировки далеко, но путь был ясен. Еще месяц, и все будет готово. Большой генератор, который занимал его мысли весь последний год, отошел на второй план. Доктор Хьюз как-то рассеянно принял поздравления коллег, когда генератор прошел последние испытания и влил свои миллионы киловатт в энергосистему. Наверно, его поведение показалось им немного странным, но ведь его давно считают оригиналом. К этому привыкли; компания была бы разочарована, если бы ее придворный гений не вел себя эксцентрично. А через две недели к нему опять пришел доктор Сэндерсон. Он хмурился. - Нелсон снова в больнице, - сообщил врач, - Я ошибся, когда сказал, что все в порядке. - А что с ним? - удивленно спросил Хьюз. - Он умирает от голода. - От голода? Что вы хотите этим сказать? Доктор Сэндерсон пододвинул стул к столу Хьюза и сел. - Я вас эти дни не беспокоил, - стал рассказывать он, - знал, что вы заняты своими теориями. Внимательно наблюдал за Нелсоном и писал доклад. Сначала, как я уже вам говорил, казалось, что все идет нормально. Я не сомневался, что он будет здоров. Потом замечаю - теряет в весе. Дальше начали появляться и другие, более специфические симптомы. Он начал жаловаться на слабость, умственную утомляемость. Все признаки авитаминоза. Я прописал ему концентрированные витамины, но это не помогло. Поэтому я снова пришел к вам. На лице Хьюза отразилось недоумение, потом досада. - Но при чем тут я, черт возьми, вы же врач! - Совершенно верно, но мне нужна поддержка. Я всего-навсего безвестный лекарь, никто не станет слушать меня, пока не будет поздно. А Нелсон умирает, и мне кажется, я знаю почему... Сэр Роберт поначалу упирался; но доктор Хьюз; как всегда, настоял на своем. И теперь члены Совета директоров входили в конференц-зал, ворча и всячески выражая свое неудовольствие, что созван: чрезвычайный пленум. Они еще больше возмутились, когда услышали, что будет выступать Хьюз. Все знали физика и уважали его заслуги, но он ученый, а они - бизнесмены. Что ещ° такое задумал, сэр Роберт? Доктор Хьюз, виновник этого переполоха, был недоволен собой: нервы его не слушались. Он был не очень высокого мнения о Совете директоров, но сэр Роберт человек достойный, так что нет никаких причин беспокоиться. Спору нет, они могут счесть его сумасшедшим, но ведь за ним числятся кое-какие заслуги. Сумасшедший ли, нет ли, он стоит не одной тысячи фунтов. Доктор Сэндерсон ободряюще улыбнулся ему, входя в конференц-зал. Улыбка не очень удалась, но все-таки помогла. Сэр Роберт только что кончил говорить, взял очки присущим ему нервным жестом и виновато откашлялся. Хьюз - не в первый раз - спросил себя: как может этот на вид такой робкий старик править огромной финансовой империей? - А теперь, джентльмены, слово доктору Хьюзу. Он вам все, кхм, объяснит. Я попросил его не вдаваться в технические тонкости. Вы вольны перебить его, если он вознесется в разреженную стратосферу высшей математики. Доктор Хьюз... Сперва медленно, потом все быстрее по мере того, как он овладевал аудиторией, физик начал излагать свое дело. Записная книжка Нелсона вызвала удивленные возгласы Совета, а обращенные монеты были приняты как увлекательнейшие редкостные экспонаты. Хьюз с радостью отметил, что заинтересовал слушателей. Он глубоко вдохнул и сделал ход, которого больше всего опасался. - Итак, джентльмены, вы слышали, что было с Нелсоном, но сейчас я расскажу вам еще более поразительную вещь. Прощу слушать меня очень внимательно. Он взял со стола листок бумаги, сложил его и разорвал по диагонали. - Вы видите два одинаковых прямоугольных треугольника. Я кладу их на стол, вот так. - Он положил треугольники так, что гипотенузы касались друг друга и вся фигура напоминала бумажного змея. - В таком положении каждый треугольник - зеркальное отображение другого. Вообразите, что вдоль гипотенузы проходит плоскость зеркала. Прошу вас запомнить это обстоятельство. Пока оба треугольника лежат на столе, я могу сколько угодно перемещать их по его поверхности, и никогда один не совместится точно с другим. Несмотря на одинаковые размеры, они, как перчатки, не взаимозаменяемы. Он подождал, давая время слушателям усвоить сказанное. Вопросов не было, и он продолжал: - Но если я возьму один треугольник, подниму его и переверну в воздухе, потом снова положу, это уже не зеркальные отображения, они полностью совмещены - вот так. - Он подкрепил слова делом. - Возможно, это выглядит очень упрощенно, но из упрощенного примера - мы можем сделать важный вывод. Треугольники на столе были плоскими предметами, они существовали, так сказать, в двух измерениях. Чтобы превратить один из них в его собственное зеркальное отображение, я его поднял и перевернул в третьем измерении. Вам ясен ход мысли? Он обвел глазами стол. Один или два директора медленно кивнули, соображая. - Точно так же, чтобы превратить трехмерное тело в том числе человека, в его аналогию или зеркальное отображение, нужно перевернуть его в четвертом измерении. Повторяю - в четвертом измерении. Стояла напряженная тишина. Кто-то кашлянул, но кашель был нервным, а не скептическим. - Четырехмерная геометрия, как вам известно, - (вряд ли им это известно!), - еще до Эйнштейна стала одним да главных орудий математики. Но до сих пор она оставалась математической гипотезой, не подкрепленной ничем реальным в физическом мире. И вот оказывается, что ток невиданной силы, до миллионов ампер, который мгновенно возник в обмотках нашего генератора, так или иначе, на долю секунды создал четырехмерное пространство, достаточно большое, чтобы в нем вместился человек. Внезапное исчезновение поля; когда была разорвана цепь, перевернуло это четырехмерное пространство, и с Нелсоном произошло то, что мы сейчас наблюдаем. Я прощу вас принять эту теорию, так как другого объяснения нет. Вот мои расчеты, если хотите свериться. Он помахал веред слушателями листками бумаги, так что директора могла видеть внушительные шеренги уравнений. Прием помог; он всегда помогал. Было видно, что все удовлетворены, один только Макферсон, главный секретарь, оказался крепким орешком. Он получил полутехническое образование, по-прежнему следил за научно- популярной литературой и при каждом удобном случае щеголял своими знаниями. Но он был человек умный, сметливый, и доктор Хьюз нередко убивал служебные часы, обсуждая с ним какие-нибудь новые научные теории. - Вы говорите, что Нелсон перевернут в четвертом измерении, но ведь, если не ошибаюсь, Эйнштейн показал, что четвертое измерение - это время. Хьюз мысленно простонал. Он так и знал, что последует какая-нибудь нелепость. - Я подразумевал еще одно пространственное: измерение, - терпеливо объяснил он. - Другими словами, измерение или направление, которые находятся под прямыми углами к нашим обычным трем. Назовем это четвертым измерением. Так как мы обычно рассматриваем ваше пространство как трехмерное, стало обычным называть время четвертым измерением. Но это чисто условный ярлык. Поскольку я прошу вас допустить четыре пространственных измерения, назовем время пятым измерением. - Пять измерений! Силы небесные! - не выдержал кто-то. Доктор Хьюз не мог упустить такого случая. - В физике малых частиц сплошь и рядом говорят о пространстве с миллионами измерений, - спокойно сказал он. Все онемели. Никто, даже Макферсон, не был склонен спорить. - Теперь перейду ко второй части моего доклада, - продолжал доктор Хьюз. - Через несколько недель после превращения Нелсона мы заметили, что с ним происходит что-то неладное. Он нормально усваивал пищу, и все-таки явно чего-то недоставало. Объяснение дал доктор Сэндерсон, и тут мы переходим в область органической химии. Извините, что я сейчас буду говорить языком учебника, но вы быстро поймете, насколько все это важно для компании. К тому же вас должно утешить то, что эта область одинаково неведома и вам и мне. - Это было не совеем так, Хьюз еще помнил кое-что из курса химии. - Органические соединения состоят из атомов углерода, кислорода и водорода, а также других элементов. Вместе они образуют очень сложные пространственные структуры. Химики любят делать из вязальных спиц и пластилина модели таких молекул. Часто получается красиво, прямо-таки произведения какого-нибудь нового течения в искусстве. И вот оказывается, что могут быть две органические молекулы с одинаковым числом атомов, которые расположены так, что одна молекула как бы зеркально отражает другую. Это так называемые стереоизомеры, их очень много среди сахаров. Если бы можно было поставить рядом две молекулы, вы увидели бы, что они схожи, как правая и левая перчатки. Так их и называют: декстро- и левомолекулы. Надеюсь, все это понятно? Доктор Хьюз обвел присутствующих пытливым взглядом. Как будто понимают... - У стереоизомеров почти одинаковые химические свойства. Но есть и отличия. Доктор Сэндерсон рассказал мне - за последние годы обнаружено, что свойства некоторых важных питательных веществ, в том числе нового класса витаминов, открытого профессором Ванденбергом, зависят от пространственного расположения их атомов. Другими словами, джентльмены, левомолекулы могут быть необходимы для организма, а декстромолекулы - бесполезны. И это невзирая на то, что химическая формула одна. Теперь вам ясно, почему неожиданное превращение Нелсона куда более серьезное Дело, чем мы сперва думали? Если бы требовалось только заново учить его читать, все было бы очень просто, интересно разве что для философов. Но он буквально умирает от голода среди изобилия, потому что усвоить некоторые молекулы пищи для вето так же невозможно, как для нас надеть левый ботинок на правую ногу. Доктор Сэндерсон провел опыт, который подтверждает его гипотезу. С очень большим трудом он добыл стереоизомеры многих витаминов. Профессор Ванденберг сам их синтезировал, когда узнал про нашу беду, И Нелсону сразу стало лучше. Хьюз остановился и достал кое-какие бумаги. Полезно дать Совету время опомниться, прежде чем наносить удар. Все было бы очень забавно, если бы на карте не стояла человеческая жизнь. Удар будет нанесен в самое чувствительное место... - Вы, конечно, понимаете, джентльмены: так как Нелсон получил, если можно так выразиться, производственную травму, компания обязана оплатить ему лечение. Как лечить, мы узнали, и вы вправе недоумевать, почему я отнимаю у вас столько времени своими объяснениями. Причина очень проста. Производить нужные стереоизомеры почти так же сложно, как добывать радий, даже в некоторых случаях труднее. Доктор Сэндерсон сообщил мне, что питание Нелсона будет стоить больше пяти тысяч фунтов стерлингов в день. Полминуты, дарила тишина, потом все заговорили разом. Сэр Роберт долго стучал по столу, прежде чем восстановился порядок. Начался военный совет. Три часа спустя вконец измотанный Хьюз вышел из конференц-зала и отправился искать доктора Сэндерсона. Врач был в своем кабинете; он извелся, ожидая ответа. - Ну, что постановили? - спросил он. - Как я и опасался. Требуют, чтобы я подверг Нелсона повторному обращению. - Вы можете это сделать? - Честно говоря, не знаю. Я могу только постараться возможно точнее воспроизвести все обстоятельства аварии. - Других предложений не было? - Было несколько, и почти все вздор. Лучшую идею высказал - Макферсон. Предложил обращать генератором обычную пищу, чтобы Нелсон ее полностью усваивал. Пришлось объяснить, что выключать каждый раз генератор из сети обойдется компании в несколько миллионов фунтов стерлингов в год. К тому же обмотки долго не выдержат. Так что это отпало. Сэр Роберт спросил, можем ли мы поручиться, что учли все витамины, а вдруг есть еще не открытые? Этим он хотел сказать, что даже синтетические витамины могут оказаться бессильными спасти Нелсона. - Что вы ему ответили? - Я вынужден был признать, что гарантии нет. И теперь сэр Роберт должен переговорить с Нелсоном. Надеется убедить его, чтобы он рискнул. Если опыт не удастся, семью Нелсона обеспечат. С минуту оба молчали. Потом заговорил доктор Сэндерсон. - Теперь вы понимаете, какие решения сплошь и рядом должны принимать хирурги? Хьюз кивнул. - Чудная дилемма, верно? Вполне здоровый человек, но сохранить ему жизнь стоит два миллиона в год, да и то без гарантии успеха. Сдается мне. Совет директоров больше всего озабочен денежным балансом, но выхода просто нет. Придется Нелсону рискнуть. - А нельзя сперва сделать какие-нибудь опыты? - Невозможно. Поднять ротор - это же серьезная инженерная операция. Мы должны провести наш эксперимент, быстро, когда будет минимальная нагрузка на энергосистему. Потом сунем ротор не место и устраним все, что натворит короткое замыкание. Все это надо сделать очень быстро. Бедняга Мердок вне себя. - Я его понимаю. На когда назначен эксперимент? - Через несколько дней, не раньше. Даже если Нелсон согласится, мне сперва надо все подготовить. Никто не узнает, что сэр Роберт сказал Нелсону. Но доктор Хьюз почти не удивился, когда зазвонил телефон и усталый голос старика произнес: - Хьюз? Готовьте свое снаряжение. Я уже говорил с Мердоком, мы выбрали ночь на среду. Успеете? - Да, сэр Роберт. - Хорошо. Докладывайте о готовности каждый вечер. Все. Огромное помещение больше чем наполовину занимал исполинский цилиндр ротора, подвешенного в тридцати футах над лоснящимся пластиковым полом. Кучка людей, терпеливо ожидая, стояла на краю темного колодца. Лабиринт проводов тянулся к приборам доктора Хьюза и к реле, которые должны были в нужный миг включить цепь. В этом главная закавыка: Доктор Хьюз не мог точно определить, когда лучше замкнуть цепь, то ли при максимальном напряжении, то ли при нулевом, или же в какой-нибудь промежуточной точке синусоиды. И он выбрал самое простое и надежное. Цепь включится при нулевом вольтаже, а прервется, когда сработают прерыватели. Через десять минут остановятся на ночь последние крупные предприятия обслуживаемого района. Прогноз погоды благоприятный, до утра не должно быть неожиданных нагрузок. Но времени в обрез, каждая секунда на счету: к утру генератор должен снова работать. Вошел Нелсон, сопровождаемый сэром Робертом и доктором Сэндерсоном; он был очень бледен. Будто на казнь идет, подумал Хьюз. Не ко времени такая мысль, физик постарался отогнать ее. Оставалось еще проверить цепи. Не успел он закончить, как раздался спокойный голос сэра Роберта: - Мы готовы, доктор Хьюз. Не очень-то твердо ступая, физик подошел к краю колодца. Нелсон уже спустился и, как ему было сказано, стоял точно посередине; внизу белым пятном вырисовывалось его обращенное кверху лицо. Доктор Хьюз ободряюще помахал ему рукой, повернулся и пошел к приборам. Он щелкнул тумблером осциллоскопа и покрутил синхронизирующие ручки, устанавливая на экране кривую главного импульса. Потом настроил фазировку; два ярких световых пятнышка пошла навстречу друг другу вдоль кривой, пока не слились в ее геометрическом центре. Он бросим взгляд на Мердока, который пристально смотрел на мегаваттметры. Инженер кивнул. Хьюз сказал себе: "С богом!" - и нажал включатель. Что-то тихонько щелкнуло в релейной коробке. А через долю секунды все здание словно содрогнулось: в коммутационном зале, до которого было триста футов, с треском включились могучие рубильники. Свет потускнел, почти совсем пропал. Но тут с внезапностью взрыва сработали автоматические выключатели, прерывая цепь. Свет вспыхнул в полную силу, стрелки мегаваттметров откачнулись назад. Эксперимент закончен. Приборы выдержали перегрузку. А Нелсон? Доктор Хьюз с удивлением увидел, что сэр Роберт вопреки своим шестидесяти уже подбежал к генератору. Он стоял на краю колодца и смотрел вниз. Физик медленно подошел к нему; он не мог торопиться, в душе назревало тягостное предчувствие. Мысленно он уже видел скрюченную на две ямы фигуру Нелсона и обращенные вверх мертвые укоризненные глаза. Тотчас его поразила еще более страшная мысль. А вдруг поле исчезло слишком быстро и обращение не доведено до конца? Сейчас он все узнает. Ничто не потрясает так, как полная неожиданность: сознание не способно обороняться. Доктор Хьюз ожидал чего угодно. Чего угодно, только не этого. Колодец был пуст. Потом он тщетно пытался вспомнить, что происходило вслед за этим. Кажется, Мердок взял командование на себя. Закипела работа, зал заполнили техники, чтобы вернуть на место огромный ротор. Словно издалека доносился голос сэра Роберта, он твердил снова и снова: - Мы сделали все, что могли, все, что могли. Наверное, Хьюз что-то ответил. Но все было как в тумане. Рано утром, еще до зари, доктор Хьюз пробудился от своего беспокойного сна. Всю ночь его преследовали кошмары, фантастические видения из многомерной геометрии. Странные, неведомые миры, безумные фигуры и пересекающиеся - плоскости, вдоль которых он бесконечно карабкался, спасаясь от какой-то жуткой опасности. Ему снилось, что Нелсон застрял в одним из этих неведомых измерений, и он пытался пробиться к нему. А иногда он сам был Нелсоном, и кругом простирался его родной мир, причудливо искаженный и отгороженный от него невидимыми стенами. Он с трудом сел, и кошмары отступили. Несколько минут он сжимал ладонями, голову; сознание начало проясняться. Хьюз знал, что с ним происходит, не первый раз его среди ночи вдруг осеняло решение какой-нибудь упрямой задачи. В мозаике, которая сейчас сама складывалась в его мозгу, не хватало только одного кусочка. Но вот и он стал на месте! Слова помощника Нелсона, когда он описывал несчастный случай... Тогда это показалось Хьюзу несущественным, и он их забыл. Но теперь... "Когда я посмотрел в колодец, там как будто никого не было, а я стал спускаться по трапу вниз..." Какой же он болван! Ведь старина Макферсон был прав, во всяком случае, отчасти! Поле обернуло Нелсона в четвертом пространственном измерении, но сверх того произошло еще смещение в пятом - во времени. В первый раз смещение во времени измерялось какими-то секундами. Теперь же, как ни тщательно он все подготовил, условия сложились иначе. Было столько неизвестных факторов, и его теория больше чем наполовину состояла из догадок. Нелсона не было в колодце, когда кончился опыт. Но он там будет. Доктор Хьюз весь облился холодным потом. Он представил себе тысячетонный цилиндр, вращаемый тягой в пятьдесят миллионов лошадиных сил. Что будет, если какое-то тело вдруг материализуется в пространстве, занятом ротором?.. Он соскочил с кровати и схватил трубку телефона прямой связи с электростанцией. Нельзя терять ни секунды, надо сейчас же поднять ротор. С Мердоком он объяснится потом. Очень осторожно что-то схватило фундамент дома и покачало его - так засыпающий ребенок трясет свою погремушку. С потолка слетели хлопья известки, в стенах, как по волшебству, вдруг возникла сеть трещин. Лампы замигали, вспыхнули ярко-ярко и погасли. Доктор Хьюз отдернул занавеску и посмотрел на горы. Отрог Маунт-Перрин заслонял электростанцию, но ее сразу можно было найти по гигантскому столбу обломков, который медленно вздымался кверху в бледных лучах рассвета. Артур Кларк Спасательный отряд Перевод Л. Жданова Кого винить? Вот уже три дня мысли Альверона возвращаются к этому вопросу, и до сих пор он не нашел ответа. Сын народа с менее утонченной или менее чувствительной душой не стал бы терзаться, довольствовался бы тем, что никто не может быть в ответе за деяния рока. Но Альверон и его народ были властелинами вселенной уже на заре истории, в ту далекую пору, когда неведомые силы, от которых пошло Начало, обнесли космос Барьером Времени. Им было дано все знание, а беспредельное знание влекло за собой беспредельную ответственность. Если в управлении Галактикой случались ошибки и промахи, вина ложилась на Альверона и его род. А тут не просто ошибка - одна из величайших трагедий в истории. Команда еще ничего не знает. Даже Ругону, его самому близкому другу, заместителю командира корабля, известна только часть истины. Но ведь до обреченных миров осталось меньше миллиарда миль. Через несколько часов они сядут на третьей планете. Альверон снова прочитал послание Базы, потом движением, которого не уловил бы ни один человеческий глаз, нажал кнопку "Общее внимание". В длинном, с милю, цилиндре - Корабле Галактического Дозора К.9000 - представители многих народов оторвались от своих дел, чтобы послушать, что скажет капитан. - Я знаю, всем вам хочется знать, - начал Альверон, - почему нам приказали прервать рекогносцировку и с таким ускорением поспешить в эту область космоса. Вероятно, кое-кто из вас понимает, что значит такая перегрузка! Наш корабль совершает свой последний полет, уже шестьдесят часов генераторы работают на пределе. Хорошо, если мы сможем, своим ходом вернуться на Базу. Мы приближаемся к солнцу, которое вскоре станет новой звездой. Взрыв произойдет через семь часов плюс-минус один час. Для исследования у нас остается самое большее четыре часа. Все десять планет системы обречены, причем на третьей планете есть цивилизация. Это установлено всего несколько дней назад. Нам выпал печальный долг связаться с обреченной цивилизацией и, если можно, спасти хоть кого-нибудь. Я знаю, с одним кораблем за такое короткое время мы мало что можем сделать. Но до взрыва уже никто больше не подоспеет нам на помощь. Он помолчал, и долго в могучем корабле, который бесшумно мчался к неизведанным мирам, стояла тишина - ни движения, ни звука. Альверон знал, о чем думают его товарищи, и он попытался ответить на невысказанный вопрос. - Вы недоумеваете, как могли допустить такую катастрофу, самую большую на нашей памяти. Одно могу сказать совершенно точно: галактический дозор тут не виноват. Вам известно, что с нашим флотом, неполных двенадцать тысяч кораблей, мы можем обследовать каждую из восьми миллиардов солнечных систем Галактики в среднем один раз в миллион лет. Большинство миров очень мало изменяется за столь короткий срок. - Около четырехсот тысяч лет назад дозорный корабль К.5060 изучал планеты системы, к которой мы приближаемся. Нигде не оказалось разумной жизни, хотя третья планета кишела животными, а еще две планеты когда-то были обитаемы. Был представлен как положено, доклад, назначен срок следующего обследования системы - до него еще шестьсот тысяч лет. Но, оказывается, в невероятно короткий срок, который прошел со времени последней проверки, в системе возникла разумная жизнь. Первым признаком этого явились неизвестные радиосигналы, принятые на планете Кулат, в системе - X 29.35, Y 34.76, Z 27.93. Взяли пеленг: сигналы исходили из системы, в которую мы идем. До Кулата отсюда двести световых лет, значит, радиоволны шли два столетия. Другими словами, не меньше двухсот лет на одном из этих миров существует цивилизация, которая владеет техникой посылки электромагнитных волн и всем, что с этим связано. Тотчас было проведено телескопическое изучение системы; оказалось, что солнце нестабильно, находится в стадии предновой. Взрыв мог произойти в любую минуту, если уже не произошел, пока радиоволны летели до Кулата. Понадобилось какое-то время, чтобы навести на эту систему сверхмощные локаторы, которые стоят на Кулат-II. Они показали, что взрыва еще не было, но до него осталось лишь несколько часов. Будь Кулат на долю светового года дальше от этого солнца, мы вовсе не узнали бы, что здесь существовала цивилизация. Глава правительства Кулата сейчас же связался, с Секторальной Базой, и мне велели немедля идти к системе. Наша задача - спасти кого можно, если кто-нибудь еще жив. Правда, мы полагаем? что цивилизация, у которой есть радио, может защититься от возросшей температуры. Наш корабль и два вспомогательных катера обследуют каждый свою часть планеты. Капитан Торкали поведет ВК-Т, капитан Орострон - ВК-2. У них будет чуть меньше четырех часов. К концу этого срока они должны вернуться на корабль. Если опоздают, мы уйдем без них. Оба капитана сейчас получат от меня подробные инструкции в отсеке управления. Все. Через два часа войдем в атмосферу. На планете, некогда носившей имя Земля, гасли последние языки пламени: больше нечему было гореть. От могучих лесов, которые буквально затопили планету, когда кончилась эра городов, остались одни головешки, и дым от их погребальных костров еще стелился в небе. Но роковой час пока не пробил, камни не расплавились. Сквозь мглу неясно проступали материки, однако их очертания ничего не говорили наблюдателям на корабле. Карты, которыми они располагали, устарели на десяток ледниковых периодов и несколько потопов. Когда К.9000 проходил мимо Юпитера, они сразу увидели, что не может быть никакой жизни в этих полугазообразных океанах сжатых углеводородов, теперь бурно кипевших в необычно жарких лучах солнца. Марс и другие внешние планеты остались в стороне. Альверон понял, что миры, лежащие ближе к солнцу, чем Земля, уже плавятся. Вероятнее всего, подумал он с печалью, трагедия неведомой расы свершилась. В глубине души он считал, что это даже к лучшему. Корабль смог бы взять не больше нескольких сот человек, и мысль об отборе мучила его. В отсек управления вошел Ругон, начальник связи и заместитель командира. Весь последний час он тщетно пытался уловить сигналы с Земли. - Опоздали, - угрюмо сообщил он. - Я все диапазоны прочесал, эфир молчит, если не считать наших собственных станций и программы с Кулата двухсотлетней давности. В этой системе не осталось никаких источников радиоизлучения. С грациозной плавностью, недоступной двуногим существам, он приблизился к огромному видеоэкрану. Альверон промолчал; новость, которую сообщил Ругон, не была для него неожиданной. Одна стена отсека управления целиком была занята экраном; огромный черный прямоугольник создавал впечатление бездонной глубины. Три тонких щупальца Ругона, непригодные для тяжелой работы, но незаменимые для быстрых манипуляций, забегали по ручкам настройки, и экран ожил тысячами световых точек. Ругон продолжал настраивать, и звездный рой ушел в сторону, уступив место солнцу. Житель Земли не узнал бы этот чудовищный диск. Светило не было белым, его поверхность наполовину заволокли огромные фиолетово-голубые облака, из них в космос вырывались длинные языки пламени. В одном месте из фотосферы далеко в мерцающую бахрому короны протянулся исполинский выступ. Словно на солнце выросло огненное дерево высотой в полмиллиона миль, и ветви его были реками пламени, которые неслись в космосе со скоростью сотен миль в секунду. - Полагаю, - сказал, наконец, Ругон, - астроном представил вам достаточно точные расчеты. Как-никак... - Не беспокойтесь, нам ничего не грозит, - заверил его Альверон. - Я говорил с обсерваторией на Кулате, они перепроверили наши данные. Когда нам сказали, что срок определен с точностью до одного часа, это надо понимать так: у нас будет час в запасе, а уж наше дело, использовать его или нет. Он взглянул на пульт управления. - Пора нам входить в атмосферу. Пожалуйста, настройте опять экран на планету. Так, пошли! По кораблю пробежала дрожь, резко зазвонили и тут же смолкли сигналы тревоги. На экране появились два тонких снаряда, которые нырнули вниз к огромному диску Земли. Несколько миль они шли вместе, потом разделились, и один вдруг исчез, войдя в тень планеты. Главный корабль, масса которого в тысячу раз превосходила массу любого из катеров, медленно погрузился следом за ними в объятия неистовой бури, разрушавшей покинуть людьми города. В полушарии, над которым Орострон вел свой катер, царила ночь. Как и Торкали, он должен был фотографировать, делать замеры и докладывать на корабль. На маленьком разведочном аппарате не было места ни для пассажиров, ни для образцов. Если он встретит обитателей этого мира, к нему тотчас подойдет К.9000. Для переговоров времени не будет. В крайнем случае спасатели пустят в ход силу; объяснения последуют потом. Опустошенный край внизу купался в жутком мерцающем свете; над половиной планеты простерлось огромное полярное сияние. Но изображение на экране не зависело от освещения, и Орострон ясно видел голые скалы, которые, казалось, никогда не знали жизни. Где-нибудь эта пустыня должна кончаться! Он включил самый полный ход, на какой мог решиться в этой плотной атмосфере. Катер мчался сквозь ураган, и вот каменная пустыня вздыбилась. Впереди, уткнув вершины в клубы дыма, простиралась горная гряда. Орострон навел локатор на горизонт; тотчас на экране угрожающе близко выросли горы. Он пошел круто вверх. Трудно представить себе более негостеприимный край - какая тут может быть жизнь! Не изменить ли курс? Он решил идти по-прежнему и через пять минут был вознагражден. Далеко внизу возникла обезглавленная гора; вся вершина ее была срезана какими-то искусными инженерами. Широко расставив ноги, на плато, прямо на камне, стояла замысловатая конструкция из металлических ферм, служивших опорой для различных устройств. Орострон остановил катер, потом пошел по спирали к горе. Легкая мгла от доплерова эффекта пропала, изображение на экране стало предельно четким. На опорах, глядя в небо под углом в сорок пять градусов, лежали десятки исполинских металлических зеркал. Они были слегка вогнутые, и в фокусе каждого помещался некий сложный аппарат. В этом могучем, величественном сооружении угадывалась целесообразность: все зеркала смотрели в одну точку на небе или за ним. Орострон повернулся к своим товарищам. - Мне это напоминает обсерваторию, - сказал он. - Вы видели прежде что-нибудь похожее? Клартен, многощупальцевый обитатель шарообразного скопления на краю Млечного Пути, предложил другую гипотезу: - Это аппаратура связи. Отражатели фокусируют электромагнитные лучи. Я видел такие устройства на сотнях планет. Может быть, это как раз та станция, чьи сигналы приняли на Кулате. Хотя вряд ли, луч от таких больших зеркал должен быть очень узким. - Тогда понятно, почему Ругон не мог поймать никаких импульсов, когда мы подходили к планете, - добавил Хансур-2, один из двойников с Тхаргона. Орострон возразил: - Если это радиостанция, ее поставили для межпланетной связи. Посмотрите, куда направлены зеркала. Никогда не поверю, чтобы народ, который только два столетия знал радио, мог пересечь космические дали. Моему народу для этого понадобилось шесть тысяч лет. - Мы управились за три тысячи, - мягко вставил Хансур-2, опередив своего двойника на несколько секунд. Прежде чем дело дошло до спора, Клартен взволнованно замахал щупальцами. Пока остальные говорили, он включил автоматический перехват. - Есть! Слушайте! Он щелкнул тумблером, и кабину заполнил пронзительный визг. Тон звука непрерывно менялся, тут явно была какая-то система, но в чем ее смысл? Минуту все четверо напряженно слушали, потом Орострон сказал: - Это не может быть речью! Ни одно существо не способно говорить так быстро. Хансур-1 пришел к тому же выводу. - Это телевизионная программа. А вы как думаете, Клартен? Тот согласился. - Да, причем каждое зеркало передает свою программу. Интересно, для кого? Очевидно, где-то там, куда направлено излучение, находится какая-нибудь другая планета данной системы. Это можно быстро проверить... Орострон вызвал К.9000 и доложил об открытии. Ругон и Альверон были очень взволнованы и тотчас сверились с астрономическими справочниками. Итог был неожиданным и обескураживающим. Ни одна из остальных девяти планет даже близко не подходила к каналу передачи. Казалось, огромные отражатели направлены в космос наугад. Вывод мог быть лишь один, и первым его изложил Клартен. - У них была межпланетная связь, - сказал он. - Но теперь станция покинута, и никто больше не следит за передатчиками. Планеты ушли, а антенны направлены постарому. - Ладно, сейчас мы все выясним, - сказал Орострон. - Я сажусь. Он медленно опустил катер сначала вровень с огромными металлическими зеркалами, потом еще ниже и лег на скальную площадку. В ста ярдах от катера под переплетением стальных ферм ютилось белое каменное здание. В нем не было окон, зато много дверей в обращенной к ним стене. Глядя, как его товарищи надевают защитные костюмы, Орострон пожалел, что не может идти с ними. Но кто-то должен оставаться на борту и держать связь с кораблем. Так распорядился Альверон - распорядился очень мудро. Никогда не знаешь, что ждет тебя на планете, которую исследуешь впервые, тем более при таких обстоятельствах. Осторожно три разведчика вышли из переходной камеры и отрегулировали антигравитационное поле своих костюмов. Затем маленький отряд направился к зданию: каждый двигался так, как это было присуще его народу. Впереди шли двойники Хансур, сразу за ними Клартен. Его гравитационный прибор явно капризничал: Клартен вдруг упал, рассмешив этим своих товарищей. Орострон видел, как все трое на миг задержались перед ближайшей дверью, потом медленно открыли ее и исчезли. Призвав на помощь все свое терпение, Орострон ждал, а кругом бесновалась буря, и в небе все ярче разгоралась заря. В условленное время он вызывал главный корабль и слышал краткое подтверждение Ругона. Интересно, как дела у Торкали в другом полушарий, но с ним не свяжешься сквозь треск и грохот солнечных помех. Клартен и Хансуры довольно скоро удостоверились, что их предположения в общем верны. Здесь была радиостанция, теперь всеми покинутая. Из огромного зала несколько дверей вело в небольшие комнаты. В главном помещении шеренгами уходили вдаль аппараты, на сотнях пультов мелькали огоньки, тускло светились сетки огромных радиоламп, образовавших целую аллею. На Клартена все это не произвело никакого впечатления. Первый радиоаппарат, созданный его сопланетниками, давно превратился в окаменелость, насчитывающую миллиард лет. Народ, всего лишь несколько веков знавший электрические машины, не мог соперничать с теми, кто открыл электричество на заре существования планеты Земля. Продолжая исследовать здание, отряд все запечатлевал на пленку. Надо было решить еще одну загадку. Покинутая радиостанция передает программы: откуда они идут? Центральный пульт удалось найти быстро. Он был рассчитан на одновременную трансляцию десятков программ, но студии надо было искать на другом конце множества кабелей, уходивших в подземелье. Ругон на К.9000 пытался разобрать содержание передач; может быть, это поможет. Нет никакого смысла прослеживать кабели, тянущиеся, возможно, через весь материк. Отряд не стал задерживаться долго в пустой радиостанции. Больше они ничего не могли узнать здесь; и ведь они искали не столько научную информацию, сколько жизнь. Через несколько минут катер быстро взлетел с плато и пошел к равнинам, которые должны были простираться за горами. Оставалось около трех часов. Глядя на исчезающие вдали таинственные зеркала, Орострон вдруг встрепенулся. Что это ему почудилось или они и впрямь, пока он ждал, все чуть-чуть повернулись, точно компенсируя вращение Земли? Он не был уверен и решил, что это вообще не играет роли. Направляющие механизмы продолжают работать по заданной им программе, только и всего. Через четверть часа они увидели город. Он далеко раскинулся вдоль реки, от которой остался уродливый шрам. Этот рубец петлял между высоких зданий и под такими никчемными теперь мостами. У экипажа не было никаких сомнений, что город покинут. А проверять все здания некогда, в их распоряжении всего два с половиной часа. Орострон приземлился возле самой крупной постройки. Естественно предположить, что если кто-нибудь и укроется, то в самых прочных зданиях, где можно отсидеться до конца. Глубочайшие пещеры, даже недра планеты не смогут защитить от катаклизма. И если здешний народ перебрался на дальние планеты, все равно смертный приговор будет отложен лишь на несколько часов, которые потребуются яростным волнам, чтобы пересечь всю солнечную систему. Откуда было знать Орострону, что люди оставили город не несколько дней или недель назад, что он пустует уж? больше ста лет. Городская культура, пережившая столько стадий, оказалась обреченной, когда геликоптеры стали универсальным средством транспорта. Через несколько десятилетий людские массы, зная, что можно за какие-то часы достичь любого уголка земного шара, вернулись в поля и леса, по которым всегда тосковали. Новая цивилизация обладала машинами и ресурсами, о каких человечество прежде и не мечтало, но она во многом была сельской и покинула стальные и бетонные стены, которые веками довлели над людьми. Сохранилась города - центры науки, управления или развлечения, остальные забросили, так как разрушать их было слишком хлопотно. Десяток-полтора крупнейших столиц и древнее университетские центры мало изменились и могли бы простоять еще не одну сотню лет. Но города, чья жизнь была основана на паре, железе и наземном транспорте, исчезли вместе с промышленными отраслями, которые их питали. Пока Орострон ждал на борту ракеты, его товарищи проносились по бесконечным пустым переходам и залам, делая несчетное множество снимков, которые ничего не могли им рассказать - об обитавших здесь прежде существах. Библиотеки, залы заседаний, тысячи официальных помещений пустовали, всюду лежал толстый слой пыли. Если бы разведчики не видели радиостанцию на горе, они подумали бы, что эта планета тот уже много столетий как вымерла. Томясь долгим ожиданием, Орострон пытался представить себе, куда мог уйти этот народ. Может быть, предвидя, что спастись нельзя, люди покончили с собой? А может быть, соорудили огромные, на миллионы мест, убежища в недрах планеты и сейчас сидят где-нибудь у него под ногами дожидаясь конца... Вероятно, ему никогда этого не узнать. Он с облегчением отметил, что пора лететь обратно. Скоро станет известно, чем кончилась вылазка Торкали. Ему не терпелось скорее вернуться на корабль, так как с каждой минутой он чувствовал себя все более неуютно. Орострон уже спрашивал себя: что, если астрономы на Кулате ошиблись? Он успокоится, лишь когда кругом будут надежные стены К9000. Еще лучше уйти в космос подальше от этого зловещего солнца. Как только его спутники вошли в шлюз, Орострон поднял в небо маленький аппарат и взял курс на К.9000. Потом повернулся к остальным. - Ну, что вы нашли? - спросил он. Клартен достал свернутый в трубку холст и расстелил его на полу. - Вот как они выглядели, - тихо сказал он. - Двуногие, и рук только две. Несмотря на это, управлялись неплохо. Всего два глаза, во всяком случае впереди. Нам посчастливилось, это чуть ли не единственный предмет, который остался. Старинный портрет холодно глядел на троих, те, в свою очередь, пристально его рассматривали. По иронии судьбы его спасло то, что он не представлял ни малейшей ценности. Когда город эвакуировали, никому не пришло в голову захватить олдермена Джона Ричардса (1909-1974). Полтораста лет он обрастал пылью, меж тем как вдали от старых городов новая цивилизация поднималась к высотам, каких не ведала ни одна прежняя культура. - Вот почти все, что мы нашли, - продолжал Клартен. - Вероятно, город покинут много лет назад. Боюсь, наша экспедиция потерпела фиаско. Если на этой планете и остались живые существа, они слишком хорошо спрятались, нам их не найти. Командир вынужден был согласиться. - Задача невыполнимая, - подтвердил он. - Будь у нас неделя, а не часы - другое дело. Кто их знает, может быть, у них убежища под океаном. Мы об этом совсем не подумали. Бросив взгляд на приборы, он исправил курс. - Через пять минут будем на корабле. Альверон быстро идет. Может быть, Торкали нашел что-нибудь? К 9000 летел на высоте нескольких миль над берегом залитого солнцем континента. Орострон подошел вплотную. До контрольного срока оставалось полчаса, нельзя терять ни минуты. Он искусно ввел свой катер в отсек запуска, и они прошли через камеру перепада в корабль. Их ждали. Это естественно, но Орострон тотчас заметил, что не только любопытство привело его друзей к отсеку. Еще никто не сказал ни слова, а он уже знал, что случилась беда. - Торкали не вернулся. Он потерял свой отряд, надо их выручать. Пошли в отсек управления. Поначалу Торкали повезло больше, чем Орострону. Он шел в зоне сумерек, сторонясь палящих лучей солнца, пока не достиг большого озера. Озеро было совсем молодое, одно из самых последних творений рук человека; меньше ста лет назад занятая им площадь была пустыней. И через несколько часов тут снова будет пустыня: вода уже закипала, к небу тянулись столбы пара. Но пар не мог закрыть очарования большого белого города, который раскинулся на берегу. По краю площади, где приземлился Торкали, аккуратно стояли летательные аппараты. Устройство примитивное, но сделаны великолепно; тягу обеспечивали вращающиеся лопасти. Не было видно никаких признаков жизни, но казалось, что жители должны быть где-то недалеко. В некоторых окнах еще горел свет. Три спутника Торкали уже вышли из ракеты. Возглавил отряд старший по званию и происхождению Цинадри; как и сам Альверон, он родился на одной из древних планет Срединных Солнц. С ним шли Аларкен - сын народа, который был одним из самых молодых во вселенной и почему-то очень гордился этим, - и странный обитатель системы Паладор, безымянный, как и весь его род, так как он был лишен индивидуальности и представлял собой подвижную, но все равно зависимую ячейку сознания своего народа. Хотя он и его сородичи давно разошлись по галактике, исследуя несчетные миры, какое-то неведомое звено продолжало связывать их вместе так же прочно, как если бы они были живыми клетками человеческого тела. Когда говорил житель Паладора, он пользовался только местоимением "мы". В языке Паладора не было и не могло быть первого лица единственного числа. Огромные двери великолепного здания озадачили разведчиков, хотя с ними справился бы даже ребенок. Цинадри не стал терять времени, а вызвал своим передатчиком Торкали. После этого все трое отошли в сторону, и командир вывел катер на нужную позицию. Мгновенная вспышка ярчайшего пламени - могучие стальные створки озарились светом, который был на грани видимого спектра, и пропали. Каменная кладка еще была раскаленной, когда отряд ворвался в здание, освещая себе путь фонарями. Но фонари оказались ненужными. Огромный зал, в котором они очутились, освещался рядами ламп под потолком. С одной стороны к залу примыкал длинный коридор, а прямо перед ними широкая лестница поднималась на верхние этажи. На секунду Цинадри заколебался. Потом решил, что все равно, куда идти, и повел товарищей за собой в коридор. Чувство, что где-то близко есть жизнь, стало особенно сильным. Казалось, они вот-вот встретят обитателей этого мира. Если те поведут себя враждебно (за что их трудно будет упрекнуть), придется пустить в ход парализаторы... Волнуясь, разведчики вошли в следующее помещение. И облегченно вздохнули: здесь были только машины, шеренги машин, недвижимые и немые. Теряющиеся вдали стены сплошь состояли из металлических ящиков. Больше ничего, никакой мебели, только эти ящички и таинственные машины. Аларкен, всегда самый проворный из тройки, уже изучал ящички. В каждом из них лежали тысячи тонких, но очень прочных пластин с множеством отверстий разного вида. Паладорец взял одну карточку, а Аларкен запечатлел интерьер, сделав крупные снимки машин. Затем они пошли дальше. Просторное помещение, одно из чудес этого мира, им ничего не говорило. И ничьи глаза больше не увидят замечательные, почти одушевленные электронно-счетные устройства и пять миллиардов перфокарт, на которых записаны все сведения о каждом из живших на планете людей. Было очевидно, что этим зданием пользовались совсем недавно. Все больше волнуясь, разведчики поспешили в следующее помещение. И увидели огромную библиотеку, миллионы книг на бесчисленных стеллажах. Здесь - хотя разведчики не могли этого знать - хранились все законы, когда-либо учрежденные людьми, и все речи, произнесенные в их советах. Цинадри размышлял, как быть дальше, когда Аларкен обратил его внимание на один из стеллажей, метрах в ста от них. В отличие от других он был наполовину пуст, а на полу, словно сброшенные кем-то в спешке, кучами валялись книги. Никакого сомнения: совсем недавно здесь побывал еще кто-то. Чуткие органы чувств Аларкена отчетливо различали следы колес на полу, хотя остальные ничего не видели. Он даже обнаружил отпечатки ног, но, не зная ничего о жителях этого мира, не мог сказать, в какую сторону вели следы. Чувство близости живого усилилось чрезвычайно, но близости временной, а не пространственной. Аларкен сказал вслух то, что думали все: - Наверно, книги были очень ценные, и кто-то решил их спасти в последнюю минуту. Это значит, что где-то, быть может, совсем близко, есть убежище. Если поискать, мы можем найти какие-нибудь признаки, которые приведут нас туда. Цинадри согласился, но паладорна эта мысль не вдохновила. - Даже если так, - сказал он, - убежище может быть в любом месте планеты, а у нас осталось всего два часа. Но не будем терять времени, если мы хотим кого-то спасти. И отряд снова двинулся вперед, останавливаясь только для того, чтобы захватить несколько книг. Они могут пригодиться ученым на Базе, а впрочем, вряд ли их удается перевести. Оказалось, что здание состоит преимущественно из маленьких помещений, и все они еще недавно были заняты. Почти всюду были порядок и чистота, но в двух-трех комнатах парил дикий хаос. Их особенно поразило одно помещение - судя по всему, какой-то кабинет, - которое подверглось полному разгрому. Пол усеян бумагами, мебель разбита, снаружи в разбитые окна лез дым. Цинадри встревожился. - Не может быть, чтобы сюда могло проникнуть какое-нибудь опасное животное! - воскликнул он, нервно крутя в руках парализатор. Аларкен не ответил. Он издавал странный звук, который на языке его народа назывался смехом. Прошло несколько минут, прежде чем он смог объяснить, что его так развеселило. - Не думаю, чтобы это сделало животное, - сказал он. - Объяснение намного проще. Представьте себе, что вы всю жизнь проработали в одном помещении, из года в год занимались бесконечными бумагами. Вдруг вам говорят, что вы их больше никогда не увидите, ваша работа кончена, можно уходить навсегда. Больше того, никто не заменит вас здесь. Конец, точка. Как бы вы поступили, Цинадри? Цинадри подумал несколько секунд. - Ну, наверно, я бы все прибрал и ушел. Ведь так было во всех остальных комнатах. Аларкен снова засмеялся. - Не сомневаюсь, вы бы так и сделали. Но есть люди с другой психологией. Думаю, мне пришлось бы по душе существо, которое здесь работало. Он ограничился этим, и его спутники некоторое время ломали голову над его словами, потом забыли о них. Разведчики даже опешили, когда Торкали велел им возвращаться. Было собрано много информации, но они не нашли ничего, что могло бы привести их к пропавшим обитателям этого странного мира. Поразительная загадка, и похоже, что она никогда не будет разрешена. Осталось меньше сорока минут, потом К.9000 уйдет. Они прошли около полпути, возвращаясь к своему катеру, когда заметили ведущий в недра здания полукруглый ход. Его архитектурное выполнение отличалось от всего, что они тут видели, и наклонный пол просто обрадовал разведчиков: их многочисленные ноги уже устали от мраморных лестниц, которые только двуногие могли понастроить в таком изобилии. Цинадри страдал больше всех; обычно он ходил на двенадцати ногах, но мог в крайнем случае бежать и на двадцати - правда, этого еще никто не видел. Отряд замер на месте и смотрел в туннель, думая об одном. Ход, ведущий в недра Земли! На том конце его они могут найти обитателей этого мира и хоть кого-нибудь спасти от гибели. Еще есть время вызвать на помощь главный корабль. Цинадри послал сигнал своему командиру, и Торкали остановил катер как раз над зданием. Может получиться так, что им некогда будет петлять по всем этим переходам, хотя заблудиться они не могут, весь лабиринт четко запечатлен в памяти паладорца. Если понадобится. Торкали взрывом пробьет им прямой путь сквозь все двенадцать этажей. Да нет, они быстро выяснят, что кроется в конце туннеля... Они узнали это через тридцать секунд. Туннель заканчивался очень странным цилиндрическим помещением с роскошными мягкими сиденьями вдоль стен. Другого хода сюда не было, только через туннель, по которому они пришли, и Аларкену понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, для чего предназначалась эта кабина. Жаль, что нет времени ею воспользоваться, подумал он. Крик Цинадри нарушил течение его мыслей. Аларкен резко обернулся и увидел, что стена бесшумно сомкнулась за ними. Даже невольный испуг не помешал Аларкену с уважением подумать: "Кто бы они ни были, они хорошо разбирались в автоматике!" Первым заговорил паладорец. Он указал щупальцами на сиденья. - Мы думаем, что лучше всего сесть, - сказал он. Множественное сознание Паладора уже анализировало обстановку и знало, что последует. Им не пришлось долго ждать. Из-за решетки в потолке вырвалось слабое гудение, и в последний раз в истории на Земле зазвучал пусть безжизненный, но все-таки человеческий голос. Хотя слова были незнакомые, запертые разведчики угадали их смысл. - Прощу назвать остановки и занять места. Одновременно засветилась панель на одной из стен. Они увидели нехитрую карту, с десяток кружочков, соединенных линией. У каждого кружочка была надпись, а около надписи - две кнопки разного цвета. Аларкен вопросительно поглядел на своего командира. - Не трогайте, - сказал Цинадри. - Может быть, тогда дверь сама откроется. Он ошибся. Инженеры, строившие это автоматическое метро, исходили из того, что любой, кто войдет в вагон, непременно куда-то направляется. Если пассажиры не выберут ни одной из промежуточных станций, значит, им нужна конечная. Снова пауза: реле и тиратроны ждали команды. В эти тридцать секунд пришельцы могли бы открыть двери и выйти, если бы они знали, как это сделать. Они не знали, и машины, рассчитанные на человеческую психологию, продолжали действовать. Толчок ускорения был не очень сильным; мягкая обивка служила не для защиты, а для удобства. Лишь едва заметная вибрация говорила о скорости, с которой они перемещались в недрах земли, не ведая, сколько продлится это путешествие. А через тридцать минут К.9000 уйдет из солнечной системы. Долго в скользящей неведомо куда кабине царило безмолвие. Цинадри и Аларкен напряженно думали. Думал и паладорец, правда, по-своему. Понятие индивидуальной смерти для него не существовало, потому что гибель единицы означала для коллективного разума не больше, чем для человека потеря выпавшего волоса. Но он мог, хотя и с трудом, понять терзания индивидуального разума, например, Аларкена и Цинадри, и стремился им помочь. Аларкен связался своим передатчиком с Торкали; сигнал был очень слаб и быстро затухал. Он торопливо рассказал, в чем дело, и почти сразу слышимость стала лучше. Торкали шел следом за ними, летя над землей, в толще которой они мчались навстречу неизвестности. Только теперь выяснилось, что кабина идет со скоростью около тысячи миль в час. А затем разведчики услышали от Торкали еще более озадачивающую новость: они стремительно приближались к морю. Пока над ними земля, оставалась хоть какая-то надежда остановить машину и выйти. Но когда они очутятся под океаном, все умы и все механизмы на борту большого корабля не в силах будут спасти их. Более надежной ловушки не придумаешь. Цинадри пристально изучал карту на стене. Ее смысл был теперь ясен. Вдоль линии, которая соединяла кружочки, ползло пятнышко света. Оно прошло уже половину пути до первой станции. - Я нажму одну из этих кнопок, - сказал, наконец, Цинадри. - Беды никакой не случится, а может быть, мы что-нибудь и узнаем. - Согласен. С какой начнете? - Их всего две, ничего, если сперва ошибемся. Наверно, одна останавливает кабину, вторая пускает ее. Аларкен не очень надеялся на успех. - Она пошла сама, мы ни на что не нажимали, - сказал он. - Боюсь, кабина полностью автоматизирована, отсюда ею управлять нельзя. Цинадри был не согласен с ним. - Эти кнопки, очевидно, связаны со станциями. Для чего они, если нельзя остановить ими кабину? Весь вопрос в том, чтобы выбрать правильную. Он рассуждал верно. Кабину можно было остановить на любой промежуточной станции. Они всего десять минут в пути, и все будет в порядке, если удастся выйти сейчас. Но так уж получилось - Цинадри нажал не ту кнопку. Световое пятнышко, не меняя скорости, медленно пересекло освещенный кружок. Одновременно донесся голос Торкали с катера: - Вы сейчас прошли под городом, теперь направляетесь к морю. Следующая остановка только через тысячу миль. Альверон оставил всякую надежду найти жизнь на этой планете. К.9000 обрыскал уже половину земного шара, то и дело спускаясь, чтобы привлечь к себе внимание. Но Земля словно вымерла. "Если кто-то из ее обитателей и остался жив, - подумал Альверон, - они прячутся в недрах, и хотя им все райю грозит неминуемая гибель, до них не доберешься". Руган сообщил ему о беде. Корабль прекратил бесплодные поиски и сквозь бурю ринулся обратно к океану, над которым маленький аппарат Торкали продолжал идти по следам подземной кабины. Грозный вид открывался внизу. Со времен своего рождения Земля не знала таких волн. Ураган, достигший скорости нескольких сот миль в час, гнал горы воды. Даже вдали от материка в воздухе летели стволы деревьев, обломки домов, листы металла; ни один самолет землян не справился бы с таким штормом, но грохот сшибающихся гигантских валов заглушал даже рев урагана. К счастью, еще не было сильных землетрясений. Глубоко под ложем океана великолепное инженерное сооружение, которое было личным метро Президента, продолжало безупречно работать, не затронутое сумятицей и разрушениями. Ему предстояло действовать до последней минуты существования Земли. Иначе говоря, если астрономы не ошиблись, еще немногим больше четверти часа. Альверон очень хотел бы точно знать, на сколько больше... Только через час попавший в ловушку отряд выйдет из-под океана, и можно будет что-то сделать, чтобы спасти его. Альверон получил строжайшие инструкции, но и без них он никогда не позволил бы себе рисковать вверенным ему огромным кораблем. Тем временем Аларкен и Цинадри, заточенные в миле под ложем океана, дали полную нагрузку своим передатчикам. Пятнадцать минут не так уж много, когда нужно подвести итог всей жизни. Хорошо если успеешь продиктовать прощальные послания, которые кажутся в такой миг важнее всего остального на свете. Паладорец молчал и не двигался. Остальные двое, поглощены собственной судьбой и личными делами, даже как-то забыли о нем. И для них было полной неожиданностью, когда он вдруг обратился к ним своим странно бесстрастным голосом: - Мы полагаем, что вы принимаете определенные меры в связи с вашей ожидаемой гибелью. Но это, вероятно, излишне. Капитан Альверон надеется спасти нас, если мы сумеем остановить кабину, как только достигнем материка. В первую секунду Цинадри и Аларкен были слишком удивлены, чтобы отвечать. Потом Аларкен вымолвил: - Откуда вы это знаете? Нелепый вопрос; он сам тут же вспомнил, что на борту К.9000 осталось много паладорцев, значит, его спутник знает все, что происходит на корабле. И Аларкен, не дожидаясь ответа, продолжал: - Альверон этого не сделает! Он не может пойти на такой риск! - Риска никакого, - возразил паладорец. - Мы сказали ему, как надо действовать. - Это очень просто. Аларкен и Цинадри с почтением посмотрели на товарища; они поняли, что случилось. В критические минуты отдельные элементы, слагающие сознание Паладора, могли смыкаться так же согласованно, как клетки обычного мозга. И возникал разум, равного которому не была во всей вселенной. Несколько сот или тысяч элементов решали любую рядовую задачу. Очень редко требовалось совместное усилие миллионов единиц, и за всю историю было известно только два случая, когда миллиарды клеток сознания Паладора все смыкались в одну цепь, чтобы отвратить угрозу, нависшую над целым народом. Разум Паладора был одним из наиболее могучих ресурсов вселенной, ко всей его мощи прибегали редко, но уже мысль о том, что он есть, внушала великую уверенность другим народам. "Сколько клеток объединилось, чтобы справиться с этой задачей? - спрашивал себя Аларкен. - И почему Паладор занялся таким незначительным, в сущности, происшествием?" Ответить на этот вопрос было некому, но он мог бы сам догадаться, в чем дело, если бы знал, что необычное разуму Паладора присуще почти человеческое честолюбие. Очень давно Аларкен написал книгу, доказывая, что в конечном счете все разумные народы пожертвуют индивидуальным сознанием и наступит день, когда во вселенной останутся только групповые виды разума. Паладор, писал он, - первый из них; и надо сказать, что огромный дисперсный мозг был польщен его словами. Прежде чем они успели задать новые вопросы, через эфир к ним донесся голос самого Альверона: - Говорит Альверон! Мы остаемся на этой планете, пока сюда не дойдет взрывная волна и, может быть, вам удастся вас спасти. Вы идете к городу на побережье, при такой скорости будете там через сорок минут. Если не сумеете остановиться, мы взрывом разрушим туннель впереди и позади вас, чтобы прекратить подачу энергии. Потом пробьем к вам шахту. Главный инженер говорит, что с нашими установками он сделает это за пять минут. Не пройдет и часа, как вы будете в безопасности, если только солнце не взорвется раньше. - Но если это произойдет, вы тоже погибнете! Вам нельзя так рисковать! - Не беспокойтесь, нам ничто не грозит. Когда взорвется солнце, пройдет еще не одна минута, прежде чем взрывная волна достигнет максимума. А мы к тому же на ночной стороне, прикрыты могучим экраном - восемь тысяч миль горных пород. Как только заметим первые признаки взрыва, будем уходить из солнечной системы, держась в тени планеты. На предельной тяге мы достигнем световой скорости прежде чем выйдем из конуса тени, а тогда нам солнце не страшно. Цинадри все еще не смел надеяться. Ему тотчас пришло на ум новое возражение: - Но ведь мы на ночной стороне - как вы узнаете, что взрыв начался? - Очень просто, - ответил Альверон. - У этой планеты есть луна, ее сейчас видно из этого полушария. Мы навели на нее телескопы. Если яркость вдруг возрастет, стартер автоматически включит полную мощность, и нас выбросит из системы. Ни к чему не придерешься. Осторожный, как всегда, Альверон все предусмотрел. Пройдет немало минут, прежде чем пламя взорвавшегося солнца расплавит могучий щит из камня и металла. За это время К.9000 в самом деле сумеет развить спасительную световую скорость. Аларкен заранее, когда до берега еще было далеко, нажал кнопку. Он не ждал немедленного эффекта, полагая, что кабина не останавливается между станциями. Но через несколько минут, к их общей радости, прекратилась легкая вибрация, и они остановились. Бесшумно раскрылись двери. Все трое выскочили наружу, прежде чем створки раздвинулись до конца. Туннель, медленно поднимаясь вверх, терялся вдали. Они смотрели вперед, когда внезапно раздался голос Альверона: - Оставайтесь на местах! Взрываем! Земля содрогнулась, донесся грохот камней. Еще раз - и в ста ярдах перед ними туннель вдруг исчез. Его пересекла вертикальная шахта. Отряд поспешил туда и остановился на краю шахты. Она достигала в ширину тысячи футов, а вглубь уходила так далеко, что свет их фонарей не доставал дна. Вверху стремительно летящие штормовые тучи временами обнажали лик луны - сказочно яркий, какого не знал ни один землянин. И еще более замечательное зрелище: высоко над землей парил К.9000, и мощные излучатели, которые пробурили огромный колодец, еще светились вишневым накалом. Темный силуэт отделился от корабля и быстро упал на землю. Торкали спустился за своими товарищами, и вот уже Альверон приветствует их в отсеке управления. Он указал рукой на большой видеоэкран и спокойно произнес: - Смотрите, мы подоспели вовремя. Материк под ними медленно оседал под ударами штурмующих побережье волн высотой в милю. Последние картины жизни Земли: огромная равнина, озаренная серебристым сиянием невероятно яркой луны. Через равнину глянцевитые валы устремились к возвышающейся вдали горной гряде. Море взяло верх, но его торжество продлится недолго, скоро не будет ни моря, ни суши. Зрители в главном отсеке молча наблюдали картину разрушения, а уже приближалась несравненно более грозная катастрофа. Вдруг словно рассвет занялся над залитым луной ландшафтом: луна обратилась во второе солнце. Около тридцати секунд поразительное, сверхъестественное сияние озаряло обреченный край. Тотчас на пульте вспыхнули сигнальные лампочки. Полная тяга! На мгновение Альверон перевел взгляд с экрана на пульт, проверяя показания приборов. Когда он снова посмотрел на видеоэкран. Земли уже не было видно. Могучие генераторы тихо скончались от дикого перенапряжения, когда К.9000 достиг орбиты Персефоны. Но это не играло никакой роли, теперь солнце не могло им ничего сделать. И хотя корабль беспомощно летел в пустынную ночь межзвездной пучины, они не сомневались, что их выручат через несколько дней. Ирония судьбы. Еще вчера они были спасателями, спешили на выручку уже не существующего народа. - В который раз мысли Альверона обратились к погибшему миру. Он тщетно пытался представить себе его в расцвете, когда улицы городов бурлили жизнью. Какими бы примитивными ни были эти люда, они тоже могли бы сделать свой вклад в сокровищницу вселенной. Если бы только удалось связаться с ними! Но поздно жалеть; задолго до прибытия спасателей земляне сами себя погребли в железном ядре своей планеты. Теперь они и их культура навсегда останутся загадкой. Альверон обрадовался, когда вошел Ругон и нарушил течение его мыслей. С той самой минуты, как они покинули солнечную систему, начальник связи был поглощен одним делом: он старался разобрать программы, переданные станцией, которую открыл Орострон. Задача не очень трудная, но понадобилась специальная аппаратура, на создание ее ушло некоторое время. - Так что вы обнаружили? - спросил Альверон. - Кое-что удалось выяснить, - ответил его товарищ. - Но тут кроется загадка, которую я не могу понять. Мы быстро выяснили характер видеопередачи и смогли преобразовать импульсы для нашей аппаратуры. Похоже, что по всей планете в узловых точках были установлены камеры. Некоторые стояли в городах, на крышах высоких зданий. Они непрерывно вращались, показывая панораму. В записанных нами программах можно различить около двух десятков различных ландшафтов. Но сверх того шли еще какие-то передачи - не звуковые и не видео. Похоже, что передавались чисто научные данные, может быть, показания приборов или что-то в этом роде. Одновременно на нескольких частотах. Но ведь для чего-то это передавалось! Орострон по-прежнему считает, что люди, уходя, попросту забыли выключить станцию. Однако очень уж программы необычные! Я уверен, что прав Клартен, речь идет о межпланетной связи. При последней проверке на остальных планетах вообще не было жизни; значит, только народ этой планеты мог выйти в космос. Вы согласны? Альверон жадно слушал его. - Да, все это звучит убедительно. Но ведь мы знаем, что канал передачи не был направлен ни на одну из планет системы. Я сам проверял. - Знаю, - ответил Ругон. - И хочу понять, почему мощная межпланетная релейная станция передавала виды гибнущей планеты - кадры, представляющие небывалый интерес для ученых и астрономов. Кто-то вложил огромный труд, чтобы установить все эти панорамирующие камеры. Я уверен, это четко направленная передача. Альверон вскочил со стула. - Вы думаете, была еще одна не обнаруженная нами планета на краю системы? - спросил он. - Но ваша гипотеза заведомо неверна. Излучение станции вообще не лежало в плоскости солнечной системы. И даже если бы лежало - взгляните. Он включил видеоэкран и покрутил ручки настройки. На фоне бархатного занавеса космоса висел бело-голубой шар, как бы составленный из множества концентрических оболочек раскаленного газа. Хотя на таком расстоянии нельзя было различить движения, было очевидно, что шар расширяется с огромной скоростью. В центре его сверкала ослепительная точка: белый карлик, в которого превратилось солнце. - Вы, очевидно, не представляете себе размеров этого шара, - сказал Альверон. - Вот, смотрите. Он прибавил увеличение так, что на экране оказалась только средняя часть новой. У самого ядра, по обе стороны, виднелись два сгустка. - Это две гигантские планеты системы. Они еще существуют в каком-то ином облике. А до них от солнца было несколько сот миллионов миль. Новая продолжает расширяться, а ведь ее размеры уже вдвое превосходят поперечник солнечной системы. Ругон не сразу ответил. - Может быть, вы и правы, - заговорил он наконец. - Моя гипотеза не годится. И все-таки это ничего не объясняет. Он быстро заходил по отсеку. Альверон терпеливо ждал. Он знал, как сильна интуиция его товарища, который часто решал задачи, неподвластные чистой логике. И вот снова зазвучала неторопливая речь Ругона. - Что вы скажете об этом? - начал он. - Предположим, что мы совсем недооценили этот народ! Ведь ошибся же Орострон, когда решил, что раз они знали радио всего два столетия, значит, не доросли до межпланетных полетов. Мне рассказал это Хансур-2. Может быть, все мы ошибаемся. Я просмотрел материал, который Клартен собрал на радиостанции. Ему это показалось не бог весть каким достижением, но для такого короткого срока это замечательно! На станции были устройства, какие мы видим у несравненно более развитых народов. Альверон, нельзя ли проследить направление передачи до конца и проверить, кому она адресована? Альверон задумался. Не то чтобы вопрос Ругона застиг его врасплох, но ответить на него нелегко... Главные двигатели окончательно вышли из строя, чинить их бесполезно. Но запас энергии остался, а значит, можно что-то придумать. Придется импровизировать и совершить довольно сложные маневры, так как корабль по- прежнему летит с огромной скоростью. Да, это возможно, и хорошо отвлечь команду делом, чтобы не падали духом из-за этой неудачи. А тут еще выяснилось, что ближайший корабль с техниками сможет подойти к ним только через три недели... Инженеры, как обычно, дружно сказали "нет". И, как обычно, справились с работой за половину того срока, который сначала отвергли как абсолютно нереальный. Мало- помалу, очень медленно корабль начал сбавлять ход. Описав огромную дугу с радиусом в миллионы миль, К.9000 изменил курс и картина созвездий вокруг преобразилась. Три дня ушло на этот маневр, но в конце концов корабль лег на курс, параллельный лучу, который летел с Земли. Они неслись в пустоту, все больше удаляясь от ослепительной сферы, когда-то бывшей солнцем. С точки зрения межзвездных полетов они почти не двигались с места. Ругон часами сидел над своими приборами, прощупывая космос впереди электронными лучами. На много световых лет - ни одной планеты... Иногда Альверон заходил к нему в отсек и всякий раз слышал один и тот же ответ: - Ничего нового. Интуиция подводила Ругона в одном случае из пяти; он уже спрашивал себя: не выдался ли как раз такой случай? А через неделю стрелки массдетекторов метнулись к концу шкалы и остановились там, чуть дрожа, Ругон никому, даже капитану, ничего не сказал. Он хотел полной уверенности и дождался, когда ожили локаторы ближнего действия и на видеоэкране появилось первое смутное изображение. Но и после этого он терпеливо ждал, пока не удалось разобрать смысла картинки. И только убедившись, что действительность превзошла его самые смелые догадки, он пригласил в отсек связи своих товарищей. На видеоэкране была обычная картина безбрежного звездного простора - солнце за солнцем до рубежа изведанной вселенной. У центра экрана расплылось тусклое пятнышко далекой туманности. Ругон прибавил увеличение. Звезды ушли за край экрана, маленькая туманность заполнила его целиком и перестала быть туманностью. Дружный возглас удивления вырвался у всех, кто был в отсеке. В космосе, на много миль, в огромном четком строю, словно армия на марше, протянулись шеренги, колонны тысяч светящихся палочек. Они быстро перемещались, но держали строй, словно единое целое, словно литая решетка. Вот она сместилась к краю экрана, и Ругон снова взялся за ручки настройки. Наконец он заговорил. - Перед нами народ, - мягко сказал он, - который знает радио только двести лет, народ, о котором мы решили, что он ушел в недра планеты, чтобы там погибнуть. Я рассмотрел эти предметы с предельным увеличением. Это величайший флот, о каком мы когда-либо слышали. Каждая световая точка - корабль, притом больше нашего. Конечно, они очень примитивны; то, что мы видим на экране, - пламя их ракет. Да, они отважились выйти на ракетах в межзвездное пространство! Вы понимаете, что это значит! Понадобятся столетия, чтобы дойти до ближайшей звезды. Очевидно, весь народ Земли отправился в это путешествие, надеясь, что их далекие потомки завершат его. Чтобы ощенить все величие их подвига, вспомните, сколько веков потребовалось нам, чтобы покорить космос, и сколько еще прошло, прежде чем вы вышли к звездам. Даже под угрозой гибели - сумели бы мы столько свершить в такой короткий срок? Ведь это одна из самых молодых цивилизаций вселенной! Четыреста лет назад ее еще не было. Чем она станет через миллион лет? Час спустя Орострон отчалил от парализованного К.9000, чтобы вступить в контакт с идущей впереди великой армадой. Его маленькая торпеда быстро затерялась среди звезд. Альверон проводил ее взглядом и повернулся к Ругону. И тот услышал слова, которые запомнились ему на много лет. - Интересно, что это за народ? - произнес Альверон. - Народ удивительных инженеров, но без философии, без искусства? Появление Орострона будет для них великой неожиданностью и ударит по их самолюбию. - Странно, как упорно все изолированные цивилизации считают себя единственными представителями разумной жизни во вселенной. Но эти люди должны быть благодарны нам: мы сократим их путешествие на много веков. Альверон посмотрел на Млечный Путь - словно серебристая мгла дорожкой пересекла экран. И жестом обрисовал всю галактику от Центральных Планет до одиноких солнц Кромки. - Знаешь, - сказал он Ругону. - я даже побаиваюсь этих людей. Вдруг им не понравится наша маленькая Федерация? И он снова указал на звездные скопления, которые лучились сиянием несчетного множества солнц. - Что-то подсказывает мне, что это Очень энергичный народ, - добавил он. - Лучше быть с ними повежливее. Ведь наше численное превосходство не так уж велико, - всего миллиард против одного... Ругон рассмеялся в ответ на шутку капитана. Двадцать лет спустя эти слова уже не казались смешными. Артур Кларк Звезда Перевод Л. Жданова До Ватикана три тысячи световых лет. Некогда я полагал, что космос над верой не властен; точно так же я полагал, что небеса олицетворяют великолепие творений господних. Теперь я ближе познакомился с этим олицетворением, и моя вера, увы, поколебалась. Смотрю на распятие, висящее на переборке над ЭСМ-VI, и впервые в жизни спрашиваю себя: уж не пустой ли это символ? Пока что я никому не говорил, но истины скрывать нельзя. Факты налицо, запечатлены на несчетных милях магнитоленты и тысячах фотографий, которые мы доставим на Землю. Другие ученые не хуже меня сумеют их прочесть, и я не такой человек, чтобы пойти на подделки вроде тех, которые снискали дурную славу моему ордену еще в древности. Настроение экипажа и без того подавленное; как-то мои спутники воспримут этот заключительный иронический аккорд?.. Среди них мало верующих, и все-таки они не ухватятся с радостью за это новое оружие в войне против меня, скрытой, добродушной, но достаточно серьезной войне, которая продолжалась на всем нашем пути от Земли. Их потешало, что Главный астрофизик - иезуит, а доктор Чендлер вообще никак не мог свыкнуться с этой мыслью (почему врачи такие отъявленные безбожники?). Нередко он приходил ко мне в обсервационный отсек, где свет всегда приглушен и звезды сияют в полную силу. Стоя в полумраке, Чендлер устремлял взгляд в большой овальный иллюминатор, за которым медленно кружилось небо, - нам не удалось устранить остаточного вращения, и мы давно махнули на это рукой. - Что ж, патер, - начинал он, - вот она, вселенная, нет ей ни конца, ни края, и, возможно, что-то ее сотворило. Но как вы можете верить, будто этому чему-то есть дело до нас и до нашего маленького мирка, - вот тут я вас не понимаю. И разгорался спор, а вокруг нас, за идеально прозрачным пластиком иллюминатора, беззвучно описывали нескончаемые дуги туманности и звезды... Должно быть, больше всего экипаж забавляла кажущаяся противоречивость моего положения. Тщетно я ссылался на свои статьи - три в "Астрофизическом журнале", пять в "Ежемесячных записках Королевского астрономического общества". Я напоминал, что мой орден давно прославился своими научными изысканиями, и пусть вас осталось немного, ваш вклад в астрономию и геофизику, начиная с восемнадцатого века, достаточно велик. Так неужели мое сообщение о туманности Феникс положит конец нашей тысячелетней истории? Боюсь, не только ей... Не знаю, кто дал туманности, такое вся; мне оно кажется совсем неудачным. Если в нем заложено пророчество - это пророчество может сбыться лишь через много миллиардов лет. Да и само слово "туманность" неточно: ведь речь идет о несравненно меньшем объекте, чем громадные облака материи неродившихся звезд, разбросанные вдоль Млечного пути. Скажу больше, в масштабах космоса туманность феникс - малютка, тонкая газовая оболочка вокруг одинокой звезды. А вернее-того, что осталось от звезды... Портрет Лойолы (гравюра Рубенса), висящий над графиками данных спектрофотометра, точно смеется надо мной. А как бы ты, святой отец, распорядился знанием, обретенным мной здесь, вдали от маленького мира, который был всей известной тебе вселенной? Смогла бы твоя вера, в отличие от моей, устоять против такого удара? Ты смотришь вдаль, святой отец, но я покрыл расстояния, каких ты не мог себе представить, когда тысячу лет назад учредил наш орден. Впервые разведочный корабль ушел так далеко от Земли к рубежам изведанной вселенной. Целью нашей экспедиции была туманность Феникс. Мы достигли ее и теперь возвращаемся домой с грузом знаний. Как снять этот груз со своих плеч? Но я тщетно взываю к тебе через века и световые годы, разделяющие нас. На книге, которую ты держишь, четко выделяются слова: АД МАЙОРЕМ ДЕИ ГЛОРИАМ К вящей славе божией... Нет, я больше не могу верить этому девизу. Верил бы ты, если бы видел то, что нашли мы? Разумеется, мы знали, что представляет собой туманность Феникс. Только в нашей галактике ежегодно взрывается больше ста звезд. Несколько часов или дней они сияют тысячекратно усиленным блеском, затем меркнут, погибая. Обычные новые звезды, заурядная космическая катастрофа. С начала моей работы в Лунной обсерватории я собрал спектрограммы и кривые свечения десятков таких звезд. Но трижды или четырежды в тысячелетие происходит нечто такое, перед чем новая бледнеет, кажется пустячком. Когда звезда превращается в сверхновую, она какое-то время превосходит яркостью все солнца галактики, вместе взятые. Китайские астрономы наблюдали это явление в 1054 году, не зная, что наблюдают. Пятью веками позже, в 1572 году, в созвездии Кассиопеи вспыхнула столь яркая сверхновая, что ее было видно с Земли днем. За протекшую с тех пор тысячу лет замечено еще три сверхновых. Нам поручили побывать там, где произошла такая, катастрофа, определить предшествовавшие ей явления и, если можно, выяснить их причину. Корабль медленно пронизывал концентрические оболочки газа, который был выброшен шесть тысяч лет назад и все еще продолжал расширяться. Огромные температуры, яркое фиолетовое свечение отличали эти оболочки, но газ был слишком разрежен, чтобы причинить нам какой-либо вред. Когда взорвалась звезда, поверхностные слои отбросило с такой скоростью, что они улетели за пределы ее гравитационного поля. Теперь они образовали "скорлупу", в которой уместилась бы тысяча наших солнечных систем, а в центре пылало крохотное поразительное образование - Белый Карлик, размерами меньше Земли, но весящий в миллион раз больше ее. Светящийся газ окружал нас со всех сторон, потеснив густой мрак межзвездного пространства. Мы очутились в сердце космической бомбы, которая взорвалась тысячи лет назад и раскаленные осколки которой все еще неслись во все стороны. Огромный размах взрыва, а также то обстоятельство, что осколки заполнили сферу поперечником в миллиарды миль, не позволяли простым глазом уловить движение. Понадобились бы десятилетия, чтобы без приборов заметить, как движутся клубы и вихри взбаламученного газа, но мы хорошо представляли себе этот яростный поток. Выверив, уточнив свой курс, мы вот уже несколько часов размеренно скользили по направлению к маленькой лютой звезде. Когда-то она была солнцем вроде нашего, но затем в какие-то часы расточила энергию, которой хватило бы на миллионы лет свечения. И вот стала сморщенным скрягой, который промотал богатство в юности, а теперь трясется над крохами, пытаясь хоть что-то сберечь. Никто из нас не рассчитывал всерьез, что мы найдем планеты. Если они и существовали до взрыва, катаклизм должен был обратить их в облака пара, затерявшиеся в исполинской массе светила. Тем не менее, мы провели обязательную при подходе к любому неизвестному солнцу разведку и неожиданно обнаружили вращающийся на огромном расстоянии вокруг звезды маленький мир. Так сказать, Плутон этой погибшей солнечной системы, бегущий вдоль границ ночи. Планета была слишком удалена от своего солнца, чтобы на ней когда-либо могла развиваться жизнь, но эта удаленность спасла ее от страшной участи, постигшей собратьев. Неистовое пламя запекло скалы окалиной и выжгло сгусток замерзших газов, который покрывал планету до бедствия. Мы сели, и мы нашли Склеп. Его создатели позаботились о том, чтобы его непременно нашли. От монолита, отмечавшего вход, остался только оплавленный пень, но уже первые телефотоснимки сказали нам, что это след деятельности разума. Чуть погодя мы отметили обширное поле радиоактивности, источник которой был скрыт в скале. Даже если бы пилон над Склепом был начисто срезан, все равно сохранился бы взывающий к звездам неколебимый, вечный маяк. Наш корабль устремился к огромному "яблочку", словно стрела к мишени. Когда воздвигали пилон, он, наверное, был около мили высотой; теперь он напоминал оплывшую свечу. У нас не было подходящих орудий, и мы неделю пробивались сквозь переплавленный камень. Мы астрономы, а не археологи, но умеем импровизировать. Забыта была начальная цель экспедиции; одинокий памятник, ценой такого труда воздвигнутый на предельном расстоянии от обреченного солнца, мог означать лишь одно. Цивилизация, которая знала, что гибель ее близка, сделала последнюю заявку на бессмертие. Понадобятся десятилетия, чтобы изучить все сокровища, найденные нами в Склепе. Очевидно, Солнце послало первые предупреждения за много лет до конечного взрыва, и все, что они пожелали сохранить, все плоды своего гения они заранее доставили на эту отдаленную планету, надеясь, что другое племя найдет хранилище и они не канут бесследно в Лету. Поступили бы мы так же на их месте - или были бы слишком поглощены своей бедой, чтобы думать о будущем, которого уже не увидеть и не разделить? Если бы у них в запасе оказалось еще время! Они свободно сообщались с планетами своей системы, но не научились пересекать межзвездные пучины, а до ближайшей солнечной системы было сто световых лет. Впрочем, овладей они высшими скоростями, все равно лишь несколько миллионов могли рассчитывать на спасение. Быть может, лучше, что вышло именно так. Даже если бы не это поразительное сходство с человеком, о чем говорят их скульптуры, нельзя не восхищаться ими и не сокрушаться, что их постигла такая участь. Они оставили тысячи видеозаписей и аппараты для просмотра, а также подробные разъяснения в картинках, позволяющие без труда освоить их письменность. Мы изучили многие записи, и впервые за шесть тысяч лет ожили картины чудесной, богатейшей цивилизации, которая во многом явно превосходила нашу. Быть может, они показали нам только самое лучшее - и кто же их упрекнет. Так или иначе, мир их был прекрасен, города великолепнее любого из наших. Мы видели их за работой и игрой, через столетия слышали певучую речь. Одна картина до сих пор стоит у меня перед глазами: на берегу, на странном голубом песке играют, плещутся в волнах дети - как играют дети у нас на Земле. Причудливые деревья, крона - веером, окаймляют берег, а на мелководье, никого не беспокоя, бродят очень крупные животные. А на горизонте погружается в море солнце, еще теплое, ласковое, животворное, солнце, которое вскоре вероломно испепелит безмятежное счастье. Не будь мы столь далеко от дома и столь чувствительны к одиночеству, мы, возможно, не были бы так сильно потрясены. Многие из нас видели в других-мирах развалины иных цивилизаций, но никогда это зрелище не волновало до такой степени. Эта трагедия была особенной. Одно дело, когда род склоняется к закату и гибнет, как это бывало с народами и культурами на Земле. Но подвергаться полному уничтожению в пору великолепного расцвета, исчезнуть вовсе - где же тут божья милость? Мои коллеги задавали мне этот вопрос, я пытался ответить, как мог. Быть может, отец Лойола, вы преуспели бы лучше меня, но в "Экзерсициа Спиритуалиа" я не нашел ничего, что могло бы мне помочь. Это не был греховный народ. Не знаю, каким богам они поклонялись, признавали ли вообще богов, но я смотрел на них через ушедшие столетия, и в лучах их сжавшегося солнца перед моим взглядом вновь оживало то прекрасное, на сохранение чего были обращены их последние силы. Они многому могли бы научить нас - зачем же было их уничтожать? Я знаю, что ответят мои коллеги на Земле. Вселенная - скажут они - не подчинена разумной цели и порядку, каждый год в нашей Галактике взрываются сотни солнц, и где-то в пучинах космоса в этот самый миг гибнет чья-то цивилизация. Творил ли род добро или зло за время своего существования, это не повлияет на его судьбу: божественного правосудия нет, потому что нет бога. А между тем ничто из виденного нами не доказывает этого. Говорящий так руководствуется чувствами, не рассудком. Бог не обязан оправдывать перед человеком свои деяния. Он создал вселенную и может по своему усмотрению ее уничтожить. Было бы дерзостью, даже богохульством с нашей стороны говорить, как он должен и как не должен поступать. Тяжко видеть, как целые миры и народы гибнут в пещи огненной, но я и это мог бы понять. Однако есть предел, за которым начинает колебаться даже самая глубокая вера, и, глядя на лежащие передо мной расчеты, я чувствую, что достиг этого предела. Пока мы не исследовали туманность на месте, нельзя было сказать, когда произошел взрыв. Теперь, обработав астрономические данные и сведения, извлеченные из скал уцелевшей планеты, я могу с большой точностью датировать катастрофу. Я знаю, в каком году свет исполинского аутодафе достиг нашей Земли, знаю, сколь ярко эта сверхновая, что мерцает за кормой набирающего скорость корабля, некогда пылала на земном небе. Знаю, что на рассвете она ярким маяком сияла над восточным горизонтом. Не может быть никакого сомнения; древняя загадка наконец решена. И все же, о всевышний, в твоем распоряжении было столько звезд! Так нужно ли было именно этот народ предавать огню лишь затем, чтобы символ его бренности сиял над Вифлеемом? Артур Кларк Юпитер Пять Перевод Л. Жданова Профессор Форстер такой коротышка, что для него пришлось сделать особый космический скафандр. Однако, как это часто бывает, малый рост с лихвой возмещается кипучей энергией и задором. Когда я познакомился с ним, он уже двадцать лет добивался осуществления своей мечты. Больше того, он сумел убедить множество трезвых дельцов, депутатов Всемирного совета и руководителей научных трестов, чтобы они финансировали его проект и снарядили для него корабль. Потом было немало примечательных событий, но я по-прежнему считаю это самым поразительным из достижений профессора... "Арнольд Тойнби" стартовал с Земли с командой из шести человек. Кроме профессора и его главного помощника Чарльза Эштона, в состав экспедиции вошла обычная троица - пилот, штурман, инженер, а также два аспиранта, Билл Хоукинс и я. Мы с Биллом еще ни разу не бывали в космосе, и все нам казалось до того увлекательным, что нас нисколько не волновало, успеем ли мы вернуться на Землю до начала следующего семестра. Между прочим, нашего научного руководителя это, по-видимому, тоже не волновало. Характеристики, которые он нам написал, были полны экивоков, но так как людей, мало-мальски разбирающихся в марсианских письменах, можно было сосчитать по пальцам одной руки (извините за штамп), нас взяли. Поскольку летели мы на Юпитер, а не на Марс, было не совсем ясно, при чем тут марсианские письмена. Но мы кое-что знали о теории профессора и строили весьма хитроумные догадки. Они подтвердились - частично - на десятый день после отлета. Когда по вызову профессора мы явились в его кабину, он встретил нас оценивающим взглядом. Даже при нулевой силе тяжести, когда мы цеплялись за что попало и уподоблялись плавающим водорослям, профессор Форстер всегда ухитрялся сохранять достоинство. Он посмотрел на Билла, потом на меня, потом опять на Билла, и мне показалось (конечно, я мог ошибиться), что он думает: "За что мне такое наказание?" Последовал глубокий вздох, явно означавший: "Все равно теперь уже поздно, ничего не поделаешь", и профессор заговорил - медленно, терпеливо, как обычно, когда он что-нибудь объясняет. Во всяком случае, он обычно говорит таким тоном с нами. Правда, мне сейчас пришло в голову, что... ладно, не будем отвлекаться. - До сих пор, - начал он, - у меня просто не было времени рассказать вам о цели нашей экспедиции. Но, может быть, вы уже догадались? - Мне кажется, я догадался, - ответил Билл. - Ну-ка, послушаем. - В глазах профессора мелькнул задорный огонек. Я хотел остановить Билла, но вы пробовали лягнуть кого-нибудь в состоянии невесомости? - Вы ищете доказательства, то есть дополнительные доказательства вашей теории о диффузии внеземных культур. - А как вы думаете, почему я ищу их на Юпитере? - Точно не знаю, но мне кажется, вы рассчитываете найти что-нибудь на одном из его спутников. - Блестяще, Билл, блестяще. Известно пятнадцать спутников Юпитера, причем их общая площадь приблизительно равна половине земной поверхности. Где бы вы начали поиски, будь у вас на то неделька-другая? Мне это весьма интересно узнать. Билл неуверенно поглядел на профессора, точно заподозрив его в сарказме. - Я не очень силен в астрономии, - сказал он. - Но, кажется, в числе этих пятнадцати спутников есть четыре большие луны. Я бы начал с них. - К вашему сведению, каждая из этих лун - Ио, Европа, Ганимед и Каллисто - по величине равна Африке. Вы стали бы обследовать их в алфавитном порядке? - Нет, - сразу ответил Билл. - Я начал бы с той из них, которая ближе к планете. - Пожалуй, не стоит больше напрасно тратить время на изучение вашей способности логически мыслить. - Профессор вздохнул, ему явно не терпелось начать заготовленную речь. - К тому же вы глубоко ошибаетесь. Большие спутники нам ни к чему. Их давно сфотографировали, а часть поверхности изучена непосредственно. Там нет ничего интересного для археолога. Мы же с вами летим на объект, который еще никто не исследовал. - Неужели на Юпитер! - ахнул я. - Что вы, к чему такие крайности! Но мы будем к нему так близко, как еще никто не бывал. Он помолчал. - Как известно, - впрочем, вам это вряд ли известно - между спутниками Юпитера путешествовать почти так же трудно, как между планетами, хотя расстояния намного меньше. Это объясняется тем, что у Юпитера мощнейшее гравитационное попе и спутники обращаются вокруг него с удивительной быстротой. Наиболее близкий к планете спутник движется почти со скоростью Земли, и, чтобы попасть на него с Ганимеда, требуется примерно столько же горючего, сколько на маршруте Земля- Венера, хотя весь перелет занимает полтора дня. Вот этот-то перелет мы и осуществим. Никто до нас не летал туда, нечем было оправдать такие затраты. Диаметр Юпитера Пять всего каких-нибудь тридцать километров и от него ничего интересного не ждали. На внешние спутники попасть куда легче, и все же на некоторые из них еще ни разу никто не высаживался - что толку зря расходовать горючее! - Почему же мы его расходуем? - нетерпеливо перебил я. Я считал, что из затеи профессора ничего не выйдет, но это меня не очень тревожило: было бы интересно и не слишком опасно. Пожалуй, стоит сознаться (а впрочем, стоит ли? Ведь другие об этом помалкивают!), что в то время я абсолютно не верил в теорию профессора Форстера. Конечно, я понимал, что он блестящий специалист в своей области, но всему есть предел, и наиболее фантастические его идеи казались мне нелепостью. Нет, в самом деле, свидетельства были настолько шаткими, а выводы - настолько революционными, что поневоле усомнишься. Возможно, вы еще помните, как был удивлен мир, когда первая экспедиция на Марс обнаружила следы не одной, а двух древних цивилизаций. Обе достигли высокого развития, но обе погибли свыше пяти миллионов лет назад. Причину их гибели пока установить не удалось. Во всяком случае, их погубила не война, потому что обе цивилизации благополучно сосуществовали. Представители одного народа биологически напоминали насекомых, а представители второго были ближе к пресмыкающимся. По-видимому, аборигенами Марса были насекомые. Люди-рептилии (их цивилизацию обычно называют "культурой X") прибыли на планету позднее. Во всяком случае, так считал профессор Форстер. Точно известно, что они владели секретом космических полетов: развалины их крестообразных городов были обнаружены не более и не менее как на Меркурии. По мнению Форстера, они пытались освоить все малые планеты; Земля и Венера им не подходили из-за большой силы тяжести. Профессора несколько огорчало, что на Луне не нашли никаких следов "культуры X", но он был уверен, что их найдут. По общепринятой теории "культура X" первоначально возникла на какой-то малой планете или на спутнике. Люди-рептилии установили мирный контакт с марсианами - в ту пору единственными, кроме них, разумными существами в солнечной системе, - но затем их цивилизация погибла одновременно с марсианской. Однако профессор Форстер построил куда более смелую гипотезу. Он не сомневался, что "культура X" явилась в солнечную систему из межзвездного пространства, и его раздражало, что никто, кроме него, не верил в эту теорию; впрочем, не так уж сильно раздражало, ибо он принадлежит к числу людей, которые счастливы только тогда, когда находятся в меньшинстве. Слушая рассказ профессора о его плане, я смотрел в иллюминатор на Юпитер. Это было великолепное зрелище. Вот экваториальные пояса облаков, а вот, рядом с планетой, словно маленькие звездочки, - три спутника. Который из них Ганимед, первая остановка на нашем пути? - Если Джек удостоит нас своим вниманием, - продолжал профессор, - я объясню, почему мы отправились в такую даль. Вы знаете, что в прошлом году я довольно много копался в развалинах в сумеречной зоне Меркурия. Возможно, вы знакомы с докладом, который я прочел по этому вопросу в Лондонском институте экономики. Может быть, вы даже сами сидели в аудитории. Помнится мне, в задних рядах был какой-то шум... Так вот: тогда я умолчал о том, что обнаружил на Меркурии важный ключ к разгадке происхождения "культуры X". Да-да, я ничего не сказал, как ни соблазнительно было дать сдачи тупицам вроде доктора Хотона, когда они пытались прохаживаться на мой счет. Не мог же я рисковать, что кто-нибудь доберется туда прежде, чем я смогу организовать экспедицию. В числе моих находок был хорошо сохранившийся барельеф с изображением солнечной системы. Конечно, это не первое открытие такого рода - как вы знаете, астрономические мотивы часто встречаются и а собственно марсианском искусстве, и в искусстве "культуры X". Но здесь рядом с несколькими планетами, включая Марс и Меркурий, были проставлены какие-то непонятные значки. По-моему, эти символы как-то связаны с историей "культур" X". И, что всего любопытнее, особое внимание почему-то обращено на маленький Юпитер Пять, чуть ли не самый неприметный из спутников Юпитера. Я убежден, что именно там можно найти ключ ко всей проблеме "культуры Х", - вот почему я и лечу туда. Помнится, тогда рассказ профессоре не произвел на нас с Биллом большого впечатления. Допустим, представители "культуры X" побывали на "Пятерке" и даже почему-то оставили там свои изделия. Конечно, было вы интересно раскопать их, но вряд ли они окажутся такими важными, как думает профессор. Вероятно, он был разочарован тем, как мало восторга мы проявили. Но он был сам виноват, потому что мы в этом вскоре убедились - все еще кое-что таил от нас. Примерно через неделю мы высадились на Ганимеде, крупнейшем спутнике Юпитера и единственном, на котором есть постоянная база-обсерватория и геофизическая станция с полусотней сотрудников. Все они были рады гостям, но мы задержались ненадолго, только для заправки, профессору не терпелось лететь дальше. Естественно, всех заинтересовало, почему мы направляемся именно на "Пятерку", но профессор хранил молчание, а мы не смели его нарушить - он не спускал с нас глаз. Ганимед, между прочим, очень интересное место, и на обратном пути нам удалось поближе с ним познакомиться. Но я обещал статью о нем другому журналу, так что не буду распространяться здесь. (Постарайтесь не пропустить очередного номера "Национального астрографического журнала".) Прыжок с Ганимеда на "Пятерку" занял чуть больше полутора дней. Было немного жутко наблюдать, как Юпитер растет с каждым часом, грозя заполнить все небо. Я мало смыслю в астрономии, но меня не покидала мысль о чудовищном гравитационном поле, в которое мы падали. Мало ли что может случиться! Скажем, горючее кончится, и мы не сумеем вернуться на Ганимед, а то и упадем на Юпитер. Хотел бы я описать это зрелище: вращающийся перед нами колоссальный шар, опоясанный полосами свирепых бурь... Откровенно говоря, я даже попытался, но мои друзья литераторы, читавшие рукопись, посоветовали мне выбросить этот кусок, (Они надавали мне еще кучу советов, которые я решил не принимать всерьез, иначе этот рассказ вообще не увидел бы света.) К счастью, теперь опубликовано столько цветных "портретов" Юпитера, что вы не могли их не видеть. Возможно, вам попался и тот снимок, который был причиной всех наших неприятностей. (Дальше вам все будет ясно.) Наконец Юпитер перестал расти; мы вышли на орбиту "Пятерки", вот-вот - и мы догоним крохотную луну, стремительно обращавшуюся вокруг своей планеты. Все мы втиснулись в рубку, чтобы как можно раньше увидеть цель, - во всяком случае, все, кому хватало места. Мы с Биллом стояли у входа, пытаясь хоть что-то разглядеть через головы остальных. Кингсли Сирл, наш пилот, сидел в своем кресле, как всегда невозмутимый, инженер Эрик Фултон задумчиво жевал ус, глядя на топливомер, а Тони Грувс колдовал над своими таблицами. Профессор словно прирос к окуляру телеперископа. Вдруг он вздрогнул и тихо ахнул. Потом молча кивнул Сирлу и уступил ему место у окуляра. Та же картина. Сирла сменил Фултон. Когда вздрогнул и Грувс, нам это надоело, мы протиснулись к окуляру и после короткого боя овладели им. Не знаю, что именно я рассчитывал увидеть, во всяком случае, я был разочарован. В пространстве перед нами висела неполная луна, ее ночной сектор едва просматривался в отраженном свете Юпитера. И все. Но вот мои глаза, как это бывает, когда достаточно долго смотришь в телескоп, навали различать детали. Поверхность спутника покрывали тонкие пересекающиеся линии, и вдруг я уловил в них определенную закономерность. Да-да, эти линии образовали геометрически правильную сетку, совеем как параллели и меридианы на земном глобусе. Вероятно, я тоже присвистнул от удивления, потому что Билл оттер меня и сам прильнул к окуляру. До чего же самодовольней вид был у профессора Форстера, когда мы засыпали его вопросами. - Конечно, - объяснил он, - для меня это не такая неожиданность, как для вас. Помимо барельефа, найденного на Меркурии, я располагал еще и другими данными. В обсерватории на Ганимеде работает один мой друг - я посвятил его в свою тайну, и последние несколько недель он основательно потрудился для меня. Человек посторонний удивился бы, как мало обсерватория занималась спутниками. Самые мощные приборы наведена на внегалактические туманности, а остальные - на Юпитер и только на Юпитер. Что касается "Пятерки", то сотрудники обсерватории измерили ее диаметр и сделали несколько общих снимков, чем дело и ограничилось. Снимки вышли недостаточно четкие и не выявили линий, которые мы с вами сейчас видели, не то, конечно, этим вопросом занялись бы раньше. Стоило мне попросить моего друга Лоутона навести на "Пятерку" стосантиметровый рефлектор, как он их сразу обнаружил. Кроме того, он отметил одну вещь, на которую давно следовало бы обратить внимание. Диаметр "Пятерки" - всего тридцать километров, но яркость никак не соответствует таким малым размерам. Когда сравниваешь ее отражательную способность или альдеб... аль... - Альбедо! - Спасибо, Тони. Когда сравниваешь ее альбедо с альбедо других лун, оказывается, что она гораздо лучше их отражает свет. Отражает, как полированный металл, а не как горная порода. - Вот оно что! - воскликнул я. - Народ "культуры X" покрыл "Пятерку" внешней оболочкой! Что-то вроде куполов, которые мы знаем по Меркурию, только побольше. Профессор поглядел на меня с явным состраданием. - Вы все еще не догадались! - сказал он. По-моему, это было не совсем справедливо с его стороны. Скажите откровенно: вы на моем месте лучше справились бы с задачей? Через три часа мы опустились на огромную металлическую равнину. Глядя в иллюминатор, я чувствовал серя карликом. Муравей, взобравшийся на газгольдер, наверно, понял бы меня. А тут еще громада Юпитера над головой. Даже обычная самоуверенность профессора как будто уступила место почтительной робости. Равнина была не совсем гладкой. Ее прочерчивали широкие полосы на стыках громадных металлических плит. Эти самые полосы, вернее, образованную ими сетку мы и видели из космоса. Метрах в трехстах от нас возвышалось что-то вроде пригорка. Мы заприметили его еще в полете, когда обследовали маленький спутник с высоты. Всего таких выступов было шесть. Четыре помещались на равном расстоянии друг от друга вдоль экватора, два на полюсах. Напрашивалась догадка, что перед нами входы, ведущие внутрь металлической оболочки. Я знаю, многие думают, будто бродить в космическом скафандре по планете с малым тяготением, без атмосферы - занятие чрезвычайно увлекательное. Эти люди ошибаются. Нужно столько всего помнить, делать столько проверок и принимать столько мер предосторожности, что тут уж не до романтики. Во всяком случае, так обстоит дело со мной. Правда, на этот раз я был так возбужден, когда мы выбрались из шлюза, что не помнил абсолютно ничего. Сила тяжести на "Пятерке" так мала, что ходить там нельзя. Связанные, как альпинисты, мы скользили по металлической равнине, используя отдачу реактивных пистолетов. На концах цепочки находились опытные космонавты Фултон и Грувс, и всякая опрометчивая инициатива тотчас тормозилась. Через несколько минут мы добрались до цели - широкого, низкого купола около километра в окружности. А может быть, это огромный воздушный шлюз, способный принять целый космический корабль? - Все равно мы сможем проникнуть внутрь только благодаря какой-нибудь счастливой случайности - ведь механизмы, несомненно, давно испортились, да - хоть бы и не испортились, нам с ними не справиться. Что может быть мучительнее: стоять на пороге величайшего археологического открытия и ощущать свою полнейшую беспомощность! Мы обогнули примерно четверть окружности купола, когда увидели зияющее отверстие в металлической оболочке. Оно было невелико, метра два в поперечнике, и настолько правильной формы, что мы даже не сразу сообразили, что это такое. Потом я услышал в радиофоне голос Тони: - А ведь это не искусственное отверстие. Мы обязаны им какому-то метеориту. - Не может быть! - возразил профессор Форстер. - Оно слишком правильное. Тони стоял на своем. - Большие метеориты всегда оставляют круглые отверстия, разве что удар был направлен по касательной. Посмотрите на края - фазу видно, что был взрыв. Вероятно, сам метеор вместе с оболочкой испарились и мы не найдем никаких осколков. - Что ж, это вполне возможно, - вставил Кингсли. - Сколько стоит эта конструкция? Пять миллионов лет? Удивительно, что мы не нашли других кратеров. - Возможно, вы угадали. - На радостях профессор даже не стал спорить. - Так или иначе, я войду первым. - Хорошо, - сказал Кингсли; ему, как капитану, принадлежало последнее слово в таких вопросах. - Я вытравлю двадцать метров троса и сам сяду на краю, чтобы можно было поддерживать радиосвязь. А не то оболочка будет экранировать. И профессор Форстер первым вошел внутрь "Пятерки" - честь, принадлежавшая ему по праву. А мы столпились около Кингсли, чтобы он мог нам передавать, что говорит профессор. Форстер ушел недалеко. Как и следовало ожидать, внутри первой оболочки была вторая. Расстояние между ними позволяло стоять во весь рост, и, светя фонариком в разные стороны, он всюду видел ряды подпорок и стоек, но и только. Прошло еще двадцать четыре томительных часа, прежде чем нам удалось проникнуть дальше. Помню, под конец я не выдержал и спросил профессора, как это он не догадался захватить взрывчатки. Профессор обиженно посмотрел на меня. - Того, что есть на корабле, хватит, чтобы всех нас отправить на тот свет, - ответил он, - Но взрывать - значит рисковать что-нибудь разрушить. Лучше постараемся придумать другой способ. Вот это выдержка? Впрочем, я его понимал. Что такое лишний день, если ищешь уже двадцать лет? Вход нашел - кто бы вы думали? - Билл Хоукинс. Возле северного полюса этой маленькой планеты он обнаружил громадную, метров сто в поперечнике, пробоину. Метеорит пробил тут обе внешние оболочки. Правда, за ними оказалась еще третья, но благодаря одному из тех совпадений, которые случаются, если прождать несколько миллионов лет, в это отверстие угодил другой метеорит, поменьше, и пропорол ее. Третья пробоина была совсем небольшая, только-только пролезть человеку в скафандре. Мы нырнули в нее один за другим. Наверно, во всю жизнь мне не доведется испытать такого странного чувства, какое владело мной, когда я висел под этим исполинским сводом, будто паук под куполом собора Святого Петра. Мы знали, что нас окружает огромное пространство, но не знали, как оно велико, потому что свет фонарей не давал возможности судить о расстоянии. Здесь не было пыли, не было воздуха, поэтому лучи были попросту невидимы. Направишь луч на купол - светлый овал скользит все дальше, расплывается и наконец совсем пропадает. Посветишь "вниз" - видно какое-то бледное пятно, но так далеко, что ничего не разобрать. Под действием еле заметной силы тяжести мы медленно падали, пока нас не остановили тросы. Над собой я видел мерцающий кружок там, где мы входили; конечно, далековато, но все-таки легче на душе. Я раскачивался на тросе, во тьме кругов мерцали бледные звездочки-фонарики моих товарищей, и тут меня вдруг осенило. Забыв, что все радиофоны настроены на одну волну, я завопил: - Профессор, по-моему, это вовсе не планета! Это космический корабль. И тут же смолк, чувствуя себя последним дураком. Секунду царила напряженная тишина, затем она сменилась нестройным гулом - все заговорили разом. Тем не менее я разобрал голос профессора Форстера и сразу понял, что он удивлен и доволен. - Совершенно верно, Джек. На этом корабле "культура X" прибыла в солнечную систему. Кто-то - кажется, Эрик Фултон - недоверчиво хмыкнул. - Это фантастика! Корабль поперечником в тридцать километров! - Уж вы-то должны в этом разбираться, - заметил профессор неожиданно кротко. - Представьте себе, что какая-то цивилизация задумала пересечь межзвездное пространство - как решить задачу? Только так: собрать в космосе управляемый планетоид, хотя бы на это ушло не одно столетие. Ведь надо обеспечить несколько поколений всем необходимым, поэтому корабль должен быть самостоятельным миром, отсюда такие размеры. Кто знает, сколько солнц они облетели, прежде чем нашли наше и кончились их поиски? Наверно, у них были и другие корабли, поменьше, чтобы спускаться на планеты, база же в это время оставалась где-нибудь в космосе. Они выбрали эту орбиту вокруг самой большой планеты, где можно было спокойно оставить корабль на веки вечные - или до той поры, пока он не понадобится опять. Простейшая логика: если пустить базу вокруг солнца, со временем притяжение планет изменит ее орбиту настолько, что потом не отыщешь. Здесь же ничего подобного произойти не могло. - Скажите, профессор, - спросил кто-то, - вы все это знали еще до начала экспедиции? - Предполагал. - Такой вывод подсказывали все факты. Пятый спутник всегда отличался некоторыми странностями, но до сих пор на это как-то не обращали внимания. Почему эта крохотная луна находится так близко от Юпитера, в семьдесят раз ближе, чем остальные малые спутники? С точки зрения астрономии это нелепо. А теперь довольно болтовни. Нас ждет работа. И какая это была работа! На долю вашей семерки выпало величайшее археологическое открытие всех времен, и нам предстояло исследовать целый мир - пусть маленький, пусть искусственный, но все-таки мир. Что мы могли сделать? Наскоро провести беглую разведку, ведь материала здесь было достаточно для поколений исследователей. Прежде всего мы спустили в проем мощный прожектор, подвешенный на длинном кабеле, который соединял его с кораблем. Прожектор должен был не только освещать внутреннюю часть спутника (до сих пор не могу заставить себя называть "Пятерку" кораблем), но и служить нам маяком. Затем мы спустились вдоль кабеля до следующего яруса. При такой малой силе тяжести падение с высоты в один километр ничем не грозило; легкий толчок полностью погашался пружинящими шестами, которыми мы вооружились. Не буду занимать место описанием всех чудес "Пятерки", и без того опубликовано достаточно снимков, карт и книг. (Кстати, следующий летом в издательстве "Сиджвик энд Джексон" выйдет моя книга.) Что мне хотелось бы, так это передать вам ощущения людей, которые первыми проникли в этот странный металлический мир. Но я, поверьте, просто не помню, что чувствовал, когда мы увидели первую входную шахту, словно накрытую исполинским грибом. Должно быть, случившееся чудо настолько поразило и взволновало меня, что частности просто забылись. Однако я помню, какое впечатление произвели на меня размеры конструкции. Этого никакие фотографии не могут передать. Создатели "Пятерки", уроженцы планеты с небольшим тяготением, были настоящие великаны, в четыре человеческих роста. Рядом с их сооружениями мы выглядели пигмеями. В тот первый раз мы не проникли дальше верхних ярусов и не видели тех чудес науки, которые были открыты последующими экспедициями. Да нам и в жилых отсеках хватало работы; проживи мы несколько жизней, и то не управились бы со всем. По- видимому, в прошлом внутренний шар освещался искусственным солнечным светом, источником которого была тройная защитная оболочка, не позволявшая атмосфере улетучиться в космос. На поверхности шара юпитеряне (так уж повелось называть представителей "культуры X") старательно воспроизвели условия покинутого ими мира. Вполне возможно, что у них были дожди и туманы, дни и ночи, сменялись времена года. Они взяли с собой в изгнание даже крохотное "море". Вода сохранилась, превратившись в ледяное поле шириной около трех километров. Говорят, как только будут заделаны пробоины в наружных оболочках, воду подвергнут электролизу и восстановят на "Пятерке" атмосферу. Чем больше мы видели, тем больше нам нравились существа, в чьи владения мы вторглись впервые за пять миллионов лет. Они была великанами, они прилетели из другой солнечной системы, но в них было много человеческого. И бесконечно жаль, что наши цивилизаций разминулись на какие-то секунды, если мерить космическими масштабами. Наверное, еще никому в истории археологии так не везло, как нам. Во-первых, космический вакуум предохранил все от разрушения. Во-вторых, юпитеряне - на это уж никак нельзя было рассчитывать, - принимаясь осваивать солнечную систему, оставили на корабле немало сокровищ. На поверхности внутреннего шара все выглядело так, как будто долгое путешествие корабля закончилось только вчера. Возможно, странники решили сберечь базу как святыню, как память о покинутой родине, а может быть, думали, что им эти вещи еще когда-нибудь пригодятся. Так или иначе, все сохранилось в первозданном виде. Иной раз даже страшно становилось. Фотографирую вместе с Биллом великолепную резьбу, и вдруг буквально душа сжимается от чувства какой-то вневременности. И я пугливо озираюсь: кажется, вот-вот в эти стрельчатые двери войдут великаны и возобновят прерванную на миг работу. Мы открыли галерею искусств на четвертый день. Иначе не скажешь, это была именно галерея. Когда Грувс и Сирл после беглой разведки южного полушария доложили об этом открытии, мы решили сосредоточить там все наши силы. Ведь, как сказал кто- то, в искусстве выражается душа народа. Мы надеялись найти там ответ на загадку "культуры X". Постройка была громадной, даже для таких исполинов. Металлическая, как и все остальные постройки на "Пятерке", она, однако, не казалась бездушно практичной. Ее шпиль взметнулся вверх на половину расстояния до крыши этого мира, и издали, откуда не видно деталей, здание походило на готический собор. Некоторые авторы, сбитые с толку этим случайным сходством, называют это здание храмом, но мы не обнаружили никаких следов религии у юпитерян. Другое дело - Храм искусств, недаром это название укоренилось так прочно. Приблизительно подсчитано, что в одном этом хранилище от десяти до двадцати миллионов экспонатов - лучших плодов долгой истории народа, который, вероятно, был намного старше человечества. Именно здесь я обнаружил небольшое круглое помещение, сперва показавшееся мне всего лишь местом пересечения шести радиальных коридоров. Я отправился на разведку один, нарушая приказ профессора, и теперь искал кратчайший путь обратно, к своим товарищам. По сторонам беззвучно уходили назад темные стены, свет фонаря плясал по потолку впереди. Потолок был покрыт высеченными письменами, и я с таким вниманием изучал их в надежде обнаружить знакомые сочетания, что не замечал ничего вокруг. Вдруг я увидел статую и навел на нее фонарь. Первое впечатление от великого произведения искусства всегда неповторимо. А тут еще оно усиливалось тем, какой предмет был изображен. Я первым из всех людей узнал, как выглядели юпитеряне, - да-да, передо мной стоял юпитерянин, несомненно изваянный с натуры, изваянный рукой подлинного мастера. Узкая змеиная голова была повернута ко мне, незрячие глаза смотрели прямо в мои. Верхние две руки, как бы выражая отрешенность, были прижаты к груди, две другие держали инструмент, назначение которого не разгадано до сих пор. Мощный хвост - видимо, он, как у кенгуру, служил опорой для тела - был распростерт по полу, подчеркивая впечатление покоя. Ни лицом, ни телом он не походил на человека. Так, совсем отсутствовали ноздри, а на шее виднелось что-то вроде жаберных щелей. И все-таки эта фигура глубоко тронула меня. Я никогда не думал, что художник может так победить время, преодолеть барьер, разделяющий две культуры. "Не человек, но так человечен!" - сказал о скульптуре профессор Форстер. Конечно, - многое отличало нас от творцов этого мира, но в главном мы были близки друг другу. Мы ведь способны по морде собаки или лошади, отнюдь не родственных созданий, догадываться об их чувствах. Так и здесь мне казалось, что я понимаю чувства существа, которое стояло передо мной. Я видел мудрость, видел ту твердость, спокойную, уверенную силу, которой, например, проникнут знаменитый портрет дожа Лоредано кисти Джованни Беллини. Но угадывалась и печаль, печаль народа, который совершил безмерный подвиг - и понапрасну. До сих пор остается загадкой, почему эта статуя оказалась единственным изображением юпитерянина. Вряд ли у столь просвещенного народа могли быть какие- нибудь табу на этот счет. Возможно, мы узнаем, в чем дело, когда расшифруем надписи на стенах маленького зала. Впрочем, назначение статуи и без того понятно. Ее поставили, чтобы она, одержав победу над временем, приветствовала здесь того, кто когда-нибудь пройдет по следу ее творцов. Наверно, именно поэтому она сделана намного меньше натуральной величины. Видно, они уже тогда догадывались, что будущее принадлежит Земле или Венере, а это значит - существам, которые выглядели бы карликами рядом с юпитерянами. Они понимали, что физические размеры могут оказаться таким же барьером, как время. Через несколько минут я отыскал своих товарищей и вместе с ними направился к кораблю, спеша рассказать про свое открытие профессору, который весьма неохотно оставил работу, чтобы немного отдохнуть, - все время, пока мы находились на "Пятерке", профессор Форстер спал не больше четырех часов в сутки. Когда мы выбрались из пробоины и вновь оказались под звездами, металлическую равнину заливал золотистый свет Юпитера. - Вот так штука! - услышал я в радиофоне голос Билла. - Профессор передвинул корабль. - Чепуха, - возразил я. - Он стоит там, где стоял. Но тут я повернул голову и понял, почему Билл ошибся. К нам прибыли гости. В двух-трех километрах от нашего корабля стояла его вылитая копия - во всяком случае, так казалось моему неопытному глазу. Быстро пройдя через воздушный шлюз, мы обнаружили, что профессор, с припухшими от сна глазами, уже развлекает гостей. Их было трое, в том числе - к нашему удивлению и, честно говоря, удовольствию - одна прехорошенькая брюнетка. - Познакомьтесь, - каким-то тусклым голосом сказал профессор Форстер, - Это мистер Рэндольф Мейз. Автор научно-популярных книг. А это... - Он повернулся к Мейзу: - Простите, я не разобрал фамилии... - Мой пилот, Дональд Гопкинс... моя секретарша, Мериэн Митчелл. Слову "секретарша" предшествовала короткая пауза, почти незаметная, однако вполне достаточная, чтобы в моем мозгу замигала сигнальная лампочка, Я не выдал своих чувств, однако Билл бросил на меня взгляд, который красноречивее всяких слов сказал: "Если ты думаешь то же, что я, мне за тебя стыдно". Мейз был высокий, лысоватый, тощий мужчина, излучавший доброжелательность, без сомнения напускную - защитная окраска человека, для которого дружеский тон был профессиональным приемом. - Очевидно, это для вас такой же сюрприз, как и для меня, - произнес он с чрезмерным добродушием. - Никак не ожидал, что меня здесь кто-то опередит. Я уже не говорю обо всем этом... - Зачем вы сюда прилетели? - спросил Эштон, стараясь не показаться чересчур подозрительным. - Я как раз объяснял профессору. Мериэн, дайте мне, пожалуйста, папку. Спасибо. Достав из папки серию прекрасно выполненных картин на астрономические темы, он роздал их нам. Это были виды планет с их спутников, сюжет достаточно избитый. - Вы, конечно, видели сколько угодно картин в этом роде, - продолжал Мейз. - Но эти не совсем обычны, им почти сто лет. Написал их художник по имени Чесли Боунстелл, они были напечатаны в "Лайфе" в 1944 году, задолго до начала межпланетных полетов. А теперь редакция "Лайф" поручила мне облететь солнечную систему и посмотреть, насколько фантазия художника была близка к правде. В сотую годовщину первой публикации репродукции опять появятся в журнале, а рядом будут фотографии с натуры. Хороню придумано, верно? В самом деле, неплохо. Но появление второй ракеты несколько осложняло дело... Что-то думает об этом профессор? Тут я перевел взгляд на мисс Митчелл, которая скромно стояла в сторонке, и решил, что нет худа без добра. Мы были бы только рады другим исследователям, если бы не вопрос о приоритете. Можно было наперед сказать, что Мейз израсходует здесь все свои пленки и полным ходом помчится обратно на Землю, махнув рукой на задание редакции. Как ему помешаешь - да и стоит ли? Широкая реклама, поддержка прессы нам только на пользу, но мы предпочли бы сами выбрать время и образ действия. Я спросил себя, можно ли считать профессора тактичным человеком, и решил, что беды не миновать. Однако на первых порах дипломатические отношения развивались вполне удовлетворительно. Профессору пришла в голову отличная мысль - каждый из нас был прикреплен к кому-то из группы Мейза и совмещал обязанности гида и надзирателя. И так как число исследователей удвоилось, работа пошла гораздо быстрее. Ведь в таких условиях опасно ходить в одиночку, и прежде это сильно замедляло дело. На следующий день после прибытия Мейза профессор рассказал нам, какой политики он решил придерживаться. - Надеюсь, обойдется без недоразумений, - сказал он, слегка хмурясь. - Что до меня, то пусть ходят, где хотят, и снимают, сколько хотят, только бы ничего не брали и не вернулись со своими снимками на Землю раньше нас. - Не представляю себе, как ми им можем помешать, - возразил Эштон. - Видите ли, я думал избежать этого, но пришлось сделать заявку на "Пятерку". Вчера вечером я радировал на Ганимед, и сейчас моя заявка, наверно, уже в Гааге. - Но ведь заявки на астрономические тела не регистрируются. Мне казалось, этот вопрос был решен еще в прошлом веке, в связи с Луной. Профессор лукаво улыбнулся. - Вы забываете, речь идет не об астрономическом теле. В моей заявке речь идет о спасенном имуществе, и я сделал ее от имени Всемирной организации наук. Если Мейз что-нибудь увезет с "Пятерки", это будет кража у ВОН. Завтра я очень мягко растолкую мистеру Мейзу, как обстоит дело, пока его еще не осенила какая-нибудь блестящая идея. Странно было думать о Пятом спутнике как О спасенном имуществе, и я заранее представлял себе, какие юридические споры разгорятся, когда мы вернемся домой. Но пока что ход профессора обеспечил нам определенные права, поэтому Мейз поостережется собирать сувениры - так мы оптимистически считали. С помощью разных уловок я добился того, что несколько раз меня назначали напарником Мериэн, когда мы отправлялись обследовать "Пятерку". Мейз явно не имел ничего против этого, да и с чего бы ему возражать: космический скафандр - самая надежная охрана для молодой девушки, черт бы его побрал. Разумеется, при первой возможности я сводил ее в галерею искусств и показал свою находку. Мериэн долго смотрела на статую, освещенную лучом моего фонаря. - Как это прекрасно, - молвила она наконец. - И только представить себе, что она миллионы лет ждала здесь в темноте! Но ее надо как-то назвать. - Уже. Я назвал статую "Посланник". - Почему? - Понимаете, для меня это в самом деле посланник или гонец, если хотите, который донес до нас весть из прошлого. Ваятели знали, что рано или поздно кто-нибудь явится. - Пожалуй, вы правы. Посланник. Действительно, совсем неплохо. В этом есть что- то благородное. И в то же время очень грустное. Вам не кажется? Я убедился, что Мериэн очень умная женщина. Просто удивительно, как хорошо она меня понимала, с каким интересом рассматривала все, что я ей показывал. Но "Посланник" поразил ее воображение сильнее всего, она снова и снова возвращалась к нему. - Знаете, Джек, - сказала она (кажется, на следующий день после того, как Мейз приходил посмотреть статую, - вы должны привезти это изваяние на Землю. Представляете себе, какая будет сенсация! Я вздохнул. - Профессор был бы рад, но в ней не меньше тонны. Горючего не хватит. Придется ей подождать до следующего раза. На лице Мериэн отразилось удивление. - Но ведь здесь предметы ничего не весят, - возразила она. - Это совсем другое, - объяснил я. - Есть вес, и есть инерция. Инерция... Ну да неважно. Так или иначе, мы не можем увезти статую. Капитан Сирл наотрез отказывается. - Как жаль, - сказала Мериэн. Я вспомнил этот разговор только вечером накануне нашего отлета. Целый день мы трудились как заведенные, укладывая снаряжение (разумеется, часть мы оставили для будущих экспедиций). Все пленки были израсходованы. Как объявил Чарли Эштон, попадись нам теперь живой юпитерианин, мы не смогли бы запечатлеть этот факт. По-моему, каждый из нас жаждал хотя бы небольшой передышки, чтобы на свободе разобраться в своих впечатлениях и прийти в себя от лобового столкновения с чужой культурой. Корабль Мейза "Генри Люс" был тоже почти готов к отлету. Мы условились стартовать одновременно; это как нельзя лучше устраивало профессора - он не хотел бы оставлять Мейза на "Пятерке" одного. Итак, все было готово, но тут, просматривая наши записи, я вдруг обнаружил, что не хватает шести экспонированных пленок. Тех, на которые мы сняли надписи в Храме искусств. Поразмыслив, я вспомнил, что эти пленки были вручены мне и что я аккуратно положил их на карниз в Храме, с тем чтобы забрать позже. Старт еще не скоро, профессор и Эштон, наверстывая упущенное, крепко спят, почему бы мне не сбегать потихоньку за пленками? Я знал, что за пропажу мне намылят голову, а тут каких-нибудь полчаса - и все будет в порядке. И я отправился я Храм искусств, на всякий случай предупредив Билла. Прожектор, конечно, был убран, и внутри "Пятерки" царила гнетущая темнота. Но я оставил у входа сигнальный фонарь, прыгнул и падал, пока не увидел, что пора прервать свободное падение. Десять минут спустя я уже держал в руках забытые пленки. Желание еще раз проститься с "Посланником" было только естественным. Кто знает, сколько лет пройдет, прежде чем я увижу его вновь, а этот спокойно-загадочный образ притягивал меня. К сожалению, притягивал он не только меня. Пьедестал был пуст, статуя исчезла. Конечно, я мог незаметно вернуться и никому ничего не говорить во избежание неприятных объяснений. Но я был так взбешен, что меньше всего думал об осторожности. Возвратившись на корабль, я тотчас разбудил профессора и доложил ему о случившемся. Он сел на койке, протирая глаза, и произнес по адресу мистера Мейза и его спутников несколько слов, которых здесь лучше не воспроизводить. - Одного не понимаю, - недоумевал Сирл, - как они ее вытащили. А может быть, не вытащили? Мы должны были заметить их. - Там столько укромных уголков. А потом улучили минуту, когда никого из нас не было поблизости, и вынесли ее. Не так-то просто это было сделать, даже при здешнем тяготении, - В голосе Эрика Фултона звучало явное восхищение. - Сейчас не время обсуждать их уловки, - рявкнул профессор. - У нас есть пять часов на то, чтобы придумать какой-нибудь план. Раньше они не взлетят, ведь мы только что прошли точку противостояния с Ганимедом. Я не ошибаюсь, Кингсли? - Нет, лучше всего стартовать, когда мы окажемся по ту сторону Юпитера, - всякая другая траектория полета потребует слишком много горючего. - Отлично. Значит, мы располагаем временем. У кого есть предложения? Теперь, задним числом, мне иногда кажется, что мы поступили несколько странно и не совсем так, как приличествует цивилизованным людям. Всего два-три месяца назад нам и в голову не пришло бы ничего похожего. Но мы предельно устали, и мы страшно рассердились, и к тому же вдалеке от остального человечества все выглядело как-то иначе. Закон отсутствовал, оставалось только самим вершить правосудие... - Можем мы помешать им взлететь? Например, повредить их двигатель? - спросил Билл. Сирл наотрез отверг эту идею. - Всему есть предел, - сказал он, - Не говоря уже о том, что Дон Гопкинс мой друг. Он мае никогда не простит, если я выведу из строя его корабль. Особенно если потом окажется, что поломку нельзя исправить. - Украдем горючее, - лаконично посоветовал Грувс. - Правильно! Видите, иллюминаторы темные, значит, все спят. Подключайся и откачивай. - Прекрасная мысль! - вмешался я. - Но до их ракеты два километра. Какой у нас трубопровод? Сто метров наберется? На мои слова не обратили ни малейшего внимания; все продолжали обсуждать идею Грувса. За пять минут технические вопросы были решены, оставалось только надеть скафандры и приступить к работе. Записываясь в экспедицию профессора Форстера, я не подозревал, что когда-нибудь окажусь в роли африканского носильщика из древнего приключенческого романа и буду таскать груз на голове. И какой груз - одну шестую часть космического корабля! (От профессора Форстера, при его росте, проку было немного.) На Пятом спутнике корабль с полупустыми баками весил около двухсот килограммов. Мы подлезли под него, поднатужились - и оторвали его от площадки. Конечно, оторвали не сразу, ведь масса корабля оставалась неизменной. Затем мы потащили его вперед. Все это оказалось несколько сложнее, чем мы думали, и идти пришлось довольно долго. Но вот наконец второй корабль стоит рядом с первым. На "Генри Люсе" ничего не заметили, экипаж крепко спал, полагая, что и мы спим не менее крепко. Я слегка запыхался, но радовался, как школьник, когда Сирл и Фултон вытащили из нашего воздушного шлюза трубопровод и тихонько подсоединили его к бакам "Генри Люса". - Прелесть этого плана в том, - объяснил мне Грувс, - что они не могут нам помешать, для этого надо выйти и отсоединить трубопровод. Мы выкачаем все за пять минут, а им нужно две с половиной минуты только на то, чтобы надеть скафандры. Вдруг мне стало очень страшно. - А если они запустят двигатели и попытаются взлететь? - Тогда от нас всех останется мокрое место. Да нет, сперва они выйдут проверить, в чем дело. Ага, насосы заработали. Трубопровод напрягся, как пожарный рукав под давлением, - значит, горючее начало поступать в наши баки. Мне казалось, что вот-вот иллюминаторы "Генри Люса" озарятся светом и ошеломленный экипаж выскочит наружу, и я даже разочаровался, когда этого ее произошло. Видно, крепко они спали, если даже не ощутили вибрации от работающих насосов. Но вот перекачка закончена, Сирл и Фултои осторожно убрали трубопровод и уложили его в шлюз. Все обошлось, и вид у нас был довольно глупый. - Ну? - спросили мы у профессора. - Вернемся на корабль, - ответил он, поразмыслив. Мы сняли скафандры, кое-как, втиснулись в рубку, и профессор, сев к передатчику, отбил на ключе сигнал тревога. После этого оставалось подождать несколько секунд, пока сработает автомат на корабле соседей. Ожил телевизор, на нас испуганно глядел Мейз. - А, Форстер! - буркнул он. - Что случилось? - У нас - ничего, - ответил профессор бесстрастно. - А вот вы кое-что потеряли. Поглядите на топливомер. Экран опустел, а из динамика вырвались нестройные возгласы. Но вот опять показался Мейз - злой и не на шутку встревоженный. - В чем дело? - сердито рявкнул он. - Вы к этому причастны? Профессор дал ему покипеть, потом наконец ответил: - Мне кажется, будет лучше, если вы придете к нам для переговоров. Тем более что идти вам недалеко. Мейз слегка опешил, но тут же отчеканил: - И приду! Экран опять опустел. - Придется ему пойти на попятный! - злорадно сказал Билл. - Другого выхода у него нет! - Не так все это просто, - охладил его Фултон. - Если бы Мейз захотел, он не стал бы даже разговаривать с нами, а вызвал бы по радио заправщика с Ганимеда. - А что ему это даст? Он потеряет несколько дней и уйму денег. - Зато у него останется статуя. А деньги он верн°т через суд. Вспыхнула сигнальная лампочка шлюза, и в рубку втиснулся Мейз. Судя до его лицу, он успел все взвесить по дороге и настроился на мирный лад. - Ну-ну, - начал он добродушно. - Зачем вы затеяли всю эту чепуху? - Вы отлично знаете зачем, - холодно ответил профессор. - Я же прямо объяснил вам, что с "Пятерки" ничего вывозить нельзя. Вы присвоили имущество, которое вам не принадлежит. - Но послушайте! Кому оно принадлежит? Не станете же вы утверждать, что на этой планете все - ваша личная собственность? - Это не планета - это корабль, а значит, тут приложим закон о спасенном имуществе. - Весьма спорный вопрос. Вы не думаете, что лучше подождать, когда ваши претензии подтвердит суд? Профессор держался весьма вежливо, но я видел, что это стоит ему огромных усилий. - Вот что, мистер Мейз, - произнес он с зловещим спокойствием. - Вы забрали самую важную из сделанных нами находок. Я могу в какой-то мере извинить ваш поступок, так как вам не понять археолога, вроде меня, и вы не отдаете себе отчета в том, что сделали. Верните статую, мы перекачаем вам горючее и забудем о случившемся. Мейз задумчиво потер подбородок. - Не понимаю, почему столько шума из-за какой-то статуи, ведь здесь много всякого добра. И вот тут-то профессор допустил промах. - Вы рассуждаете, словно человек, который украл из Лувра "Мону Лизу" и полагает, что ее никто не хватится, раз кругом висит еще столько картин! Эта статуя настолько уникальна, что никакое произведение искусства на Земле не идет с ней в сравнение. Вот почему она должна быть возвращена. Когда торгуешься, нельзя показывать, насколько ты заинтересован в заключении сделки. Я сразу заметил алчный огонек в глазах Мейза и сказал себе: "Ага! Он заартачится". Вспомнились слова Фултона насчет заправщика с Ганимеда. - Дайте мне полчаса на размышление, - сказал Мейз, поворачиваясь к выходу. - Пожалуйста, - сухо ответил профессор. - Но только полчаса, ни минуты больше. Мейз все-таки был далеко не глуп: не прошло и пяти минут, как его антенна медленно повернулась и нацелилась на Ганимед. Конечно, мы попытались перехватить разговор, но он работал с засекречивателем. Эти газетчики, как видно, не очень доверяют друг другу. Ответ был передан через несколько минут и тоже засекречен. В ожидании дальнейших событий мы снова устроили военный совет. Профессор дошел до той стадии, когда человек идет напролом, ни с чем не считаясь. Сознание своей ошибки только прибавило ему ярости. Очевидно, Мейз чего-то опасался, потому что вернулся он с подкреплением. Его сопровождал пилот Дональд Гопкинс, который явно чувствовал себя неловко. - Все улажено, профессор, - сообщил Мейз с торжеством. - На худой конец я смогу вернуться без вашей помощи, хотя это займет немного больше времени. Но я не отрицаю, что лучше договориться, это сбережет и время, и деньги. Вот мое последнее слово: вы возвращаете горючее, а я отдаю вам все остальные... э-э... сувениры, которые собрал. Но "Мона Лиза" остается у меня, даже если я из-за этого смогу попасть на Ганимед только на следующей неделе. Сперва профессор изрек некоторое число проклятий, которые принято называть космическими, хотя, честное слово, они мало чем отличаются от земной ругани. Облегчив душу, он заговорил с недоброй учтивостью: - Любезный мистер Мейз, вы отъявленный мошенник, и, следовательно, я не обязан с вами церемониться. Я готов применять силу, закон меня оправдает. Мы заняли стратегические позиции у двери. На лице Мейза отразилась легкая тревога, совсем легкая. - Оставьте эту мелодраму, - надменно произнес он. - Сейчас двадцать первый век, а не тысяча восьмисотые годы, и здесь не Дикий Запад. - Дикий Запад - это - тысяча восемьсот восьмидесятые годы, - поправил его педантичный Билл. - Считайте себя арестованным, а мы пока решим, как поступить, - продолжал профессор. - Мистер Сирл, проводите его в кабину Б. Мейз с нервным смешком прижался спиной к стене. - Полно, профессор, это ребячество! Вы не можете задерживать меня против моей вопи. - Он взглянул на капитана "Генри Люса", ища у него поддержки. Дональд Гопкинс стряхнул с кителя незримую пылинку. - Я не желаю вмешиваться во всякие свары, - произнес он в пространство. Мейз злобно посмотрел на своего пилота и нехотя сдался. Мы снабдили его книгами и заперли. Как только Мейза увели, профессор обратился к Гопкинсу, который завистливо глядел на наши топливомеры. - Я не ошибусь, капитан, - вежливо сказал он, - если предположу, что вы не желаете быть соучастником махинаций вашего нанимателя. - Я нейтрален. Мое дело - привести корабль сюда и обратно на Землю. Вы уж сами разбирайтесь. - Спасибо. Мне кажется, мы друг друга отлично понимаем. Может быть, вы вернетесь на свой корабль и объясните ситуацию. Мы свяжемся с вами через несколько минут. Капитан Гопкинс небрежной похожей направился к выходу. У двери он повернулся к Сирлу. - Кстати, Кингсли, - бросил он. - Вы не думали о пытках? Будьте добры, известите меня, если решите к ним прибегнуть, - у меня есть кое- какие забавные идеи. С этими словами он вышел, оставив нас с нашим заложником. Насколько я понимаю, профессор рассчитывал на прямой обмен. Но он не учел одной вещи, а именно характера Мериэн. - Поделом Рэндольфу, - сказала она. - А впрочем, какая разница? На вашем корабле ему ничуть не хуже, чем у нас, и вы ничего не посмеете с ним сделать. Сообщите мне, когда он вам надоест. Тупик! Мы явно перемудрили и ровным счетом ничего не добились. Мейз был в наших руках, но это нам ничего не дало. Профессор мрачно смотрел в иллюминатор, повернувшись к нам спиной. Исполинский диск Юпитера словно опирался краем на горизонт, закрыв собой почти все небо. - Нужно ее убедить, что мы не шутим, - сказал Форстер. Он повернулся ко мне, - Как по-вашему, она по-настоящему любит этого мерзавца? - Гм... Кажется, да. Да, конечно. Профессор задумался. Потом он обратился к Сирлу: - Пойдемте ко мне. Я хочу с вами кое-что обсудить. Они отсутствовали довольно долго, когда же вернулись, на лицах обоих отражалось злорадное предвкушение чего-то, а профессор держал в руке лист бумаги, исписанный цифрами. Подойдя к передатчику, он вызвал "Генри Люса". - Слушаю. - Судя по тому, как быстро ответила Мериэн, она ждала нашего вызова. - Ну как, решили дать отбой? А то ведь это уже становится скучным. Профессор сурово посмотрел на нее. - Мисс Митчелл, - сказал он, - Вы, очевидно, не приняли наши слова всерьез. Поэтому я решил показать вам... гм... что мы не шутим. Я поставлю вашего шефа в такое положение, что ему очень захочется, чтобы вы поскорее его выручили. - В самом деле? - бесстрастно осведомилась Мериэн, однако мне показалось, что я уловил в ее голосе оттенок тревоги. - Наверно, вы не очень разбираетесь в небесной механике, - продолжал профессор елейным голосом. - Я угадал? Жаль, жаль. Впрочем, ваш пилот подтвердит вам все, что я сейчас скажу. Верно, мистер Гопкинс? - Валяйте, - донесся сугубо нейтральный голос. - Слушайте внимательно, мисс Митчелл. Позвольте сначала напомнить вам, что ваше положение на этом спутнике не совсем обычно, даже опасно. Достаточно выглянуть в иллюминатор, чтобы убедиться... Юпитер совсем рядом. Нужно ли напоминать вам, что поле тяготения Юпитера намного превосходит гравитацию остальных планет? Вам понятно все это? - Да, - подтвердила Мериэн уже не так хладнокровно. - Продолжайте. - Отлично. Наш мирок совершает полный оборот вокруг Юпитера за двенадцать часов. Так вот, согласно известно "теореме" телу, падающему с орбиты, нужно ноль целых сто семьдесят семь тысячных периода, чтобы достичь центра сил притяжения. Другими словами, тело, падающее отсюда на Юпитер, достигнет центра планеты приблизительно через два часа семь минут. Капитан Гопкинс, несомненно, может вам это подтвердить. После некоторой паузы мы услышали голос Гопкинса: - Я, конечно, не могу поручиться за абсолютную точность приведенных цифр, но думаю, что все верно. Вели и есть ошибка, то небольшая. - Превосходно, - продолжал профессор. - Вы, разумеется, понимаете, - он добродушно усмехнулся, - что падение к центру планеты - случай чисто теоретический. Если в самом деле бросить здесь какой-нибудь предмет, он достигнет верхних слоев атмосферы Юпитера немного быстрее. Я надеюсь, вам не скучно меня слушать? - Нет, - ответила Мериэн очень тихо. - Чудесно. Тем более что капитан Сирл рассчитал для меня, сколько же на самом деле продлится падение. Получается час тридцать пять минут, с возможной ошибкой в две-три минуты. Гарантировать абсолютную точность мы не можем, ха-ха! Вы, несомненно, заметили, что поле тяготения нашего спутника чрезвычайно мало. Вторая космическая скорость составляет здесь всего около десяти метров в секунду. Бросьте какой-нибудь предмет с такой скоростью, и он больше сюда не вернется. Верно, мистер Гопкинс? - Совершенно верно. - А теперь перейдем к делу. Сейчас мы думаем вывести мистера Мейза на прогулку. Как только он окажется точно под Юпитером, мы снимем с его скафандра реактивные пистолеты и... э... придадим мистеру Мейзу некое ускорение. Мы охотно догоним его на нашем корабле и подберем, как только вы передадите нам украденное вами имущество. Из моего объяснения вы, конечно, поняли, что время играет тут очень важную роль. Час тридцать пять минут - удивительно короткий срок, не так ли? - Профессор! - ахнул я. - Вы этого не сделаете? - Помолчите! - рявкнул он. - Итак, мисс Митчелл, что вы на это скажете? Лицо Мериэн отразило ужас, смешанный с недоверием. - Это попросту блеф! - воскликнула она. - Я не верю, что вы это сделаете! Команда не позволит вам! Профессор вздохнул. - Очень жаль. Капитан Сирл, мистер Грувс, пожалуйста, сходите за арестованным и выполняйте мои указания. - Есть, сэр, - торжественно ответил Сирл. Мейз явно был испуган, но не думал уступать. - Что вы еще задумали? - спросил он, когда ему дали его скафандр. Сирл забрал его реактивные пистолеты. - Одевайтесь - распорядился он. - Мы идем гулять. Только теперь я сообразил, что задумал профессор. Конечно, все это блеф, колоссальный блеф, он не бросит Мейза на Юпитер. Да если бы и захотел бросить, Сирл и Грувс на это не пойдут. Но ведь Мериэн раскусит обман, и мы сядем в лужу. Убежать Мейз не мог; без реактивных пистолетов он был беспомощен. Сопровождающие взяли его под руки и потащили, будто привязной аэростат. Они тащили его к горизонту - и к Юпитеру. Я посмотрел на соседний корабль и увидел, что Мериэн стоя у иллюминатора, провожает взглядом удаляющееся трио. Профессор Форстер тоже заметил это. - Надеюсь, мисс Митчелл, вы понимаете, что мои люди потащили не пустой скафандр. Позволю себе посоветовать вам вооружиться телескопом. Через минуту они скроются за горизонтом, но вы сможете увидеть мистера Мейза, когда он начнет... гм... восходить. Динамик молчал. Казалось, томительному ожиданию не будет конца. Может быть, Мериэн задумала проверить решимость профессора? Схватив бинокль, я направил его на небо над таким до нелепости близким горизонтом. И вдруг увидел крохотную вспышку света на желтом фоне исполинского диска Юпитера. Я быстро поправил фокус и различил три фигурки, поднимающиеся в космос. У меня на глазах они разделились: две притормозили ход пистолетами и начали падать обратно на "Пятерку", а третья продолжала лететь прямо к грозному небесному тепу. Я в ужасе повернулся к профессору. - Они это сделали! Я думал, что это блеф! - Мисс Митчелл, несомненно, тоже так думала - холодно ответил профессор, адресуясь к микрофону. - Надеюсь, мне не надо вам объяснять, чем грозит промедление. Кажется, я уже говорил, что падение на Юпитер с нашей орбиты длится всего девяносто пять минут. Но вообще-то хватит и сорок минут, потом будет поздно... Он сделал выразительную паузу. Динамик молчал. - А теперь - продолжал профессор, - я выключаю преемник, чтобы избежать бесполезных споров. Разговор мы возобновим, только когда вы отдадите статую... И остальные предметы, о которых мистер Мейз столь неосмотрительно проговорился. Всего хорошего. Прошло десять томительных минут. Я потерял Мейза из виду и уже спрашивал себя, не пора ли связать профессора и помчаться вдогонку за его жертвой, пока мы еще не стали убийцами. Но ведь кораблем управляют те самые люди, которые своими руками совершили преступление. Я вконец растерялся. Тут на "Генри Люсе" медленно открылся люк и показались две фигуры в скафандрах, поддерживавшие предмет наших раздоров. - Полная капитуляция. - Профессор удовлетворенно вздохнул, - Несите сюда, - распорядился он по радио. - Я открою шлюз. Он явно не торопился. Я все время поглядывал на часы - прошло уже пятнадцать минут. В воздушном шлюзе загремело, зазвенело, потом открылась дверь и вошел капитан Гопкинс. За ним следовала Мериэн, которой для полного сходства с Клитемнестрой не хватало только окровавленной секиры. Я боялся встретиться с ней взглядом, а профессор хоть бы что? Он прошел в шлюз, проверил, все ли возвращено, и вернулся, потирая руки. - Ну, так, - весело сказал он. - А теперь присаживайтесь, выпьем и забудем это неприятное недоразумение. - Вы с ума сошли! - возмущенно крикнул я, показывая на часы. - Он уже пролетел половину пути до Юпитера! Профессор Форстер поглядел на меня с осуждением. - Нетерпение - обычный порок юности, - произнес он. - Я не вижу никаких причин торопиться. Тут впервые заговорила Мериэн; по ее лицу было видно, что она не на шутку испугана. - Но ведь вы обещали, - прошептала она. Профессор внезапно сдался. Последнее слово осталось за ним, и он вовсе не хотел продлевать пытку. - Успокойтесь, мисс Митчелл, и вы, Джек, - Мейз в такой же безопасности, как и мы с вами. Его можно забрать в любую минуту. - Значит, вы мне солгали? - Ничуть. Все, что я вам говорил, - чистая правда. Только вы сделали неверный вывод. Когда я говорил вам, что тело, брошенное с нашей орбиты, упадет на Юпитер через девяносто пять минут, я - признаюсь, не без задней мысли - умолчал об одном важном условии. Надо было добавить: "Тело, находящееся в покое по отношению к Юпитеру". Ваш друг, мистер Мейз, летел по орбите вместе со спутником и с такой же скоростью, как спутник. Что-то около двадцати шести километров в секунду, мисс Митчелл. Да, мы выбросили его с "Пятерки" по направлению к Юпитеру. Но скорость, которую мы ему сообщили, - пустяк, практически он продолжает лететь по прежней орбите. Он может приблизиться к Юпитеру - капитан Сирл все это высчитал - самое большое на сто километров. В конце витка, через двенадцать часов, он будет в той самой точке, откуда стартовал, без всякой помощи с нашей стороны. Наступило долгое, очень долгое молчание. Лицо Мериэн выражало и досаду, и облегчение, и злость человека, которого обвели вокруг пальца. Наконец она повернулась к капитану Гопкинсу. - Вы, конечно, знали все это! Почему вы мне ничего не сказали? Гопкинс укоризненно посмотрел на нее. - Вы меня не спросили, - ответил он. Мы забрали Мейза через час. Он улетел всего на двадцать километров, и нам ничего не стоило отыскать его по маячку на его скафандре. Его радиофон был выведен из строя, и теперь-то я понял почему. Мейз был достаточно умен, чтобы сообразить, что ему ничего не грозит, и, если бы радио работало, он связался бы со своими и разоблачил наш обман. А впрочем, кто знает! Лично я на его месте предпочел бы дать отбой, хотя бы совершенно точно знал, что со мной ничего не случится. Сдается мне, ему там было очень одиноко... Догнав Мейза на самом малом ходу, мы втащили его внутрь. К моему удивлению, он не устроил нам никакой сцены: то ли был слишком рад вернуться в нашу уютную кабину, то ли решил, что проиграл в честном бою и не стоит таить зла на победителя. Думаю, что второе вернее. Ну вот, пожалуй, и все, если не считать, что на прощание мы еще раз натянули Мейзу нос. Ведь коммерческий груз на его корабле заметно уменьшился, значит, и горючего требовалось меньше, а излишки мы оставили себе. Это позволило - нам увезти "Посланника" на Ганимед. Разумеется, профессор выписал Мейзу чек за горючее, все было вполне законно. И еще один характерный эпизод, о котором я должен вам рассказать. В первый же день после того, как в Британском музее открылся новый отдел, я пошел туда посмотреть на "Посланника": хотелось проверить, будет ли его воздействие на меня таким же сильным в новой обстановке. (Ну так вот: это было совсем не то, но все-таки впечатление сильное, и отныне я весь музей воспринимаю как-то иначе.)- В зале было множество посетителей, и среди них я увидел Мейза и Мериэн. Кончилось тем, что мы зашли в ресторан и очень приятно провели время за столиком. Надо отдать должное Мейзу, он не злопамятен. Вот только Мериэн меня огорчила. Ей-богу, не понимаю, что она в нем находит. Артур Кларк Колыбель на орбите Перевод Л. Жданова Прежде чем мы начнем хотелось бы подчеркнуть одну вещь, которую многие, похоже, забывают. Двадцать первый век наступит не завтра - он начнется годом позже 1 января 2001 года. Хотя календари после полуночи будут отсчитывать 2000-й год, старый век продлится еще двенадцать месяцев. Каждые сто лет нам, астрономам, приходится снова и снова объяснять это, но все напрасно. Стоит в счете веков появиться двум нулям, как уже идет пир горой} Так вы хотите узнать, какое событие больше всего запомнилось мне за полвека космических исследований... Конечно, уже взяли интервью у фон Брауна? Как он поживает? Приятно слышать; я не видел его после симпозиума в Астрограде в честь его восьмидесятилетия, с тех пор он не прилетал с Луны. Что говорить, я повидал немало великих событий в истории космонавтики, начиная с запуска первого спутника. В двадцать пять лет я был вычислителем в Капустном Яру, недостаточно важная личность, чтобы присутствовать в контрольном центре, когда шел отсчет последних секунд. Но я слышал старт. Только однажды за всю жизнь я слышал звук, который поразил меня еще сильнее. (Что это было? После скажу.) Как только стало известно, что спутник вышел на орбиту, один из ведущих ученых вызвал свой "зил", и мы покатили в Волгоград отмечать событие. Сто километров одолели за то же время, за какое спутник совершил первый оборот вокруг Земли - неплохая скорость! (Кто-то подсчитал, что выпитой на следующий день водки хватило бы для запуска крошки-спутника, который конструировали американцы, но я в этом не уверен.) Большинство учебников истории утверждает, что именно тогда, 4 октября 1957 года, начался Космический Век. Я не собираюсь спорить с ними, но, по-моему, самое увлекательное было потом. Что может сравниться по драматизму с тем случаем, когда военные корабли США мчались на выручку Дмитрию Калинину и в последний миг выловили из Южной Атлантики его капсулу? А радиорепортаж Джерри Уингайта, его красочные эпитеты, на которые ни один цензор не посмел покуситься, когда он обогнул Луну и впервые увидел воочию ее обратную сторону! А всего пять лет спустя - телевизионная передача из кабины "Германа Оберта", когда корабль прилунился на плато в Заливе Радуг. Он и сейчас там стоит вечным памятником людям, которых схоронили рядом с ним... Вс° это были великие вехи на пути в космос, но вы ошибаетесь, если думаете, что я буду говорить о них. Меня больше всего поразило совсем другое. Я даже не уверен, сумею ли хорошо рассказать, а если в сумею - как вы это подадите? Ведь нового ничего не будет, газеты тогда только об этом и писали. Но большинство из них упустило самую суть, для прессы это была просто выигрышная "человечная" черточка, только и всего. Было это через двадцать лет после запуска первого спутника, вместе с другими я находился тогда та Луне. Правда, к тому времени я стал уже слишком важной персоной, чтобы заниматься наукой. Прошло больше десятка лет с тех пор, как я составлял программы для электронной машины; теперь моя задача была несколько сложнее - "программировать" людей, ведь я отвечал за проект АРЕС, готовил первую экспедицию на Марс. Стартовать, понятно, решили с Луны, там тяготение намного слабее, и для запуска нужно в пятьдесят раз меньше горючего, чем на Земле. Хотели было собирать корабли, на орбите спутника - еще меньше горючего надо для вылета, - но когда продумали все как следует, эта идея отпала. Не так-то просто устраивать в космосе заводы и мастерские; невесомость скорее мешает, чем помогает, когда вам нужно, чтобы все предметы беспрекословно слушались вас. К тому времени, в конце семидесятых годов. Первая Лунная База работала полным ходом. Химические заводы и всякие мелкие предприятия производили все для поселка. И мы решили использовать их, вместо того чтобы ценой огромных усилий и затрат сооружать в космосе новые. "Альфу" "Бету" и "Гамму" - три корабля экспедиции - собирали на дне Платона. Здесь в кольце гор простерлась, пожалуй, самая гладкая равнина этой стороны Луны, и настолько обширная, что наблюдателю, стоящему в ее центре, и не придет в голову, что он находится на дне кратера: горы скрыты далеко за горизонтом. Герметичные купола базы стояли в десяти километрах от стартовой площадки и были связаны с ней канатной дорогой; эти дороги очень нравятся туристам, но, на мой взгляд, сильно уродуют лунный пейзаж. В первые дни освоения жизнь на Луне была далеко не сладкой, мы не могли и мечтать об удобствах, которые теперь стали обычными. Центральный Купол, с его парками и озерами, тогда существовал только на ватманской бумаге; впрочем, мы все равно не смогли бы им насладиться, проект АРЕС поглощал нас всецело. Человек готовился совершить первый прыжок в большой космос; уже в ту пору мы рассматривали Луну всего лишь как предместье Земли, камень в реке, на который можно опереться и прыгнуть, куда тебе надо. Наши мысли лучше всего выразить словами Циолковского - они висели у меня в кабинете на стене, чтобы каждый мог видеть: НАША ПЛАНЕТА ЕСТЬ КОЛЫБЕЛЬ РАЗУМА. НО НЕЛЬЗЯ ВЕЧНО ЖИТЬ В КОЛЫБЕЛИ (Что вы сказали? Нет-нет, я никогда не встречался с Циолковским. В 1935 году, когда он умер, мне было всего четыре года!) После многих лет секретности было очень приятно работать рука об руку с людьми всех наций над проектом, осуществлять который помогал весь мир. Из моих четырех заместителей один был американец, другой - индиец, третий - китаец, четвертый - русский. И хотя ученые разных стран всячески старались перещеголять друг друга, это было полезное соперничество, оно только шло на благо нашему делу. Посетителям, не забывшим старые недобрые времена, я не раз с гордостью напоминал: - На Луне нет секретов. Ну так вот, я ошибался: секрет был, притом у меня под носом, в моем собственном управлении. Возможно, я бы и заподозрил что-нибудь, если бы бесчисленные детали проекта АРЕС не заслонили от меня все прочее. Теперь-то, оглядываясь назад, я вижу, что было вдоволь всевозможных намеков и признаков, но тогда я ничего не заметил. Правда, от моего внимания не ускользнуло, что Джим Хатчинс, мой молодой заместитель - американец, становится все более рассеянным, словно его что-то заботило. Раз или два пришлось даже сделать ему выговор за небольшие упущения; он обижался и заверял, что это не повторится. Хатчинс был типичный, ярко выраженный колледж-бой, каких Соединенные Штаты поставляют в изрядных количествах, очень добросовестный, хотя звезд с неба не хватал. Он уже три года был на Луне и едва ли не первым забрал с Земли свою жену, как только отменили ограничения. Я так никогда и не выяснил, каким образом он оказался замешанным в этой истории; видимо, сумел нажать тайные пружины, хотя уж его-то никак нельзя было представить себе главным действующим лицом международного заговора. Да что там международного - тут и Луна участвовала, десяток людей, вплоть до высшего начальства в Управлении Астронавтики. Мне до сих пор кажется чудом, что они сумели все сохранить в тайне. Восход солнца начался уже два дня назад по земному времени, но хотя четкие тени заметно укоротились, до лунного полудня было еще пять дней. Мы готовились провести первое статическое испытание двигателей "Альфы"; силовая установка была вся смонтирована, корпус корабля собран. Стоя на равнине, "Альфа" напоминала скорее часть нефтеперегонного комбината, чем космический корабль, но нам она казалась прекрасной, символом будущих завоеваний. Момент ответственный: еще никогда не делали таких мощных термоядерных двигателей, и, несмотря на все старания, полной уверенности не было. Если теперь что-нибудь не сработает, проект АРЕС может быть оттянут не на один год. - Отсчет времени уже начался, когда ко мне подбежал Хатчинс, бледный и озабоченный. - Мне нужно немедленно доложить на Базу, - выпалил он. - Это очень важно! - Важнее испытания? - язвительно осведомился я, сдерживая досаду. Он помялся, словно хотел мне что-то объяснить, потом коротко ответил: - Да, пожалуй. - Хорошо, - сказал я, он тотчас исчез. Я мог бы потребовать у него объяснения, но подчиненным надо доверять. Возвращаясь к центральному пульту управления, я раздраженно говорил себе, что сыт по горло этим взбалмошным юнцом, надо будет попросить, чтобы его забрали от меня. И ведь что всего удивительнее: он не меньше других волновался, как пройдет испытание, а сам вдруг умчался по канатной дороге на Базу. Пузатый цилиндр кабины уже был на полпути к следующей опоре, скользя по едва заметным тросам подобно какой-то невиданной птице. Пять минут спустя я совсем разозлился. Целая группа приборов-самописцев вдруг забастовала, пришлось отложить испытания на три часа. Я метался в контрольном центре, твердя всем и каждому (благо им некуда было от меня спастись), что у нас в Капустином Яру таких вещей не случалось. Наконец, после второй чашки кофе я слегка успокоился; и тут в динамиках прозвучал сигнал "слушайте все". Только один сигнал считался еще важнее - вой аварийных сирен. За все мои годы в Лунном поселке я дважды слышал его - и надеюсь больше никогда не услышать. Голос, который затем раздался в каждом помещении на Луне и в наушниках каждого рабочего на безмолвных равнинах, принадлежал генералу Моше Стайну, председателю Управления Астронавтики. (Тогда еще существовали всякие почетные титулы, хотя никто уже не придавал им значения.) - Я говорю из Женевы, - начал генерал Стайн, - на мою долю выпало сделать важное сообщение. Последние девять месяцев проходил ответственейший эксперимент. Мы держали его в секрете, считаясь с непосредственными участниками опыта и не желая пробуждать ненужных надежд или опасений. Вы помните, еще недавно многие специалисты вообще не верили, что человек сможет жить в космосе; и на сей раз нашлись пессимисты, они сомневались, удастся ли сделать следующий шаг в покорении вселенной. Теперь доказано, что они ошибались: разрешите представить вам Джорджа Джонатана Хатчинса, первого Уроженца Космоса. Последовал щелчок - какое-то переключение, - затем пауза, непонятные шорохи и шепот. И вдруг на всю Луну и половину Земли - звук, о котором я обещал вам рассказать, самый поразительный звук, какой мне довелось слышать за всю свою жизнь. Это был слабый плач новорожденного младенца, первого в истории человечества, который родился вне Земли! В полной тишине, воцарившейся в контрольном центре, мы поглядели сперва друг на друга, потом на корабли на сияющей равнине. Всего несколько минут назад нам казалось, что на свете нет ничего важнее их. И вот им пришлось отступить перед тем, что произошло в Медицинском Центре - и что будет в грядущих веках происходить миллиарды раз в бесчисленных мирах. Вот тогда-то, уважаемые друзья, я почувствовал, что человек действительно утвердился в космосе. Артур Кларк Созвездие Пса Перевод Л. Жданова Неистовый лай в первый миг только раздосадовал меня. Я повернулся на другой бок и сонно буркнул: - Замолчи, глупая собака. Но дремота длилась лишь долю секунды; тут же я совсем очнулся, вернулось сознание, и с ним пришел страх. Страх одиночества, страх безумия. Я боялся открыть глаза, боялся увидеть. Рассудок говорил мне, что еще ни одна собака не ступала на поверхность этого мира, что между мной и Лайкой - четверть миллиона миль в пространстве, больше того - пять лет во времени. - Тебе приснилось, - сердито сказал я себе. - Не будь идиотом, открой, глаза! Крашеные стены - вот все, что ты увидишь. Разумеется, так и было. Крохотная кабина пуста, дверь плотно затворена. Я был наедине со своими воспоминаниями, во власти неясной печали, которая часто овладевает человеком, когда яркий сон сменяется тусклой действительностью. Ощущение утраты было настолько горьким, что хотелось снова уснуть. Хорошо, что я устоял: в тот миг сон был равносилен смерти. Но я не подозревал этого еще пять секунд - целую вечность, которую я провел на Земле, ища утешения в прошлом. Откуда взялась Лайка, так и не удалось установить, хотя сотрудники обсерватории расспрашивали знакомых, а я поместил несколько объявлений в газетах Пасадены. Я нашел ее - одинокий, брошенный комок шерсти - на обочине шоссе летним вечером, направляясь в Паломар. Я не любил собак, вообще не любил животных, но нельзя же бросить беспомощное маленькое существо на произвол судьбы, которую олицетворяли стремительные автомашины. Подавляя отвращение и жалея, что нет перчаток, я подобрал ее и затолкал в багажник. Мне вовсе не хотелось рисковать обивкой моей новенькой машины, а в багажнике собака, как мне казалось, не могла натворить большой беды. Я ошибся. Остановив машину возле "Монастыря" (жилой дом для астрономов, где мне предстояло провести следующую неделю), я без особого восторга изучил свою находку. Сперва- то я думал отдать щенка сторожу, но тут песик заскулил и открыл глаза. Он смотрел так беспомощно, так доверчиво... Словом, я передумал. После я иногда жалел об этом, правда, недолго. Я и не подозревал, сколько хлопот может доставить подрастающий пес, намеренно и нечаянно. Счета за чистку и починку росли; особенно страдали мои носки и "Астрофизический журнал". Но в конце концов Лайка научилась вести себя и дома, и в обсерватории; мне кажется, из всех собак только она одна побывала внутри купола, где помещался двухсотдюймовый телескоп. Там она могла часами тихо лежать в укромном уголке, а я занимался наладкой в своей клетушке; ей достаточно было слышать мой голос. Другие астрономы не меньше моего привязались к ней (имя "Лайка" предложил наш физик, старик Андерсон), но с самого начала она была моей собакой и больше никого не слушалась. Да и мне она не всегда подчинялась. Это было великолепное животное, почти чистокровная восточноевропейская овчарка. Видимо, из-за этого "почти" ее и бросали. (До сих пор злюсь, как вспомню, а может быть, это зря, ведь я не знаю, как было дело.) Если не считать двух темных пятен над глазами, она была дымчато-серой, с мягкой, шелковистой шерстью. Когда уши торчали, ока казалась необычайно умной и внимательной. Обсуждая с коллегами типы спектров или эволюцию звезд, я готов был поверять, что Лайка следит за нашей беседой. Я по сей день не могу понять, почему она так привязалась ко мне; даже среди людей у меня друзей очень мало. И, однако, когда я после долгого отсутствия возвращался в обсерваторию, она выходила из себя от восторга, прыгала на задних лапах, опираясь передними на мои плечи (она шутя дотягивалась до них), и радостный визг совсем не вязался с могучим ростом Лайки. Уж я старался не уезжать надолго; в дальние путешествия нельзя было взять с собой собаку, но в коротких поездках она почти всегда меня сопровождала. Лайка была со мной и в тот раз, когда я поехал на север, чтобы участвовать в этом злополучном семинаре в Беркли. Нас приютили мои друзья по университету. При всей их учтивости было очевидно, что их не радует присутствие в доме такого чудовища. Я заверил хозяев, что Лайка ведет себя безупречно; с большой неохотой они разрешили мне держать ее в комнате. - Сегодня ночью вы можете не бояться грабителей, - сказал я. - В Беркли грабителей нет, - последовал ответ. Но среди ночи мне на миг почудилось, что они ошиблись. Меня разбудил яростный визгливый лай, я слышал от Лайки такое только раз - когда она впервые увидела корову и не могла понять, что это такое. Бранясь, я сбросил одеяло и нырнул во мрак незнакомого дома. Главное - утихомирить Лайку, не дать ей разбудить хозяев, если только я не опоздал. Грабитель, конечно ж, давно удрал. Я от души надеялся, что это так... Несколько секунд я стоял возле выключателя на лестничной площадке. Зажигать или не зажигать? Наконец, я рявкнул: "Молчи, Лайка!" - и нажал кнопку; холл внизу озарился ярким светом. Лайка неистово скреблась в дверь и продолжала визгливо лаять. - Если тебе надо погулять, - сердито сказал я, - вовсе не обязательно поднимать такой шум! Я спустился, отодвинул задвижку, и собака ракетой вырвалась наружу. Было тихо, безветренно, лунный серп боролся с сан-францисским туманом. Стоя в светлой мгле, я смотрел через залив на огни города и ждал Лайку, чтобы отчитать ее по заслугам. Я все еще ждал, когда - во второй раз в двадцатом столетии - пробудились от спячки здешние подземные силы. Как ни странно, я не испугался, во всяком случае, в первый миг. Помню, прежде чем я осознал угрозу, две мысли мелькнули у меня в голове. "Уж эти геофизики, - сказал я себе, - могли бы хоть как-то предупредить нас". И удивился: "Вот не думал, что от землетрясения такой шум!". Почти одновременно до меня дошло, что толчок незаурядный. О том, что было дальше, предпочитаю не вспоминать. Только на следующий день спасателям удалось увезти меня: я отказывался расстаться с Лайкой. Глядя на рухнувший дом, в котором лежали тела моих друзей, я знал, что обязан ей жизнью. Но разве можно было требовать от пилотов вертолета, чтобы они это понимали? Не упрекну их и за то, что они сочли меня обезумевшим, ведь столько несчастных бродило среди обломков и пожарищ. С той поры мы разлучались разве что на несколько часов. Мне говорили - и я охотно верю этому, - что я все меньше и меньше интересовался обществом людей, хотя и не стал отшельником или мизантропом. Звезды и Лайка заполняли все мое рабочее время и досуг. Мы подолгу гуляли вместе по горам, это было самое счастливое время моей жизни. И лишь одно облако омрачало горизонт: я знал, в отличие от Лайки, что счастью скоро придет конец. Переброска готовилась уже больше десяти лет. Еще в шестидесятых годах было признано, что Земля - неподходящее место для астрономической обсерватории. На Луне даже малогабаритные навигационные приборы намного превзошли возможности всех телескопов, которые глядели в космос сквозь мрак и мглу земной атмосферы. Исчерпалась история. Маунт-Вильсон. Паломара. Гринвича и других славных обсерватории. Для обучения они еще годились, но границы исследования надо было переносить в космос. И я должен переехать. Мне уже предложили должность заместителя директора обсерватории Фарсайда. В несколько месяцев я решу проблемы, над которыми бился много лет. За пределами атмосферы я узнаю, что значит быть слепым, который вдруг обрел зрение. Конечно, нечего было и говорить о том, чтобы взять с собой Лайку. На Луну допускались только подопытные животные; наверное, пройдет еще не один десяток лет, прежде чем можно будет заводить там любимцев, да и то понадобится целое состояние, чтобы доставить их туда и прокормить. Я подсчитал, что моего - совсем неплохого - жалованья никак не хватит: Лайка привыкла съедать два фунта мяса В день. Выбор был предельно прост. Я мог остаться на Земле, отказавшись от ученой карьеры. Или отправиться на Луну, отказавшись от Лайки. В конечном счете, она была всего лишь собака. Десяток лет и Лайка умрет; к этому времени я могу достичь зенита своей ученой карьеры. Ни один здравомыслящий человек не стал бы колебаться, все же я колебался, и если вы до сих пор не поняли, почему, то никакие мои слова не помогут. Приговор был вынесен заочно. До последней недели я не мог решить, как поступить с Лайкой. И когда доктор Андерсон вызвался присмотреть за ней, я вяло согласился, забыв даже как следует поблагодарить. Старый физик и его жена с первого дня полюбили Лайку; боюсь, я показался им человеком бесчувственным и бессердечным. А ведь было как раз наоборот. Мы в последний раз прошли с ней вместе по холмам, затем я молча вручил собаку Андерсонам и больше ее не видел. Вылет задержался почти на сутки, ждали, пока уймется сильное магнитное возмущение, да и то активность поясов Ван-Аллена была настолько велика, что мы выходили через "трубу" над Северным полюсом. Невесомость всегда неприятна, а в придачу мы все осовели от антирадиационных медикаментов. Когда я снова стал интересоваться окружающим, корабль был уже над Фарсайдом; не увидел я, как Земля ныряет за горизонт. Да я и не очень-то жалел об этом, мне тогда совсем не хотелось вспоминать прошлое, я предпочитал думать только о будущем. Меня преследовало чувство вины: я покинул существо, которое меня любило, верило в меня. Чем я лучше тех, кто бросил щенка на обочине пыльного Паломаросого шоссе? Весть о том, что она умерла, пришла через месяц. И никакой видимой причины, Андерсоны делали для нее все, и они сильно горевали. Просто Лайке не хотелось жить. Несколько дней я сам думал о смерти, но труд - великое лекарство, а моя программа развивалась полным ходом. Забыть Лайку я не мог, но постепенно воспоминания перестали причинять боль. Почему же они с такой силой вернулись теперь, пять лет спустя, на обратной стороне Луны? - Я пытался понять, в чем дело; вдруг все здание вздрогнуло, точно от могучего удара. Дальше я действовал не размышляя, руки сами закрыли гермошлем аварийного скафандра, когда опоры подались и стена распахнулась, выпустив на волю взвизгнувший воздух. Благодаря тому, что я автоматически нажал кнопку Общей тревоги, мы потеряли всего двоих, хотя толчок - самый сильный из всех, зарегистрированных на Фарсайде, - разрушил все три герметических купола обсерватории. Нужно ли говорить, что я не верю в сверхъестественные силы. Все, что произошло, объясняется рационально, нужно лишь немного разбираться в психологии. Во время второго Сан-францисского землетрясения Лайка была не единственной собакой, которая почуяла близкую беду; известно много случаев. И когда мое недремлющее подсознание уловило первые, слабые вибрации в недрах Луны, настороженный воспоминаниями рассудок тотчас отозвался. Человеческий разум избирает необычные и хитроумные пути, он знал, какой сигнал быстрее всего дойдет до меня. Вот и все, конечно, можно сказать, что в обоих случаях меня разбудила Лайка, но тут и не пахнет мистикой, не было никакого чудесного зова через бездну, которой ни человеку, ни собаке не дано преодолеть. В чем, в чем, а уж в этом я уверен. И все-таки случается, я просыпаюсь в лунном безмолвии, мечтая, чтобы сон продлился несколько секунд, чтобы я еще раз мог заглянуть в эти ясные карие глаза, исполненные бескорыстной, чистой любви, равной которой я не нашел нигде - ни на Луне, ни в других мирах. Артур Кларк До Эдема Перевод Л. Жданова - Похоже, что здесь дорога кончается, - сказал Джерри Гарфилд, выключая моторы. Тихо вздохнув, насосы смолкли, и разведочный вездеход "Бродячий драндулет", лишившись воздушной подушки, лег на острые камни Гесперийского плато. Дальше пути не было. Ни насосы, ни гусеницы не помогли бы "Р-5" (как официально назывался "Драндулет") одолеть выросший впереди эскарп. До Южного полюса Венеры оставалось всего тридцать миль, но с таким же успехом он мог находиться на другой планете. Хочешь не хочешь, надо возвращаться, снова идти все эти четыреста миль среди чудовищного ландшафта. День был на диво ясный, видимость почти тысяча ярдов. Не требовалось никакого радара, чтобы следить за утесами, вырастающими на пути вездехода; на этот раз их было видно невооруженным глазом. Сквозь пелену туч, которая не разрывалась уже много миллионов лет, просачивался зеленый свет, будто в подводном царстве; к тому же вдали все расплывалось во мгле. Так и казалось порой, что вездеход скользит над морским дном, и Джерри то и дело удились вверху, над головой, плывущие рыбины. - Связаться с кораблем и передать, что возвращаемся? - спросил он. - Погодите, - сказал доктор Хатчинс. - Надо подумать. Джерри взглянул на третьего члена экипажа, надеясь на поддержку. Напрасно. Коулмен такой же одержимый, как Хатчинс. Как бы неистово они ни спорили между собой, оба оставались учеными, то есть - с точки зрения рассудительного инженера-штурмана - людьми, которые не всегда способны отвечать за свои поступки. И однако, если Коулу и Хатчу втемяшится в голову продолжать путь, ему останется только выполнять приказ, записав свой протест... Хатчинс прошелся по тесной кабине, изучая карты и приборы. Потом направил прожектор вездехода на скальную стенку и стал внимательно разглядывать ее в бинокль. "Не может быть, чтобы он потребовал от меня штурмовать эту скалу, - подумал Джерри. - "Р-5", как-никак, всего лишь вездеход, а не горный козел". Вдруг Хатчинс что-то увидел. На миг задержав дыхание, он затем шумно выдохнул и повернулся к Коулмену. - Посмотрите! - Его голос дрожал от волнения. - Чуть левее черного пятна! Что это, по-вашему? Он передал Коулмену бинокль; теперь тот замер, всматриваясь. - Черт возьми, - вымолвил он наконец. - Вы были правы. На Венере есть реки. Это след высохшего водопада. - Учтите, за вами обед в "Бель Гурмете", как только вернемся в Кембридж. С шампанским! - Запомню, не бойтесь. Да за такое открытие не только что обед!.. И все-таки ваши теории любой назовет сумасбродными. - Стоп, стоп, - вмешался Джерри. - Какие еще тут реки-водопады? Каждый знает, что их на Венере нет и не может быть. В здешней бане такая жарища, пары никогда не сгущаются... - Вы давно глядели на термометр? - вкрадчиво спросил Хатчинс. - Тут только успевай вездеходом управлять! - Тогда позвольте сообщить вам одну новость: сейчас около двухсот тридцати, а температура продолжает падать. По Фаренгейту точка кипения - двести двенадцать градусов. Не забывайте, мы почти у Полюса, сейчас зима, и мы на высоте шестидесяти тысяч футов над равниной. Все вместе взятое дает такой скачок, что если похолодает еще на несколько градусов, польет дождь. Кипящий, но все-таки дождь, вода, а не пар. А это, сколько бы Джордж ни упирался, совершенно меняет наше представление о Венере. - Почему? - спросил Джерри, хотя он уже и сам догадался. - Где есть вода, может быть жизнь. Мы излишне поторопились назвать Венеру бесплодной только потому, что средняя температура на поверхности превышает пятьсот градусов. Уже тут намного холоднее - вот почему я так рвусь к Полюсу. Здесь, в горах, есть озера, и я хочу взглянуть на них. - Но ведь кипящая вода! - возразил Коулмен. - В ней ничто не может жить. - На Земле есть водоросли, живут. И разве исследование планет не научило нас: везде, где только может возникнуть жизнь, она возникает. Пожалуйста, возможность, пусть единственная, налицо. - Хотелось бы проверить вашу теорию. Но вы же видите: по этой скале не подняться. - На вездеходе не подняться, верно. Но влезть самим по стенке вполне можно, даже в термокостюмах. Нам всего-то надо пройти несколько миль к полюсу. Главное - эту стенку одолеть, дальше местность ровная, это видно по радарным картам. Думаю, уложимся в... ну, от силы в двенадцать часов. Как будто мы не ходили дольше, и в куда более сложных условиях. Это верно. Одежда, которая надежно защищает человека на равнинах Венеры, и подавно годится здесь, где температура всего на сотню градусов выше, чем летом в Долине Смерти на Земле. - Хорошо, - сказал Коулмен. - вы знаете правила. Одному выходить нельзя, и кто- то должен оставаться в вездеходе, держать связь с кораблем. Как решим вопрос на этот раз: шахматы или карты? - Шахматы слишком долго, - ответил Хатчинс, - особенно, когда играете вы двое. Из ящика штурманского столика он достал потрепанную колоду. - Тяните, Джерри. - Десятка пик. Ну-ка побейте ее, Джордж. - Постараюсь... Черт! Пятерка треф. Что ж, передайте привет от меня венерианцам. Вопреки уверениям Хатчинса, стенка оказалась трудной. Не так уж и круто, но кислородный прибор, охлаждаемый термокостюм и научные приборы весили больше ста фунтов. Меньшая гравитация - на тринадцать процентов ниже земной - выручала, да не очень. Они карабкались по осыпям, отдыхали на уступах и снова карабкались в подводных сумерках. Зеленое сияние, которое озаряло все вокруг, было ярче света полной Луны на Земле. "Венере Луна ни к чему, - подумал Джерри, - Ее не увидишь сквозь тучи, и нет никаких океанов, чтобы управлять приливом-отливом, к тому же немеркнущее полярное сияние - гораздо более надежный источник света". Они поднялись больше чем на две тысячи футов, когда стенка наконец сменилась отлогим склоном. Его исчертили канавы, явно промытые текущей водой. Поискав немного, они вышли к лощине, достаточно широкой и глубокой, чтобы ее можно было назвать руслом реки, и стали подниматься вдоль нее. - Знаете, я о чем подумал, - сказал Джерри, пройдя несколько сот ярдов, - А не нарвемся мы на бурю? Не хотел бы я встретиться с валом кипящей воды. - Если будет буря, - чуть раздраженно ответил Хатчинс, не останавливаясь, - мы издали ее услышим. Успеем подняться повыше. Он прав, конечно, но Джерри от этого не стало легче. С той минуты, как они перевалили через гребень и потеряли радиосвязь с вездеходом, в его душе росла тревога. Непривычно и неприятно было оказаться оторванным от других людей. С Джерри это случилось впервые. Даже на борту "Утренней Звезды", в сотнях миллионов миль от Земли, он мог отправить телеграмму своим близким и почти сразу получить ответ. А тут несколько ярдов скалы отрезали его от всего человечества; случись с ними что-нибудь, никто об этом не узнает, разве что другая экспедиция набредет на их тела. Джордж подождет, сколько условленно, и возвратится к кораблю один. "Нет, - сказал себе Джерри, - плохой из меня пионер космоса. Только любовь к хитрым машинам втравила меня в космические полеты... И некогда было даже задуматься, к чему это может привести. А теперь поздно". Вдоль извилистого русла они прошли мили три к полюсу, наконец Хатчинс остановился, чтобы провести наблюдения и собрать образцы. - Похолодание продолжается! - воскликнул он. - Сейчас уже сто девяносто девять градусов. Намного ниже самой низкой температуры, какую до сих пор отмечали на Венере. Вот бы связаться с Джорджем и рассказать ему! Джерри проверил все волны, попробовал вызвать и корабль - прихотливые колебания ионосферы иногда допускали такую дальнюю связь, - но не мог даже уловить шороха несущей частоты сквозь треск и рокот гроз Венеры. - А это будет даже еще поважнее! - В голосе Хатчинса звучало неподдельное волнение. - Концентрация кислорода возрастает: уже пятнадцать миллионных. У вездехода было всего пять, на равнине почти ничего. - Но ведь это пятнадцать миллионных! - возразил Джерри. - Все равно нечем дышать! - Вы не с того конца подходите, - отозвался Хатчинс, - никто им не дышит. Но что-то его образует. Откуда, по-вашему, взялся кислород на Земле? Он - продукт жизни, деятельности растений. Пока на Земле не появились растения, у нас была атмосфера вроде здешней, смесь углекислоты с аммиаком и метаном. Затем возникла растительность и постепенно изменила атмосферу, так что животным стало чем дышать. - Понятно, - сказал Джерри. - И вы думаете, как раз это теперь началось здесь? - Похоже, что так. Нечто неподалеку отсюда выделяет кислород. Самая простая догадка - здесь есть растительная жизнь. - А где есть растения, - задумчиво произнес Джерри, - там, очевидно, рано или поздно появляются животные. - Верно, - ответил Хатчинс, собирая свои приборы и продолжая путь вверх по лощине, - Правда, на это нужно несколько миллионов лет. Возможно, мы прилетели слишком рано. Жаль, если так. - Все это здорово, - сказал Джерри, - но вдруг мы встретим что-нибудь такое, что нас невзлюбит? У нас нет оружия. Хатчинс неодобрительно фыркнул. - Оно нам не нужно! Да вы посмотрите хоть на меня, хоть на себя! Любой зверь при виде нас пустится наутек. Что верно, то верно. Покрывающий их с ног до головы металлизированный костюм- рефлектор напоминал блестящие гибкие доспехи. Из шлемов я ранцев торчали антенны - ни одно насекомое не могло похвастаться такими усиками. А широкие линзы, через которые космонавты глядели на мир, напоминали чудовищные бездумные глаза. Земные животные вряд ли пожелали бы связываться с такими тварями, но у здешних могут быть свои представления. Так думал Джерри, когда они неожиданно вышли к озеру. С первого взгляда оно навело его на мысль не о жизни, которую они искали, а о смерти. Оно простерлось черным зеркалом в складке между холмами, и дальний берег терялся в вечном тумане, а над поверхностью извивались и плясали призрачные вихри пара. "Не хватает только Харона, готового перевезти нас на ту сторону, - сказал себе Джерри. - Или Туонельского лебедя, чтобы он величественно плавал взад-вперед, охраняя врата преисподней..." Но как ни взгляни, это чудо: впервые человек нашел на Венере воду в свободном состоянии! Хатчинс уже стоял на коленях, будто задумал молиться. Впрочем, он всего-навсего собирал капли драгоценной влаги, чтобы рассмотреть их через карманный микроскоп. - Что-нибудь есть? - нетерпеливо спросил Джерри. Хатчинс покачал головой. - Если что и есть, слишком мелкое для этого прибора. Вот вернемся на корабль, там я получше все разгляжу. - Он запечатал пробирку и положил ее в контейнер любовно, как геолог - золотой самородок. Быть может (и скорее всего), это самая обыкновенная вода. Но возможно также, что это целый мир, населенный неведомыми живыми созданиями, только-только ступившими на долгий, длиной в миллиарды лет, путь к разумной жизни. Пройдя с десяток ярдов вдоль озера, Хатчинс остановился так внезапно, что Гарфилд едва не натолкнулся на него. - В чем дело? - спросил Джерри. - Что-нибудь увидели? - Вон то черное пятно, словно камень... Я его приметил еще до того, как мы вышли к озеру. - Ну, и что с ним? По-моему, ничего необычного. - Мне кажется, оно растет. После Джерри всю жизнь вспоминая этот миг. Слова Хатчинса не вызвали у него никакого сомнения, он был готов поверить во что угодно, даже в то, что камни растут. Чувство уединенности и таинственности, угрюмое черное озеро, непрерывный рокот далеких гроз, зеленый свет полярного сияния - все это повлияло на его сознание, подготовило к приятию даже самого невероятного. Но страха он пока не ощущал. Джерри взглянул на камень. Футов пятьсот до него, примерно... В этом тусклом изумрудном свете трудно судить о расстояниях и размерах. Камень... А может, ещ° что-то? Почти черная плита, лежат горизонтально у самого гребня невысокой гряды. Рядом такое же пятно, только намного меньше. Джерри попытался прикинуть и запомнить расстояние между ними, чтобы проследить, меняется оно или нет. И даже тогда он заметал, что просвет между пятнами сокращается, это не вызвало у него тревоги, только напряженное любопытство. Лишь после того, как просвет совсем исчез и Джерри понял, что глаза подвели его, ему стало страшно - очень страшно. Нет, это не движущийся и не растущий камень! Это черная волна, подвижный ковер, который медленно, но неотвратимо ползет через гребень прямо на них. Ужас - леденящий, парализующий - владел им, к счастью, всего несколько секунд. Страх пошел на убыль, как только Гарфилд понял, что его вызвало. Надвигающаяся волна слишком живо напомнила ему прочитанный много лет назад рассказ о муравьиных полчищах в Амазонас, как они истребляют все на своем пути... Но чем бы ни была эта волна, она ползла слишком медленно, чтобы серьезно угрожать им - лишь бы она не отрезала их от вездехода. Хатчинс, не отрываясь, разглядывал ее в бинокль. "Биолог не трусит, - подумал Джерри. - С какой стати мне удирать, сломя голову, курам на смех". - Скажите же наконец - что это? - не выдержал он: до ползущего ковра оставалось всего около сотни ярдов, а Хатчинс все еще не вымолвил ни слова, не пошевельнул ни одним мускулом. Хатчинс сбросил с себя оцепенение и ожил. - Простите, - сказал он. - Я совершенно забыл о вас. Это - растение, что же еще. Так мне кажется, во всяком случае. - Но оно движется! - Ну, и что? Земные растения тоже двигаются. Вы никогда не видели замедленных съемок плюща? - Но плющ стоит на месте и никуда не ползет! - А что вы скажете о растительном планктоне в океанах? Он плавает, перемешается, когда надо. Джерри сдался; впрочем, наступающее на них чудо все равно лишило его дара речи. Мысленно он продолжал называть его ковром. Ворсистый ковер с бахромой по краям, толщина которого все время менялась: тут не толще пленки, там - около фута, а то и больше. Вблизи строение было лучше видно, и он показался Джерри похожим на черный бархат. Интересно, какой он на ощупь? Но тут же Гарфилд сообразил, что "ковер" в лучшем случае обожжет ему пальцы. Внезапный шок часто влечет за собой приступ нервного веселья, и он поймал себя на мысли: "Если венерианцы существуют, с ними не поздороваешься за руку. Они нас ошпарят, мы их обморозим...". Пока что оно их как будто не заметило, просто-напросто скользило вперед, как неодушевленная волна. Если бы оно не карабкалось через мелкие препятствия, его вполне можно было бы сравнить с потоком воды. Вдруг, когда их разделяло всего десять футов, бархатная волна изменила свое движение. Правое и левое крыло продолжали скользить вперед, но середина медленно остановилась. - Окружает нас, - встревожился Джерри. - Лучше отступить, пока мы не уверены, что оно безобидно. К его облегчению, Хатчинс тотчас сделал шаг назад. После короткой заминки странное существо снова, двинулось с места, и изгиб в его передней части сгладился. Тогда Хатчинс шагнул вперед - существо медленно отступило. Несколько раз биолог повторяя свой маневр, и живой поток неизменно то наступал, то отступал в такт его движениям. "Никогда не думал, - сказал себе Джерри, - что мне доведется увидеть, как человек вальсирует с растением...". - Термофобия, - произнес Хатчинс, - Чисто автоматическая реакция. Ему не нравится наше тепло. - Наше тепло! - воскликнул Джерри, - Да ведь мы по сравнению с ним живые сосульки! - Верно. А наши костюмы? Оно воспринимает их, не нас. Да; сглупил, мысленно вздохнул Джерри. Внутри термокостюма климат отменный, но ведь охлаждающая установка у меня за спиной выделяет в окружающий воздух струю жара. Неудивительно, что это растение отпрянуло. - Проверим, как оно отзовется на свет, - продолжал Хатчинс. Он включил фонарь на груди, и ослепительно бельм свет оттеснил изумрудное сияние. До появления на Венере людей здесь даже днем не бывало белого света. Как в глубинах земных морей, царили зеленью сумерки, которые медленно сгущались в кромешный мрак. Превращение было настолько ошеломляющим, что оба невольно вскрикнули. Глубокая, мягкая чернота толстого бархатного ковра мгновенно исчезла. Вместо нее там, куда падал свет фонаря, простерся, поражая глаз, великолепный, яркий красный покров, обрамленный золотистыми бликами. Ни один персидский шах не получал от своих ткачей столь изумительного гобелена, а ведь космонавты видели случайное творение биологических сил. Впрочем, пока они не включали своих фонарей, этих потрясающих красок вообще не существовало - и они снова исчезнут, едва прекратится волшебное действие чужеродного света с Земли. - Тихов был прав, - пробормотал Хатчинс. - Жаль, не довелось ему убедиться. - В чем прав? - спросил Джерри, хотя ему казалось святотатством говорить вслух перед лицом такой красоты. - Пятьдесят дет назад, в Советском Союзе, он пришел к выводу, что растения, живущие в очень холодном климате, чаще всего бывают голубыми и фиолетовыми, а в очень жарких поясах - красными или оранжевыми. Он предсказал, что растения Марса окажутся фиолетовыми, а Венеры - если они там есть - красными. И в обоих случаях оказался прав. Но мы не можем стоять так весь день, надо работать! - Вы уверены, что оно безвредно? - спросил Джерри на всякий случай. - Совершенно. Оно не может коснуться наших костюмов, даже если бы захотело. Смотрите, уже обошло нас. Правда! Теперь они видели его - если считать, что это одно растение, а не колония, - целиком. Неправильный круг диаметром около ста ярдов скользил прочь, как скользит по земле тень гонимого ветром облака. А там, где он прошел, скала была испещрена несчетным множеством крохотных отверстий, словно выеденных кислотой. - Да-да, - подтвердил Хатчинс, когда Джерри сказал об этом, - так питаются некоторые лишайники. Выделяют кислоты, растворяющие камень. А теперь прошу - никаких вопросов больше, пока не вернемся на корабль. Тут работы на десятки лет, а у меня всего час-другой. Ботаника в движении!.. Чувствительная бахрома огромного растениеподобного двигалась неожиданно быстро, спасаясь от них. Этакий оживший блин площадью в целый акр! Но когда Хатчинс стал брать образцы, растениеподобное никак не реагировало, если не считать, что струи тепла по-прежнему пугали его. Влекомое неведомым растительным инстинктом, оно упорно скользило вперед через бугры и лощины. Возможно, следовало за какой-нибудь минеральной жилой; на это ответят геологи, изучив образцы пород, которые Хатчинс собрал до и после прохождения живого ковра. Сейчас некогда было размышлять над несчетными вопросами, которые вытекали из их открытия. Судя по тому, что они почти сразу набрели на это создание, оно здесь далеко не редкость. Как оно размножается? Побегами, спорами, делением или еще как-нибудь? Откуда берет энергию? Какие у него есть родичи, враги, паразиты? Оно не может быть единственной формой жизни на Венере - где есть один вид, должны быть тысячи... Голод и усталость заставили их прекратить погоню. Это творение явно было способно проесть себе дорогу через всю Венеру. (Правда, Хатчинс полагал, что оно не уходит далеко от озера, так как растениеподобное то и дело спускалось к воде и погружало в рее длинное щупальце-хобот.) Но представители фауны Земли нуждались в отдыхе. Хорошо надуть герметичную палатку, забраться через воздушный шлюз внутрь и сбросить термокостюмы. Лишь теперь, отдыхая внутри маленького пластикового полушария, они по-настоящему осознали, какое чудо им встретилось и как это важно. Окружающий их мир был уже не тем, что прежде; Венера не мертва, она стала в ряд с Землей и Марсом. Ибо живое взывает к живому - даже через космические бездны. Все, что растет, движется на поверхности других планет - предвестье, залог того, что человек не одинок в мире пламенных солнц и вихревых туманностей. Если он до сих пор не нашел товарищей, с которыми мог бы разговаривать, это лишь естественно: впереди, ожидая исследователей, простерлись еще световые годы и века. Пока же долг человека охранять и лелеять те проявления жизни, которые ему известны, будь то на Земле, на Марсе или на Венере... Так говорил себе Грэхем Хатчинс, самый счастливый биолог во всей солнечной системе, помогая Гарфилду собрать мусор и уложить его в пластиковый мешочек. Когда они, сняв палатку, двинулись в обратный путь, нигде не было видно никаких следов поразительного создания. И слава богу, не то бы они, наверное, не удержались, продолжали бы свои эксперименты, а ведь их срок уже истекал. Ничего: через несколько месяцев посланники нетерпеливо ждущей Земли вернутся с целым отрядом научных сотрудников, оснащенные худа более совершенным снаряжением. Миллиард лет трудилась эволюция, чтобы сделать возможной эту встречу; она может подождать еще немного. Некоторое время все было неподвижно в отливающем зеленью мглистом краю. Ушли люди, скрылся алый ковер... И вдруг существо показалось снова, перевалив через выветренную гряду. А может быть, то была другая особь удивительного вида? Этого никто никогда не узнает. Оно скатилось к груде камней, под которыми Хатчинс и Гарфилд погребли мусор. Остановилось. Это не было любопытством, ведь оно не могло мыслить. Но химическая жажда, которая неотступно гнала его вперед и вперед через полярное плато, кричала: "Здесь, здесь!" Где-то рядом - самое дорогое, нужное ему питательное вещество. Фосфор, элемент, без которого никогда бы не вспыхнула искра жизни. И оно стало тыкаться в камни, просачиваться в щели и трещины, скрести и царапать пытливыми щупальцами. Любое из этих движений было доступно любому растению или дереву на Земле, с той разницей, что это существо двигалось в тысячу раз быстрее, и всего лишь несколько минут понадобилось ему, чтобы достичь цели и проникнуть сквозь пластиковую пленку. И оно устроило пир, поглощая самую концентрированную пищу, какую когда-либо находило. Оно поглотило углеводороды, и белки, и фосфаты, никотин из окурков, целлюлозу из бумажных стаканов и ложек. Все это оно растворило и усвоило, - без труда и без вреда для себя. Одновременно оно поглотило целый микрокосм живых существ: бактерии и вирусы, обитателей более старой планеты, где развились тысячи смертоносных разновидностей... Правда, лишь некоторые из них смогли выжить в таком пекле и в такой атмосфере, но этого было достаточно. Отползая назад, к озеру, живой ковер нес в себе погибель всему своему миру. И когда "Утренняя Звезда" вышла в обратный путь к далекому дому, Венера уже умирала. Пленки, негативы и образцы, которые так радовали Хатчинса, были драгоценнее, чем он предполагал. Им было суждено остаться единственными свидетельствами третьей попытки жизни утвердиться в солнечной системе. Закончилась история творения под пеленой облаков Венеры. Артур Кларк С кометой Перевод Л. Жданова - Не знаю, для чего я это записываю, - медленно произнес Джордж Такео Пикетт в парящий веред его лицом микрофон. - Вряд ли кому-то доведется слушать запись. Говорят, комета пронесет нас по соседству с Землей только через два миллиарда лет, когда будет снова огибать Солнце. Просуществует ли человечество так долго? И будет ли комета такой же великолепной, какой увидели ее мы? Возможно, наши потомки тоже снарядят экспедицию, чтобы взглянуть на нее поближе. И обнаружат ракету... Даже через столько тысячелетий наш корабль будет в полном порядке. Останется горючее в баках, и воздух в отсеках - ведь продукты кончатся раньше, и мы умрем от голода, а не от удушья. Впрочем, вряд ли мы станем дожидаться этого, проще открыть воздушный шлюз и покончить сразу. В детстве я читал книгу об арктических исследованиях - "Зимовка во льдах". Ну вот, что-то в этом рода ожидает нас. Мы со всех сторон окружены льдом, огромными ноздреватыми айсбергами, "Челенджер" летит среди роя ледяных глыб, которые очень медленно - сразу и не заметишь - вращаются вокруг друг друга. Но такой зимы не знала ни одна экспедиция на полюсы Земли. Почти все эти два миллиона лет будет держаться температура четыреста пятьдесят градусов ниже нуля по Фаренгейту. Мы уйдем так далеко от Солнца, что тепла от него будет не больше чем от звезд. Кто- нибудь пытался морозной зимней ночью греть руки в лучах Сириуса?" Нелепый образ, вдруг пришедший на ум Джорджу Пикетту, окончательно добил его. Перехватило голос, с такой силой нахлынули воспоминания о мерцающих в лунном свете сугробах, о перезвоне рождественских колоколов над краем, от которого его сейчас отделяло пятьдесят миллионов миль. Внезапно он разрыдался, точно ребенок, не мог совпадать с собой, с тоской по всему тому прекрасному на Земле, чего прежде не ценил по-настоящему и что теперь навсегда утрачено. А как хорошо все началось, сколько было радостного возбуждения, ожиданий! Он помнил - неужели всего полгода прошло? - как впервые вышел из дому посмотреть на комету; незадолго перед тем восемнадцатилетний Джимм Рэндл увидел ее в самодельный телескоп и отправил свою знаменитую телеграмму в обсерваторию Маунт- Стромло. Тогда комета была едва заметным светящимся облачком, которое медленно скользило через созвездие Эридана, южнее экватора. Далеко за Марсом она мчалась к Солнцу по невероятно вытянутой орбите. В прошлый раз комета сияла на небе безлюдной Земли, и некому было любоваться ею; возможно, никого не будет, когда она появится вновь. Человечество в первый (и, быть может, единственный) раз видело комету Рэндла. Приближаясь к Солнцу, она росла, выбрасывала струи и языки, самый маленький из которых был во сто крат больше Земли. Когда комета пересекла орбиту Марса, хвост ее - этакий исполинский вымпел, развеваемый космическим бризом, - протянулся уже на сорок миллионов миль. Тут наконец астрономы сообразили, что предстоит, пожалуй, самое великолепное небесное зрелище, какое когда-либо наблюдал человек; комета Галлея, которая являлась в 1986 году, не шла ни в какое сравнение. И организаторы Международного астрофизического десятилетия решили, если удастся вовремя снарядить экспедицию, послать вдогонку комете исследовательский корабль "Челенджер". Ведь может пройти не одно тысячелетие, прежде чем снова представится такой случай! Неделю за неделей комета Рэндла в предрассветные часы сияла на небе, затмевая Млечный Путь. Вблизи Солнца она вновь ощутила зной, которого не испытывала с той поры, когда по Земле бродили мамонты. И активность ее росла; словно лучи мощного прожектора, плыли среди звезд струи светящегося газа, изверженные ее ядром. Хвост, теперь уже сто миллионов миль в длину, делился на замысловатые ленты и полосы, очертания которых менялись за одну ночь. И всегда они были устремлены прочь от Солнца, будто гонимые к звездам вечным могучим ветром из сердца солнечной системы. Когда Джорджа Пикетта назначили на "Челенджер", он долго не мог поверить своему счастью. Конечно, сыграло роль то, что - он кандидат наук, холостяк, славится отменным здоровьем, весит меньше ста двадцати фунтов и давно расстался с аппендиксом. Но разве мало других журналистов с такими данными? Что ж, скоро они перестанут завидовать... Грузоподъемность "Челенджера" была маловата, экспедиция не могла взять с собой только репортера, и Пикетт совмещал журналистские обязанности с научными. На деле это означало, что он вел вахтенный журнал во время дежурства, был секретарем начальника экспедиции, следил за расходом припасов и материалов, занимался учетом. Снова и снова думал он, как это кстати, что в космосе, в мире невесомости человеку достаточно трех часов сна в сутки. Нужен был немалый такт, чтобы одно дело не шло в ущерб другому. Когда он не был занят бухгалтерией в своем закутке и не проверял наличие в кладовых, можно было побродить с магнитофоном по кораблю. Одного за другим Джордж Пикетт проинтервьюировал каждого из двадцати ученых и инженеров, которые составляли экипаж "Челенджера". Не все записи были переданы на Землю; некоторые интервью оказались перегруженными техническими подробностями, другие чересчур скудными, третьи излишне многословными. Во всяком случае, он побеседовал со всеми, и как будто никто не мог пожаловаться, что его обошли. Впрочем, теперь это уже не играет никакой роли... Интересно, что сейчас делается в душе доктора Мартинса? Помнится, астроном был одним из самых твердых орешков; зато он мог рассказать больше, чем кто-либо другой. Пикетту вдруг захотелось отыскать запись первого интервью Мартинса. Джордж великолепно понимал, что пытается уйти в прошлое, чтобы не думать о настоящем. Ну и что ж? Если это удастся, тем лучше!.. Двадцать миллионов миль отделяли от кометы стремительно летящий корабль, когда Джордж поймал Мартинса в обсерватории и приступил к допросу. Он хорошо помнил это интервью. Вид невесомого микрофона, слегка колеблемого воздушной стру°й от вентилятора, был до того необычным, что Пикетт никак не мог сосредоточиться. А по голосу ничего не заметно, звучит с профессиональной непринужденностью... "Доктор Мартинс, - гласил первый вопрос, - из чего состоит комета Рэндла?" "Состав сложный, - отвечал астроном, - и все время меняется по мере удаления кометы от Солнца. Хвост преимущественно из аммиака, метана, углекислого газа, водяных паров, циана..." "Циана? Но ведь это ядовитый газ! Что было бы, если б Земля попала в такую струю?" "Ничего. Несмотря на свой эффектный вид, хвост кометы, по нашим земным понятиям, чуть ли не вакуум. В объеме, равном объему Земли, газа столько же сколько воздуха в пустой спичечной коробке". "Но это разреженное вещество образует такое красочное зрелище!" "Как и любой сильно разреженный газ в электрическом поле. И по той же причине. Солнце бомбардирует хвост кометы частицами, которые несут электрический заряд. И получаются как бы светящиеся космические письмена. Только бы рекламные конторы не додумались использовать это - распишут всю солнечную систему своими объявлениями!" "Ужасная мысль... Хотя, уверен, найдутся такие, которые назовут это торжеством прикладной науки. Но оставим хвост. Скажите, скоро мы достигнем сердца кометы - или ядра, как вы его, кажется, называете?" "Догонять в кильватер всегда трудно. Не меньше двух недель нужно, чтобы подойти к ядру. Будем идти внутри хвоста и постепенно изучим всю комету в продольном сечении. До ядра еще двадцать миллионов миль, но мы уже кое-что знаем о нем. Во- первых, оно чрезвычайно мало, меньше пятидесяти миль в поперечнике. И не сплошное; похоже, что ядро - это облако из тысяч роящихся частиц". "Мы сможем проникнуть внутрь ядра?" "Заранее трудно сказать. Возможно, безопасности ради мы исследуем его через наши телескопы с расстояния в несколько тысяч миль. Но сам я был бы очень разочарован, если бы мы не вошли внутрь. А вы?" Пикетт выключил магнитофон. Что ж, все верно. Конечно, Мартинс был бы разочарован, тем более что опасности как будто нет. Как будто? Комета вообще не приготовила никаких каверз, угроза, таилась на борту их собственного корабля... Одну за другой они пронизывали огромные, невероятно разреженные завесы; хотя комета. Рэндла теперь мчалась прочь от Солнца, она все еще выделяла газ. И даже когда корабль подошел к самой плотной часта кометы, их практически окружал вакуум. Светящийся туман, который простерся на много миллионов миль, почти беспрепятственно пропускал звездный свет. А прямо по курсу яркое пятнышко ядра, подобно блуждающему огоньку, манило их за собой вперед и вперед. Электрические возмущения в окружающей веществе возросли настолько, что нарушилась связь с Землей. Сигналы их главного передатчика пробивались с трудом, и последние несколько дней космонавты ограничивались тем, что передавали ключом "ОК". Когда корабль вырвется из кометы и возьмет курс на Землю, связь восстановится, а пока они почти так же обособлены, как землепроходцы в старину, когда радио еще не было. Неудобно, конечно, но ничего страшного. Пикетт был даже рад, больше времени оставалось на канцелярию. Хотя "Челенджер" шел к сердцу кометы - путешествие, о котором до двадцатого столетия не мог мечтать ни один капитан! - кому-то надо было вести учет продовольствия и прочих запасов... Медленно, осторожно, прощупывая радаром пространство во всех направлениях, "Челенджер" прошел в ядро кометы я замер там среди льдов. Фред Уигет, сотрудник Гарвардской обсерватории, еще в сороковых годах угадал истину. Но даже теперь, когда они все увидели своими глазами, трудно было доверить: маленькое - относительно - ядро кометы оказалось гроздью айсбергов, которые, летя по общей орбите, в то же время кружили, меняясь местами. В отличие от ледяных гор земных океанов они не были ослепительно белыми и состояли не из замерзшей воды. Грязно-серые, ноздреватые, словно подтаявший снег, со множеством "карманов" метана и аммиака, они то и дело, нагретые солнечными лучами, извергали исполинские струи газа. Зрелище великолепное, но поначалу Пикетту некогда было любоваться им. Зато теперь времени хоть отбавляй... Джордж Пикетт проверял наличные запасы, когда столкнулся с бедой, причем он даже не сразу осознал ее масштабы. Ведь на складе все было в порядке, запасов хватит на весь обратный путь до Земли. Он сам в этом убедился, оставалось только свериться с данными, которые хранились в крохотной - с булавочную головку - ячейке электронной памяти корабля, отведенной для бухгалтерии. Когда на экране вспыхнули первые несусветные цифры, Пикетт решил, что нажал не тот тумблер. Он стер итог и повторил задание вычислительной машине. Было шестьдесят ящиков вакуумированного мяса, израсходовано семнадцать осталось... Ответ гласил: 999999431 Он пробовал снова и снова-с тем же успехом. И тогда, озадаченный, но еще далеко не встревоженный, Пикетт пошел искать доктора Мартинса. Он нашел астронома а "Камере пыток" - миниатюрном гимнастическом зале, втиснутом между кладовками и переборкой главной цистерны горючего. Каждый член экипажа был обязан упражняться здесь по часу в день, чтобы мышцы не ослабли в невесомости. Мартинс сражался с набором тугих пружин, и лицо его выражало мрачную решимость. Он еще больше помрачнел, выслушав доклад Пикетта. Несколько манипуляций на щите управления - и все стало ясно. - Электронный мозг свихнулся, - сказал Мартинс. - Не может даже ни складывать, ни вычитать. - Ничего, починим! Мартинс покачал головой. От его обычной вызывающей самоуверенности не осталось и следа. Он больше всего напоминал резиновую куклу, из которой начал выходить воздух. - Даже его создатели не справились бы. Тут несчетное множество микроцепей, они упакованы так же плотно, как в мозгу человека. Запоминающее устройство еще действует, но вычислитель никуда не годится. Он просто делает винегрет из поступающих в него чисел. - Что же будет? - спросил Пикетт. - Всем нам крышка, - просто ответил Мартине. - Без вычислительной машины мы пропали. Не сможем рассчитать орбиту для возвращения на Землю. Чтобы с карандашом и бумагой сделать все вычисления, понадобилась бы целая армия математиков, да и то ушла бы не одна неделя. - Но это смехотворно! Корабль в полном порядке, продовольствия и горючего вдоволь, а вы говорите, что мы погибнем из-за каких-то пустяковых расчетов. - Пустяковых расчетов? - К Мартинсу даже вернулась частица прежней энергии, - Выйти из кометы на орбиту, ведущую к Земле, - это же серьезный маневр, нужно около ста тысяч вычислительных операций. Даже машина тратит на это несколько минут. Пикетт не был математиком, но достаточно разбирался в астронавтике, чтобы понять, в чем дело. На корабль, летящий в космосе, действует множество небесных тел. Главная сила, которая определяет его движение, - притяжение Солнца, прочно удерживающее все планеты на их орбитах. Но и планеты тянут корабль в разные стороны, конечно, намного слабее. Учесть соперничающие силы, а главное, использовать их, чтобы достичь желанной цели, - пусть до нее не один десяток миллионов миль, - задача головоломная. Пикетт понимал отчаяние Мартинса: ни один человек не может работать без необходимого в его деле инструмента, и нет дела, для которого требовался бы более хитроумный инструмент. Даже после того, как начальник экспедиции объявил всем о поломке и состоялось чрезвычайное совещание, прошел не один час, пока люди уразумели, что их ожидает. До рокового конца было еще много месяцев, и он казался просто нереальным. Им грозила смертная казнь, но исполнение приговора откладывалось. К тому же за иллюминаторами по-прежнему была великолепная картина. Сквозь облако пылающей мглы - это облако станет вечным небесным памятником погибшей экспедиции - они видели могучий маяк Юпитера, ярче любой звезды. Что же, если остальные предпочтут покончить с собой сразу, кто-то из экипажа, возможно, еще доживет до встречи с самым рослым из детей Солнца. "Стоит ли прожить несколько лишних недель, - спрашивал себя Пикетт, - чтобы воочию увидеть картину, которую первым в свой самодельный телескоп наблюдал Галилей четыре столетия назад: спутников Юпитера, снующих взад-вперед, будто шарики на невидимой проволоке?" Шарики на проволоке. Вдруг из подсознания Джорджа вырвалось полузабытое воспоминание детства. Видимо, оно уже несколько дней зрело - и вот наконец проклюнулось. - Нет! - крикнул он. - Чепуха! Меня поднимут на смех! "Ну и что же? - возразила другая половина его сознания. - Тебе нечего терять, и по крайней мере каждый будет занят своим делом, а не думать о продовольствии и кислороде". Искра надежды лучше, чем безнадежность". Джордж Пикетт перестал крутить свой магнитофон; уныние как рукой сняло. Он отстегнул эластичный пояс, встал с кресла и пошел на склад искать нужные материалы. - Такие шутки, - сказал три дня спустя доктор Мартинс, - до меня не доходят. И он презрительно посмотрел на самоделку из дерева и проволоки, которую держал в руке Пикетт. - Я знал, что вы так скажете, - миролюбиво ответил журналист. - Но сперва послушайте меня. Моя бабушка была японка, и в детстве я слышал от нее историю, которую вспомнил только теперь, несколько дней назад. Кажется, это может нас спасти. После второй мировой войны устроили однажды соревнование - в быстроте счета состязались американец, вооруженный электрическим арифмометром, и японец с абаком вроде этого. Победил абак. - Плохой был арифмометр или оператор никудышный. - Нарочно отобрали лучшего во всех вооруженных силах США. Но не будем спорить. Проведем испытание, назовите два трехзначных числа для умножения. - Ну... 856 на 457. Пальцы Пикетта забегали по шарикам, молниеносно гоняя их по проволокам. Всего проволок было двенадцать, это позволяло производить действия над любыми числами от единицы до 999999999999 или, разбив абак на секции, одновременно делать несколько вычислений. - 374072, - ответил Пикетт почти мгновенно. - А теперь посмотрим, как вы управитесь с помощью карандаша и бумаги. Прошло около минуты, наконец Мартинс, который, как и большинство математиков, был не в ладах с арифметикой, крикнул: - 375072! Проверка тотчас показала, что Мартинс ошибся, хотя умножал в три раза дольше, чем Пикетт. Удивление, ревность, интерес смешались на лице астронома. - Кто вас научил этому фокусу? - спросил он. - Я думал, на такой штуке можно только складывать и вычитать. - А что такое умножение, если не многократное сложение? Я семь раз сложил 856 в ряду единиц, три раза - в ряду десятков, четыре раза - в ряду сотен. То же самое делаете вы на бумаге. Конечно, есть приемы для ускорения, но если вам показалось, что я считаю быстро, посмотрели бы вы на брата моей бабушки. Он служил в банке в Иокогаме. Как пойдет щелкать - пальцев не видно. Он меня кое- чему научил, да ведь с тех пор больше двадцати лет прошло. Я еще только два дня упражняюсь, пока считаю медленно. И все-таки надеюсь, что мне удалось хоть немного убедить вас. - Еще бы! Я просто поражен. Вы и делить можете так же быстро? - Почти, надо только руку набить. Мартинс взял абак, погонял шарики взад-вперед. Потом вздохнул. - Гениально. Но нас это не выручит, даже если бы на нем можно было считать вдесятеро быстрее, чем на бумаге. Машина в миллион раз эффективнее. - Я подумал об этом, - ответил Пикетт, теряя самообладание. (Этот Мартине рохля какой-то, нет у него воли к борьбе. Хоть бы задумался, как управлялись астрономы сто лет назад, когда не было никаких счетных машин!) - Вот что я предлагаю, - а вы скажите, если я ошибаюсь... Он обстоятельно, не торопясь, изложил во всех подробностях свой план. Слушая его, Мартинс заметно воспрянул духом и даже рассмеялся; впервые за много дней Пикетт слышал смех на борту "Челенджера". - Вижу лицо начальника экспедиции, - воскликнул астроном, - когда он услышит, что нам всем придется вернуться в детский сад и играть в шарики! Никто не хотел верить в абак, пока Пикетт сам не показал, как на нем считают. Люди, выросшие в мире электроники, никак не ожидали, что нехитрая комбинация проволоки и шариков способна на такие чудеса. Но задача была увлекательная, а речь шла о жизни и смерти, и они горячо взялись за дело. Как только инженеры изготовили достаточно совершенных копий грубого оригинала, сделанного Пикеттом, все начали учиться. Основные правила он объяснил за несколько минут, главное была практика, многочасовые упражнения, чтобы пальцы автоматически, без участия мысли, перебрасывали шарики. Некоторые и через неделю непрерывных занятий не смогли развить достаточной скорости и точности, зато другие быстро превзошли самого Пикетта. Космонавтам снились шарики и проволока, во сне они продолжали считать... Когда они хорошо освоили простейшие приемы, экипаж разбили на группы, которые азартно состязались между собой, совершенствуя свое умение. В конце концов лучшие научились за пятнадцать секунд перемножать четырехзначные числа, и они могли это делать несколько часов подряд. Все это была чисто механическая работа, которая не требовала большой смекалки, а только навыка. По-настоящему трудная задача вывала на долю Мартинса, и тут ему никто не мог помочь. Ему пришлось забыть привычные приемы работы с вычислительными машинами и составлять задания так, чтобы их механически выполняли люди, совершенно не представляющие себе смысла обрабатываемых чисел. Астроном сообщал данные, они вычисляли пот указанной им схеме, и через несколько часов живой математический конвейер выдавал ответ. А чтобы застраховаться от ошибок, две группы работали параллельно и время от времени сверяли свои итоги. - Итак, - обратился Пикетт к своему микрофону, когда время наконец позволило ему вспомнить о слушателях, с которыми он было навсегда распрощался, - мы создали счетную машину из людей вместо электронных ячеек. Конечно, она действует в несколько тысяч раз медленнее, не справляется с очень большими числами и легко устает, но все-таки делает свое дело. Рассчитать весь обратный путь нельзя, это чересчур сложно, но мы хоть определим орбиту, которая позволит достичь зоны радиосвязи. Как только корабль уйдет от электрических помех, мы сообщим свои координаты на Землю, и оттуда электронные машины подскажут, как нам быть дальше. Мы уже вышли из ядра кометы и не летим к границам солнечной системы. Наш новый курс подтверждает точность расчетов, насколько вообще можно говорить о точности. Правда, корабль еще внутри кометного хвоста, но от ядра нас отделяют миллионы миль, мы больше не увидим этих аммиачных айсбергов. Они мчатся к звездам, в леденящую ночь межсолнечного пространства, мы же возвращаемся домой... - Алло, Земля, Земля! Вызывает "Челенджер", я "Челенджер"! Отвечайте, как только услышите нас, помогите нам с арифметикой, пока мы не стерли пальцы до кости! Артур Кларк Лето на Икаре Перевод Л. Жданова Очнувшись, Колин Шеррард долго не мог сообразить, где он. Он лежал в какой-то капсуле на круглой вершине холма, крутые склоны которого запеклись темной коркой, точно их опалило жаркое пламя; вверху простерлось черное, как смоль, небо с множеством звезд, и одна из них, над самым горизонтом, напоминала крохотное яркое солнце. Солнце?! Неужели он так далеко от Земли? Не может быть. Память подсказывала ему, что Солнце близко, угрожающе близко, оно никак не могло обратиться в маленькую звезду. Вдруг в голове у него прояснилось. Шеррард знал, где он, знал точно, и мысль об этом была так страшна, что он едва опять не потерял сознания. Никто из людей не бывал еще так близко к Солнцу. Поврежденный космокар лежал не на холме, а на сильно искривленной поверхности маленького-всего две мили в поперечнике - космического тела. И быстро опускающаяся к горизонту на западе яркая звезда-это огни "Прометея", корабля, который доставил Шеррарда сюда, за миллионы миль от Земли. Товарищи, конечно, уже недоумевают, почему не вернулся его космокар - замешкавшийся почтовый голубь. Пройдет немного минут, и "Прометей" исчезнет из поля зрения, уйдет за горизонт, играя в прятки с Солнцем... Колин Шеррард проиграл эту игру. Правда, он пока на ночной стороне астероида, укрыт в его прохладной тени, но быстротечная ночь на исходе. Четырехчасовой икарийский день надвигается стремительно и неотвратимо, близок грозный восход, когда яркий солнечный свет - в тридцать раз ярче, чем на Земле - выплеснет на эти камни жгучее пламя. Шеррард великолепно знал, почему все кругом опалено до черноты. Хотя Икар будет в перигелии только через неделю, уже теперь полуденная температура на его поверхности близка к тысяче градусов по Фаренгейту. Не до юмора ему было, и все-таки вдруг вспомнилось, что капитан Маклеллан сказал об Икаре: "Ох, горяча земля, поневоле будешь чужими руками жар загребать". Несколько дней назад они воочию убедились, сколь справедлива эта шутка; помог один из тех простейших ненаучных опытов, которые действуют на воображение куда сильнее, чем десятки графиков и кривых. Незадолго до восхода один из космонавтов отнес на бугорок деревянную чурку. Стоя в укрытии на ночной стороне, Шеррард видел, как первые лучи Солнца коснулись бугорка. Когда его глаза оправились от внезапного взрыва света, он разглядел, что чурка уже чернеет, обугливаясь. Будь здесь атмосфера, дерево тотчас вспыхнуло бы ярким пламенем. Вот что такое восход на Икаре... Правда, пять недель назад, когда они пересекли орбиту Венеры и впервые высадились на астероид, было далеко не так жарко. "Прометей" подошел к Икару в момент его наибольшего удаления от Солнца. Космический корабль приноровил свой ход к скорости маленького мирка и лег на его поверхность легко, как снежинка. (Снежинка - на Икаре!.. Придет же на ум такое сравнение.) Тотчас на пятнадцати квадратных милях колючего никелевого железа, покрывающего большую часть астероида, рассыпались ученые - они расставляли приборы, разбивали триангуляционную сеть, собирали образцы, делали множество наблюдений. Все было задумано и тщательно расписано много лет назад, когда еще только готовились к Международному астрофизическому десятилетию. Икар предоставлял исследовательскому кораблю неповторимую возможность: под прикрытием железокаменного щита двухмильной толщины подойти к Солнцу на расстояние всего семнадцати миллионов миль. Защищенный Икаром, корабль мог без опаски облететь вокруг могучей топки, которая согревает все планеты и от которой зависит всякая жизнь. Подобно легендарному Прометею, добывшему для человечества огонь, космолет, названный его именем, доставит на Землю новые знания о поразительных тайнах небес... Члены экспедиции успели установить все приборы и провести заданные исследования, "прежде чем "Прометею" пришлось взлететь, чтобы отступить вместе с ночной тенью. Да и потом оставалось в запасе еще около часа, во время которого человек в космокаре - миниатюрном, длиной всего десять футов, космическом корабле - мог работать на ночной стороне, пока не подкралась полоса восхода. Казалось бы, в мире, где рассвет приближается со скоростью всего одной мили в час, ничего не стоит вовремя улизнуть! Но Шеррард не сумел этого сделать, и теперь его ожидала кара: смерть. Он и сейчас не совсем понимал, как это случилось. Колин Шеррард налаживал передатчик сейсмографа на Станции 145, которую они между собой называли Эверестом: она на целых девяносто футов возвышалась над поверхностью Икара! Работа пустяковая. Правда, делать ее приходилось с помощью выдвигающихся из корпуса космокара механических рук, но Шеррард уже наловчился, металлическими пальцами он завязывал узлы почти так же сноровисто, как собственными. Двадцать минут, и радиосейсмограф опять заработал, сообщая в эфир о толчках и трясениях, число которых стремительно росло по мере того, как Икар приближался к Солнцу. Теперь на лентах записана и "его" кривая, да много ли ему от этого радости... Убедившись, что передатчик действует, Шеррард расставил вокруг прибора солнечные отражатели. Трудно поверить, что два хрупких, не толще бумаги, листа металлической фольги могли преградить путь потоку лучей, способному в несколько секунд расплавить олово или свинец! И, однако, первый экран отражал более девяноста процентов падающего на его поверхность света, а второй - почти все остальное; вместе они пропускали совершенно безобидное количество тепла. Шеррард доложил на корабль, что задание выполнено, получил "добро" и приготовился возвращаться на борт. Мощные прожекторы *Прометея" - без них на ночной стороне астероида вряд ли удалось бы что-либо разглядеть - были безошибочным ориентиром. Всего две мили отделяли его от корабля, и, будь на Шеррарде планетный скафандр с гибкими сочленениями, инженер мог бы просто допрыгнуть до "Прометея", ведь здесь почти полная невесомость. Ничего, маленькие ракетные двигатели космокара за пять минут доставят его на борт... Гироскопами он направил космокар на цель, потом включил вторую скорость и нажал стартер. Сильный взрыв под ногами - Шеррард взлетел, удаляясь от Икара - и от корабля! "Неисправность!" - подумал он с ужасом. Его прижало к стенке, он никак не мог дотянуться до щита управления. Работал только один мотор, поэтому астронавт летел кувырком, вращаясь все быстрее: Шеррард лихорадочно искал кнопку стопа, но вращение сбило его с толку, и, когда он наконец дотянулся до ручек, его первое движение только все ухудшило: он включил полную скорость - как нервный шофер сгоряча вместо тормоза нажимает акселератора. Всего секунда ушла на то, чтобы исправить ошибку и заглушить мотор, но за эту секунду вращение усилилось настолько, что заезды стали светящимися колесами... Все случилось так быстро, что Колин Шеррард не успел даже испугаться; но главное, он не успел вызвать корабль и сообщить о катастрофе. В конце концов, опасаясь, как бы не натворить еще худших бед, он оставил ручки в покое. Чтобы выйти из штопора, надо было осторожно маневрировать не меньше двух-трех минут; у него оставались считанные секунды - скалы мелькали все ближе и ближе. Шеррард вспомнил совет на обложке "Наставления астронавта": "ЕСЛИ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАТЬ, - НЕ ДЕЛАЙ НИЧЕГО" Он честно продолжал следовать этому совету, когда Икар обрушился на него, и звезды померкли. - Просто чудо, что оболочка космокара цела и он не дышит космосом. (Сейчас он радуется, а что будет через полчаса, когда, сдаст теплоизоляция?) Конечно, совсем без поломок не обошлось, сорваны оба зеркала заднего обзора, которые были укреплены на прозрачном круглом гермошлеме, придется повертеть шеей, но это пустяки - гораздо хуже то, что одновременно покалечило антенны. Он не может вызвать корабль, и корабль не может вызвать его. Из динамика доносился лишь слабый треск, скорее всего от каких-нибудь неполадок в самом приемнике. Колин Шеррард был отрезан от людей. Положение отчаянное, но не безнадежное. Нет, он не совсем беспомощен. Хотя двигатели подкачали (видимо, в правой пусковой камере, хоть конструкторы и уверяли, что такого случиться не может, изменилась направленность взрыва и забило форсунки), он может двигаться: у него есть руки. Вот только куда ползти? Шеррард совсем растерялся. Взлетел он с "Эвереста", но далеко ли его отбросило - на сто футов? На тысячу? Ни одного знакомого ориентира в этом крохотном мире, только быстро удаляющаяся звездочка "Прометея" может его выручить, теперь лишь бы не потерять из виду корабль... Его хватятся через несколько минут, если уже не хватились. Конечно, без помощи радио товарищам, пожалуй, придется искать долго. Как ни мал Икар, эти пятнадцать квадратных миль изборожденной трещинами ничьей земли - надежный тайник для цилиндра длиной десять футов. На поиски может уйти и полчаса, и час; все это время он должен следить за тем, чтобы его не настиг убийца-восход. Шеррард вложил пальцы в полые рычаги механических конечностей. Тотчас снаружи, в суровой среде космоса ожили его искусственные руки. Вот опустились, уперлись в железную кору астероида, приподняли космокар... Шеррард согнул "руки", и капсула, словно причудливое двуногое насекомое, поползла вперед. Правой, левой, правой, левой... Это оказалось проще, чем он ожидал, и Шеррард почувствовал себя увереннее. Конечно, механические руки созданы для тонкой и точной работы, но в невесомости достаточно малейшего усилия, чтобы сдвинуть с места капсулу. Тяготение Икара составляло одну десятитысячную земного; вместе с космокаром Шеррард весил здесь около унции. Придя в движение, он дальше буквально парил, легко и быстро, будто во сне. Однако легкость эта таила в себе угрозу... Шеррард уже прошел так несколько сот ярдов, он быстро настигал светящееся пятно "Прометея", но тут успех ударил ему в голову. Как скоро сознание переходит от одной крайности к другой! Давно ли он думал, как достойнее встретить смерть, а теперь ему уже не терпелось вернуться на корабль к обеду. Впрочем, возможно, беда случилась потому, что уж очень новый и необычный это был способ передвижения. Может быть, он к тому же не совсем оправился после крушения. В самом деле: как и все астронавты, Шеррард отлично умел ориентироваться в космосе, привык жить и работать в условиях, когда земные понятия о "верхе" и "низе" теряют смысл. В таком мире, как Икар, надо внушить себе, что "под" ногами у тебя самая настоящая планета, ты двигаешься над горизонтальной плоскостью. Стоит развеяться этому невинному самообману, и тебе грозит космическое головокружение. И вот - внезапный приступ. Вдруг исчезло чувство, что Икар внизу, а звезды - вверху. Вселенная повернулась на девяносто градусов; Шеррард, словно альпинист, карабкался вверх по отвесной скале. И хотя разум говорил ему, что это чистейшая иллюзия, чувства решительно спорили с рассудком. Сейчас тяготение сорвет его со скалы, и он будет падать, падать милю за милей, пока не разобьется вдребезги!.. Но мнимая вертикаль качнулась, будто компасная стрелка, потерявшая полюс, и вот уже над ним каменный свод, он словно муха на потолке. Миг - потолок опять стал стеной, но теперь астронавт неудержимо скользил по ней вниз, в пропасть... Шеррард потерял власть над космокаром; обильный пот на лбу подтверждал, что он вот-вот утратит власть и над самим собой. Оставалось последнее средство. Плотно зажмурив глаза, он сжался в комок и стал внушать себе, что снаружи ничего нет, ничего!.. Он настолько сосредоточился на этой мысли, что до его сознания не сразу дошел негромкий стук нового столкновения. Когда Колин Шеррард наконец решился открыть глаза, он увидел, что космокар уткнулся в каменный горб. Механические руки смягчили толчок - но какой ценой? Хотя капсула здесь была почти невесомой, пятьсот фунтов массы, двигаясь со скоростью около четырех миль в час, развили инерцию, которая оказалась чрезмерной для хрупких конечностей. Одна из них совсем сломалась, вторая безнадежно погнулась. На мгновение ярость заглушила отчаяние. Он был уверен в успехе, когда космокар заскользил над безжизненной поверхностью Икара. И вот - полный крах из-за секундной физической слабости... Космос не делает человеку никаких скидок, кто об этом забывает, тому лучше сидеть дома. Что ж, догоняя корабль, он выиграл у восхода драгоценное время, минут десять, если не больше. Десять минут. Что они ему принесут: продление мучительной агонии - или спасительную отсрочку, которая позволит товарищам найти его? Скоро он узнает ответ. Кстати, где они? Наверно, розыски уже начались! Шеррард устремил пристальный взгляд на яркую звезду корабля, надеясь увидеть на фоне медленно вращающегося небосвода огоньки идущих к нему на выручку космокаров. Увы, никого... Значит, надо взвесить свои собственные скромные возможности. Через несколько минут "Прометей" уйдет за край астероида, исчезнут прожектора, будет полный мрак. Ненадолго. Но, может быть, он еще успеет укрыться от наступающего дня? Вот эта глыба, на которую он налетел, - не годится? Что ж, в ее тени и впрямь можно отсидеться до полудня. А там?.. Если Солнце пройдет как раз над Шеррардом, его ничто не спасет. Но ведь может оказаться, что он находится на такой широте, где Солнце в это время икарийского года, длящегося четыреста девять дней, не поднимается высоко над горизонтом. Тогда есть надежда выдержать несколько дневных часов. Больше надеяться не на что - конечно, если товарищи не разыщут его до рассвета. Ушел за край света "Прометей", и тотчас сильнее засверкали звезды. Но всего ярче, такая прекрасная, что при одном взгляде на нее перехватывало горло, сияла Земля; вот и Луна рядом. На Земле Шеррард родился, по Луне ступал не раз - доведется ли ему когда-либо еще побывать на них? Странно, до этой секунды ему не приходила в голову мысль о жене и детях, обо всем том, чем он дорожил в такой далекой теперь земной жизни. Даже как-то стыдно. Впрочем, чувство вины тотчас прошло. Ведь, несмотря на сто миллионов космических миль, разделивших его и семью, узы любви не ослабли, просто сейчас было не до этого. Он превратился в примитивное существо, всецело поглощенное битвой за свою жизнь. Мозг был его единственным оружием в этом поединке, сердце могло только помешать, затуманить рассудок, подорвать решимость. То, что Шеррард увидел в следующий миг, окончательно вытеснило все мысли о далеком доме. Над горизонтом позади него, словно обволакивая звезды молочным туманом, всплыл конус призрачного света - глашатай Солнца, его прекрасная жемчужная корона, видимая на Земле лишь во время полных солнечных затмений. Теперь совсем близка минута, когда Солнце поразит своим гневом этот маленький мир. Предупреждение было кстати. Тетерь Шеррард мог довольно точно определить, в какой точке появится Солнце: и астронавт медленно, неуклюже перебирая обломками металлических рук, отполз туда, где глыба сулила ему лучшую тень. Едва он спрятался, как Солнце зверем набросилось на скалу, все вокруг словно взорвалось светом. Шеррард поспешил перекрыть смотровое окошко темными фильтрами, чтобы защитить глаза. За пределами широкой тени, которую глыба отбрасывала на поверхность астероида, будто разверзлась раскаленная топка. Беспощадное сияние высветило каждую мелочь в окружающей пустыне. Никаких полутонов - слепящая белизна и кромешный мрак. Ямы и трещины напоминали чернильные лужи, а выступы точно объяло пламя, хотя с начала восхода прошла всего одна минута. Неудивительно, что палящий зной миллиарды раз повторявшегося лета выжег из камня весь газ до последнего пузырька, превратив Икар в космическую головешку. "Что заставляет человека, - горько спросил себя Шеррард, - ценой таких затрат и риска пересекать межзвездные пучины ради того, чтобы попасть во вращающуюся гору шлака?" Он знал ответ: то самое, что некогда побуждало людей отправляться к полюсам, штурмовать Эверест, проникать в самые глухие уголки Земли. Приключения заставляли сердце биться чаще, открытая окрыляли душу. Эх, много ли радости в этом сознании теперь, когда он вот-вот будет, точно окорок, поджарен на вертеле Икара. Первое дыхание зноя коснулось его лица. Глыба, подле которой лежал Колин Шеррард, заслоняла его от прямых солнечных лучей, но прозрачный пластик шлема пропускал тепло, отражаемое скалами. Чем выше Солнце, тем сильнее будет жар... И выходит, у него в запасе меньше времени, чем он думал. Тупое отчаяние вытеснило страх; Шеррард решил - если хватит выдержки, - дождаться, корда солнечный свет падет на него. Как только термоизоляция космокара сдаст в неравном поединке - пробить отверстие в корпусе, выпустить воздух в межзвездный вакуум... А пока можно еще поразмышлять несколько минут, прежде чем тень от глыбы растает под натиском света. Астронавт не стал насиловать мысли, дал им полную волю. Странно, он сейчас умрет лишь потому, что в сороковых годах, задолго до его рождения, кто-то из сотрудников Паломарской обсерватории высмотрел на фотопластинке пятнышко света; открыл и метко назвал астероид именем юноши, который взлетел слишком близко к Солнцу... Быть может, вот тут, на вздувшейся волдырями равнине, когда-нибудь воздвигнут памятник. Интересно, что они напишут? "Здесь погиб во имя науки инженер- астронавт Колин Шеррард". Это про него-то, который не понимал и половины того, над чем корпели ученые! А впрочем, они и его заразили своей страстью. Шеррард вспомнил случай, когда геологи, очистив обугленную корку астероида, обнажили и отполировали металлическую поверхность. И глазам их предстал странный узор, линии и черточки, вроде абстрактной живописи декадентов, которые вошли в моду после Пикассо. Но это были осмысленные линии: они запечатлели историю Икара, и геологи сумели ее прочесть. От ученых Шеррард узнал, что железокаменная глыба астероида не всегда одиноко парила в космосе. Некогда, в очень далеком прошлом, она испытала чудовищное давление, а это могло означать лишь одно: миллиарды лет назад Икар был частью огромного космического тела, быть может, планеты, подобной Земле. Почему-то планета взорвалась; Икар и тысячи других астероидов - осколки этого космического взрыва. Даже сейчас, когда к нему подползала раскаленная полоса, Шеррард с волнением думал о том, что лежит на ядре погибшего мира, в котором, возможно, существовала органическая жизнь. Следовательно, его дух не один будет витать над Икаром; всетаки утешение. Шлем затуманился. Ясно: охлаждение сдает. А честно послужило - даже сейчас, когда камни в нескольких метрах от него накалены докрасна, температура внутри капсулы вполне терпима. Конец охлаждающей установки будет и его концом. Шеррард протянул руку к красному рычагу, который должен был лишить Солнце добычи. Но прежде чем нажать рычаг, хотелось в последний раз посмотреть на Землю. Он осторожно сдвинул фильтры так, чтобы они, по-прежнему защищая глаза от слепящих скал, не мешали глядеть на небо. Звезды заметно поблекли, бессильные состязаться с сиянием короны. А как раз над глыбой - его ненадежным щитом - вздымался язык алого пламени, грозно указующий перст самого Солнца. Последние секунды на исходе... Вон Земля, вон Луна... Прощайте... Прощайте, друзья и близкие. Солнечные лучи лизнули край космокара, и первое прикосновение огня заставило Шеррарда непроизвольно поджать ноги. Нелепое и бесполезное движение. Но что это? В небе над ним, затмевая звезды, вспыхнул яркий свет. На огромной высоте парило, отражая солнечные лучи, исполинское зеркало. Вздор, этого не может быть. Галлюцинация, только и всего, пора кончать. Пот катил с него градом, через несколько секунд космокар превратится в печь, больше ждать невозможно. Напрягая последние силы, Шеррард нажал рычаг аварийного люка, готовый встретить смерть. Рычаг не поддался. Астронавт снова и снова нажимал рукоятку, но ее безнадежно заело. А он-то надеялся на легкую смерть, мгновенный милосердный конец... Вдруг, осознав весь ужас своего положения, Колин Шеррард потерял власть над собой и закричал, словно зверь в западне. Услышав тихий, но вполне отчетливый голос капитана Маклеллана, Шеррард сразу понял, что это новая галлюцинация. Все-таки чувство дисциплины и остатки самообладания заставили его взять себя в руки; стиснув зубы, астронавт слушал знакомый строгий голос. - Шеррард! Держитесь! Мы вас запеленговали, только продолжайте кричать! - Слышу! - завопил он. - Ради бога, поторопитесь! Я горю! Рассудок еще не совсем покинул его, и он понял, что произошло. Пеньки обломанных антенн, излучали в эфир слабенький сигнал, и спасатели услышали его крик, а раз он слышит их, значит, они совсем близко! Эта мысль придала ему сил. Колин Шеррард напряг зрение, пытаясь сквозь туманный пластик разглядеть странное зеркало в небесах. Вот оно! И тут он сообразил, что обманчивость перспективы в космосе сбила его с толку. Зеркало не было исполинским и не парило на огромной высоте. Оно висело как раз над ним, быстро снижаясь. Он еще продолжал кричать, когда зеркало заслонило собой лик восходящего Солнца и накрыло его благословенной тенью. Словно прохладный ветер из самого сердца зимы, пролетев многие километры над снегом и льдом, дохнул на него. Вблизи Шеррард сразу определил, что роль зеркала играл большой термоэкран из металлической фольги, поспешно снятый с какого-нибудь прибора. Тень от экрана позволила товарищам искать его, не боясь смертоносных лучей. Держа одной парой рук экран, над глыбой парил двухместный космокар, две руки протянулись за Шеррардом. И хотя зной еще туманил голову и шлем, астронавт различил обращенное вниз встревоженное лицо капитана Маклеллана. Так Колин Шеррард узнал, что значит родиться на свет. Конечно, ведь он все равно что заново родился! Предельно измученный, он не ощущал благодарности - это чувство придет потом, - но, отрываясь от раскаленного ложа, астронавт отыскал глазами яркий кружок Земли. - Я здесь, - тихо произнес он. - Я возвращаюсь! Он возвращался, заранее предвкушая, как будет радоваться всем прелестям мира, который считал утраченным навсегда. Впрочем, нет, не всем. Он больше никогда не сможет радоваться лету. Артур Кларк Из солнечного чрева Перевод Л. Жданова Если вы жили только на Земле, вы не видели Солнца. Конечно, мы смотрели на него не прямо, а через мощные фильтры, которые умеряли его яркость, делая ее терпимой для глаз. Солнце неизменно висело над низкими зазубренными утесами к западу от обсерватории, не восходя и не заходя, лишь описывая небольшой круг на небе за год, который в нашем маленьком мире длился восемьдесят восемь земных дней. Не совсем верно говорить о Меркурии, что он всегда обращен к Солнцу одной стороной: планета чуть покачивается на своей оси, поэтому есть узкий сумеречный пояс, где применимы такие обычные земные понятия, как утренняя и вечерняя заря. Мы находились на краю сумеречной области; можно было воспользоваться прохладными тенями и вместе с тем постоянно наблюдать Солнце, парящее над утесами. Круглосуточная работа для пяти десятков астрономов и иных научных сотрудников; лет через сто мы, возможно, будем кое-что знать о небольшой звезде, давшей Земле жизнь. Не было той области солнечного излучения, исследованию которой не посвятил бы свою жизнь кто-нибудь из сотрудников обсерватории; и уж следили мы, как коршуны. От рентгеновских лучей до самых длинных радиоволн - на всех частотах мы расставили свои ловушки и калканы; стоило Солнцу придумать что-нибудь новое - мы уж тут как тут. Так мы полагали... Пылающее сердце Солнца пульсирует в медленном, одиннадцатилетнем ритме, и как раз приближалась вершина цикла. Два пятна, чуть ли не самые крупные, какие когда-либо наблюдались (одно из них - достаточно большое, чтобы поглотить сто земных шаров), проплыли вдоль солнечного диска, словно исполинские черные воронки, уходящие далеко в глубь беспокойных верхних слоев звезды. Разумеется, черными они казались только рядом с окружающим их ослепительным сиянием; даже их темные, прохладные ядра жарче и ярче вольтовой дуги. Мы как раз проследили, как второе пятно исчезло за краем диска (интересно, уцелеет ли оно, появится ли вновь - через две недели), и вдруг на экваторе выросла шапка взрыва! Сперва зрелище было не особенно эффектное, потому что выброс произошел как раз в середине солнечного диска. Случись он возле края, с проекцией на космос, картина, наверно, была бы потрясающая. Представьте себе одновременный взрыв миллиона водородных бомб. Не можете? Никто не может. И однако же нечто в этом роде видели мы. Прямо к нам из вращающегося солнечного экватора со скоростью сотен миль в секунду мчалось выброшенное взрывом вещество. Сперва - узкой струей, однако края струи быстро превратились в бахрому под действием противоборствующих ей магнитных и гравитационных сил. Но ядро летело дальше, и вскоре стало очевидно, что оно совсем оторвалось от Солнца и устремилось в космос, причем мы - его ближайшая мишень. Хотя такое случалось уже не раз, мы всегда одинаково волновались. Ведь можно будет поймать толику солнечного вещества летящего с гигантским облаком ионизированного газа. Опасности никакой: пока вещество достигнет нас, оно окажется слишком разреженным, вреда не причинит. Больше того, нужны очень чувствительные приборы, чтобы вообще его обнаружить. Одним из таких приборов был радар обсерватории; он постоянно нащупывал невидимые ионизированные слои на миллионы миль опоясавшие Солнце. Это была моя работа. И как только появилась надежда выделить на фоне Солнца надвигающееся облако, я направил на него свое гигантское "радиозеркало". Вот он, отчетливо виден на "дальнобойном" экране - огромный лучезарный остров, удаляющийся от Солнца со скоростью сотен миль в секунду. Пока не видно никаких подробностей, уж слишком далеко. Волны радара не одну минуту тратили на то, чтобы проделать путь в оба конца и доставить информацию на мой экран. Несмотря на скорость - около миллиона миль в час, - вырвавшийся протуберанец лишь через двое суток достигнет орбиты Меркурия и умчится дальше, к другим планетам. Но ни Венера, ни Земля не отметят его прохождения, так как он пролетит в стороне от них. Шли часы. Солнце утихомирилось после непостижимой конвульсии, которая безвозвратно извергла столько миллионов тонн материи в межпланетное пространство. А вскоре медленно извивающееся и вращающееся облако размером в сто раз больше Земли окажется достаточно близко, чтобы радар показал нам его строение. Сколько лет я здесь работаю, а до сих пор не могу без волнения видеть, как светящийся след, сопряженный с пучком радиоволн передатчика, рисует изображение на экране. Я иногда кажусь себе слепцом, который прощупывает окружающее его пространство палкой длиной в сто миллионов миль. Ведь человек и впрямь слеп, если говорить о предметах, которые я изучаю. Исполинские облака ионизированного газа, улетающие далека прочь от Солнца, вовсе невидимы глазу, их не заметит даже самая чувствительная фотографическая пластинка. Они - призраки, всего лишь несколько часов витающие в солнечной системе. Если бы они не отражали волн, излученных нашими радарами, и не влияли на наши магнитометры, мы бы о них и не знали. Изображение на экране напоминало фотоснимок спиральной туманности: медленно вращаясь, облако на десятки тысяч миль вокруг разбросало лохматые щупальца газа. А можно сравнить его с наблюдаемым сверху циклоном в атмосфере Земли. Внутреннее строение облака было чрезвычайно сложно, и оно ежеминутно менялось под воздействием сил, далеко не изученных нами. Реки огня скользили в причудливых руслах, которые могли быть созданы только электрическими полями. Но почему они возникали из ничего и вновь исчезали, точно происходило сотворение и уничтожение материи? И что это за мерцающие гранулы, каждая размером больше Луны, подобные валунам в бурном потоке? Уже меньше миллиона миль отделяло облако от нас; еще какой-нибудь час, и оно будет здесь. Автоматические съемочные камеры фиксировали каждый кадр на экране радара, накапливая свидетельства, которых нам хватило на много лет спора. Магнитное возмущение, опережающее облако, уже достигло нас; кажется, во всей обсерватории не было прибора, который так или иначе не отзывался бы на стремительное приближение призрака. Я изменил настройку радара; сразу изображение выросло настолько, что на экране умещалась только его центральная часть. Одновременно я стал менять частоту импульсов, стараясь различить слои. Чем короче волна, тем глубже можно проникнуть в толщу ионизированного газа. Таким способом я надеялся получить своего рода рентгеновский снимок внутренности облака. Казалось, оно меняется у меня на глазах по мере того, как я проникал сквозь разреженную оболочку с ее щупальцами и приближался к более плотному ядру. Слово "плотный" применимо здесь, конечно, лишь относительно; по нашим земным меркам даже самые компактные участки облака были вакуумом. Я почти достиг предела моей шкалы частот и уже не мог получать более коротких волн, когда приметил почти посредине экрана необычный по виду, яркий след отраженного сигнала. Он был овальный, с четко очерченными краями, гораздо более ясный, чем "гранулы" газа, которые мы видели в струях пламенного потока. С первого взгляда я понял - это что-то странное, необычное, такого еще никто не наблюдал. Электронный луч нарисовал еще дюжину кадров, наконец я подозвал своего ассистента, который стоял у радиоспектрографа, определяя скорости летящих к нам газовых вихрей. - Глянь-ка, Дон, - сказал я ему. - Видел ты когда-нибудь что-либо подобное? - Нет, - ответил он, приглядевшись, - Какие силы его образуют? Вот уже две минуты очертания не меняются. - Это-то меня и озадачивает. Что бы это ни было, ему давно пора распадаться, такая свистопляска вокруг! А оно все остается неизменным. - А размеры его, по-твоему? Я включил шкалу и быстро снял показания. - Длина около пятисот миль, ширина вдвое меньше. - А покрупнее сделать нельзя? - Боюсь, что нет. Придется подождать - подойдет ближе, тогда и разглядим, откуда такая плотность. Дон нервно усмехнулся. - Нелепо, конечно, - сказал он, - но знаешь, что оно мне напоминает? Точно я разглядываю в микроскоп амебу. Я не ответил: та же мысль, будто откуда-то извне, пронизала мое сознание. Мы даже позабыли об остальной части облака, но, к счастью, автоматические камеры продолжали свою работу и ничего не упустили. А мы не сводили глаз с ясно очерченной газовой чечевицы, которая, поминутно увеличиваясь на экране, мчалась к нам. И когда до облака оставалось не больше, чем от Земли до Луны, стали выделяться первые подробности внутреннего строения. Это было какое-то странное крапчатое образование, и каждый последующий кадр развертки давал иную, новую картину. Уже половина сотрудников обсерватории столпилась в радарной, но царила тишина, все смотрели, как на экране стремительно растет загадка. Она летела прямо на нас; еще несколько минут - и "амеба" столкнется с Меркурием где-то в его дневной части. Столкнется и погибнет. От первого детального изображения и до той секунды, когда экран снова опустел, прошло не больше пяти минут. Эти пять минут на всю жизнь запомнились каждому из нас. Мы видели некий прозрачный овал, внутренность которого была пронизана сетью едва видимых линий. В местах пересечения линий словно пульсировали крохотные узелки света. А может быть, это нам только почудилось? Ведь радар тратил почти минуту на то, чтобы дать на экране полное изображение, а объект успевал за это время переместится на несколько тысяч миль. Но сетка существовала, в этом никто не сомневался, и камеры ясно ее запечатлели. Иллюзия, будто мы смотрим на нечто плотное, была настолько сильна, что я на секунду оторвался от экрана радара и поспешно навел резкость направленного в небо оптического телескопа. Конечно, я ничего не увидел, даже намека на какой- нибудь силуэт на фоне помеченного оспинами солнечного диска. Это был один из тех случаев, когда глаз оказывается бессильным и только электрические органы чувств радара могут что-то уловить. Летящий к нам из солнечного чрева предмет был прозрачным, как воздух, и куда более разреженным. Истекали последние секунды; и мы все - я уверен - уже пришли к одному и тому же выводу, ждали только, кто первый его выскажет. Да, это невозможно - и все-таки доказательство у нас перед глазами... Мы видели жизнь там, где жизнь существовать не может! Извержение вырвало это создание из его обычной среды в недрах пылающей атмосферы Солнца. Оно чудом пережило долгое, путешествие в космосе, но теперь, видимо, умирало, по мере того как силы, управляющие исполинским невидимым телом, теряли власть над ионизированным газом, его единственной субстанцией. Теперь, когда я сотни раз просмотрел заснятые пленки, мысль эта уже не кажется мне столь необычной. Ведь что такое жизнь, как не организованная энергия? Что за, энергия, не так уж важно - химическая, известная нам по 3емле или чисто электрическая, как это, видимо, было тут... Не род субстанции главное, а ее организация. Но тогда я не думал об этом. Потрясенный сознанием великого чуда я смотрел, как доживает последние секунды это детище Солнца. Было ли оно разумным? Понимало ли, какой необычный рок его постиг? Можно задать тысячу подобных вопросов, и никогда не получить на них ответа. Трудно допустить, чтобы создание, родившееся в горниле самого Солнца, могло что-либо знать о внешней вселенной или хотя бы вообразить нечто столь невыразимо холодное, как жесткая негазообразная материя. Падающий на вас из космоса живой остров не мог, будь он трижды разумен, представить себе мир, к которому так стремительно приближался. Уже он заполнил наше небо и, быть может, в эти последние секунды понял, что впереди появилось что-то необычное. То ли воспринял обширное магнитное поле Меркурия, то ли ощутил рывок гравитационных сил нашего маленького мира. Во всяком случае, он стал меняться: светящиеся волокна (хочется сравнить их с нервной системой) стягивались вместе, образуя новые узоры, смысл которых я бы не прочь разгадать. Быть может, я заглянул в мозг не наделенного разумом чудовища, охваченного страхом, или небожителя, который прощался со вселенной... И вот экран радара пуст, светящийся след все с него стер в своем беге. Создание упало за пределами нашего горизонта, скрытое кривизной планеты. Где-то на жаркой дневной стороне Меркурия, в аду, куда сумело проникнуть всего человек десять - и еще меньше вернулось живыми, - оно незримо и беззвучно разбилось о моря расплавленного металла, о горы медленно ползущей лавы. Сам по себе удар для такого существа не играл никакой роли, но встреча с непостижимым холодом плотной материи оказалась роковой. Да, да, холодом. Оно упало в самом жарком месте солнечной системы, температура здесь никогда не опускается ниже семисот градусов по Фаренгейту, а порой достигает и тысячи. Но для него это было несравненно холоднее, чем для обнаженного человека самая суровая арктическая зима. Мы не видели его смерти в леденящем пламени, существо очутилось за пределами досягаемости наших приборов, ни один из них не зарегистрировал кончины. И все- таки каждый из, нас знал, когда наступила та секунда, вот почему мы безучастно слушаем тех, кто смотрел только фильмы, но уверяют нас, будто мы наблюдали обыкновенное природное явление. Как описать, что мы ощущали в тот последний миг, когда половина нашего маленького мира была опутана распадающимися щупальцами исполинского, хотя и бестелесного, мозга? Могу только сказать, что это было вроде беззвучного крика, исполненного предельной тоски, выражение смертной муки, которое проникло в наше сознание, минуя ворота чувств. Ни тогда, ни после никто из нас не сомневался, что был свидетелем гибели гиганта. Быть может, мы первые и последние люди, кому довелось наблюдать столь величественную кончину. Кем бы они ни были, эти обитатели невообразимого мира в солнечных недрах, возможно, что наши пути уже никогда более не скрестятся. Трудно представить себе, чтобы мы могли вступить в контакт с ними, даже если их разум превосходит наш. И так ли это? Может быть, нам же лучше не знать ответа... Возможно, они живут внутри Солнца со времени зарождения вселенной и достигли таких вершин мудрости, на какие нам никогда не подняться. Быть может, будущее принадлежит им, а не нам, быть может, они уже переговариваются через тысячи световых лет со своими собратьями внутри других звезд. Настанет, возможно, день, когда они посредством того или иного присущего им особенного чувства обнаружат нас, вращающихся вокруг их могучей древней родины, нас, гордых своими знаниями, почитающих себя властелинами мироздания. И возможно, открытие их не обрадует, ведь для них мы будем всего лишь червяками, точащими кору планет, которые чересчур холодны, чтобы своими силами очиститься от заразы органической жизни. И тогда, если это в их силах, они сделают то, что сочтут нужным. Солнце покажет свою мощь и оближет лица своих детей, и планеты продолжат путь такими, какими были изначально: чистыми, гладкими... и стерильными. Артур Кларк Смерть и сенатор Перевод Л. Жданова Никогда еще весенний Вашингтон не казался ему таким прекрасным... Последняя весна, мрачно подумал сенатор Стилмен. Даже теперь, хотя слова доктора Джордена не оставляли места для сомнений, трудно было примириться с истиной. Прежде он всегда находил выход, пусть полный крах порой казался неизбежным. Если его предавали люди, он увольнял их, даже сокрушал в назидание другим. На этот раз измена таилась в нем самом. Так и кажется, что чувствуешь тяжелый ход своего сердца, а вскоре оно и вовсе остановится. Нет никакого смысла готовиться к президентским выборам; хорошо, если он доживет до выдвижения кандидатур... Конец мечтам и честолюбию, и нет утешения в мысли о том, что рано или поздно всех ждет конец. Рано, слишком рано! Недаром Сесиль Роде - один из его идеалов - воскликнул перед смертью: "Столько дела - и так мало времени отведено!" Роде не дожил и до пятидесяти лет; он намного старше, а совершил гораздо меньше. Машина увозила его прочь от Капитолия. В этом есть что-то символическое, но лучше не задумываться... Вот и Нью-Смитсониен, могучий комплекс музеев, которые ему было вечно некогда посетить, а ведь сколько раз проезжал мимо за те годы, что прожил в Вашингтоне. Сколько упущено в непрестанной погоне за властью, с горечью сказал он себе. Мир культуры и искусства был по сути дела закрыт для него, и ведь это лишь часть цены. Он стал чужим в собственной семье, растерял былых друзей. Любовь принесена в жертву на алтарь честолюбия, а жертва оказалась напрасной. Есть ли на всем свете хоть один человек, который станет оплакивать его кончину? Конечно, есть. У него стало легче на душе, чувство беспредельного одиночества поумерилось. Беря телефонную трубку, сенатор со стыдом подумал, что вынужден справиться о номере у секретаря, хотя память удерживает множество куда менее важных вещей... (Вот Белый дом, залитый ярким светом весеннего солнца. Впервые в жизни он скользнул по нему равнодушным взглядом. Белый дом уже принадлежал иному миру- миру, до которого ему больше нет и не будет дела.) В автомобиле не было видеоустройства, но сенатор и без того уловил оттенок удивления и даже намек на радость в голосе Айрин. - Здравствуй, Рени, как вы там поживаете? - Отлично, папа. Когда мы тебя увидим? Вежливая формула, к которой дочь всегда прибегала в тех редких случаях, когда он звонил. И всегда, исключая рождество или дни рождения, сенатор отвечал неопределенным обещанием как-нибудь заглянуть... - Я хотел спросить, - произнес он медленно, извиняющимся тоном, - можно ли, заехать за ребятишками. Давно мы с ними нигде не были, и надоело все сидеть в канцелярии. - Конечно, заезжай! - Голос Айрин потеплел, - Они будут рады. Когда тебя ждать? - Давай завтра. Приеду около двенадцати и повезу их в зоопарк или Смитсониен, куда захотят. Вот тетерь она изумилась - ведь он один из самых занятых людей в Вашингтоне, его время расписано на недели вперед. Будет спрашивать себя, что произошло; хоть бы не догадалась. Да нет, не должна, ведь даже его секретарь ничего не знает об острых болях, которые в конце концов вынудили сенатора обратиться к врачу. - Чудесно! Как раз вчера они говорили о тебе, спрашивали, когда же ты опять приедешь. Глаза сенатора увлажнились. Хорошо, что Рени его не видит. - Значит, в полдень, - поспешно сказал он, боясь, как бы голос не выдал его. - Обнимаю вас всех. Он отключился, не дожидаясь ответа, и со вздохом облегчения откинулся на спинку сиденья. Первый шаг к перестройке свой жизни сделан - без всякой подготовки, вдруг. Он упустил собственных детей, но мост, соединяющий его со следующим поколением, цел. В оставшиеся месяцы нужно хотя бы сберечь и укрепить этот мост. Вряд ли доктор посоветовал бы ему пойти в Музей естественной истории с двумя любознательными непоседами, но он с этим не считался. Джо и Сьюзен заметно подросли с их последней встречи, требовалось не только физическое, но и умственное напряжение, чтобы поспевать за ними. Едва войдя в ротонду, дети галопом бросились к огромному слону, занимавшему самое видное место в мраморном зале. - Что это? - вскричал Джо. - Это же слон, дурачок - снисходительно ответила Сьюзен; ведь ей уже было целых семь лет. - Знаю, что слон, - отрезал Джо. - А как его зовут? Сенатор Стилмен обратился к дощечке, но не нашел там ответа. Самое время действовать по принципу: "Смелость города берет". - Его зовут, гм, Джумбо! - выпалил он. - Погляди, какие клыки! - А у него болели зубы? - Что ты, никогда. - А как он чистил зубы? Мама говорит, если я не буду чистить зубы... Стилмен угадал, куда клонит Джо и поспешил переменить тему. - Дальше будет еще много интересного! С чего начнем с птиц, змей, рыб, млекопитающих? - Змей! - решительно потребовала Сьюзен. - Я хотела посадить змею в банку, а папа не позволил. Ты попроси его, может, он передумает? - А что такое - млекопитающий? - спросил Джо, прежде чем Стилмен успел придумать ответ для Сьюзен. - Пойдемте, - твердо сказал он. - Я покажу. Они шли по залам и переходам, дети сновали от одного экспоната к другому, и на душе у сенатора было хорошо. Ничто не действует на человека так умиротворяюще, как музей; здесь все повседневное обретает свои истинные размеры. Изобретательность волшебницы-природы неисчерпаема, и ему вспомнились забытые было истины. Он всего лишь один из миллиона миллионов обитателей планеты Земля. Весь человеческий род с его чаяниями и тревогами, победами и безрассудствами - быть может, только эпизод я истории мира. Стоя перед чудовищным скелетом диплодока (даже дети благоговейно примолкли), он ощутил дыхание вечности. И с улыбкой додумал о своем честолюбивом убеждении, будто он - тот человек, который нужен нации. Какой нации, коли на то пошло? Декларация о независимости подписана всего каких-нибудь двести лет назад, а вот этот древний американец пролежал в земле Уты сто миллионов лет... Он устал к тому времени, когда они вошли в Зал океанической жизни, где выразительный экспонат подчеркивал, что на Земле и в наши дни есть животные, превосходящие размерами все известное в прошлом. Девяностофутовый кит, житель пучин, и прочие стремительные охотники морей напомнили ему часы, которые он провел на маленькой, влажно блестящей палубе, под крылатым белым парусом. Хорошо - плеск рассекаемой килем воды, вздохи ветра в снастях. Тридцать лет как не ходил на яхте; еще одна радость, которой он пренебрег. - Я их не люблю, рыб этих, - пожаловалась Сьюзен. - Хочу к змеям пойти! - Сейчас, - ответил он. - И куда ты спешили? У нас еще много времени. Он сам не заметил, как у него вырвались эти слова. Сенатор размеренным шагом побрел дальше, а дети умчались вперед. Вдруг он улыбнулся, улыбнулся без горечи. Что ж, в каком-то смысле это верно. Времени, действительно, много. Каждый день, каждый час может вместить в себя целый мир впечатлений, нужно только разумно их тратить. В последние недели своей жизни он начнет жить. Пока никто в конторе ничего не заподозрил. Даже его вылазка с внуками не вызвала особенного удивления; случалось и прежде, что он вдруг отменял все деловые встречи, предоставляя своим помощникам выкручиваться. До сих пор в его действиях не было ничего необычного, но через несколько дней приближенным станет ясно: что-то случилось. Он обязан возможно скорее сообщить им - и своим политическим коллегам - неприятную новость; но прежде чем свертывать свои дела, надо основательно обдумать и решить множество личных вопросов. И еще одно заставляло его медлить. За всю свою карьеру он почти не знал неудач и никого не щадил в острых политических схватках. Теперь, перед лицом конечного краха, он с ужасом думал о потоке соболезнований, который тотчас обрушат на него многочисленные противники. Глупо, конечно, остаток непомерного самолюбия, которое слишком крепко сидит в нем, чтобы исчезнуть даже перед лицом смерти. Больше двух недель он хранил тайну. На заседаниях комиссии, в Белом доме, в Капитолии, в лабиринтах вашингтонского света сенатор играл, как никогда еще за всю свою карьеру, и некому было оценить его игру. Наконец программа действий была разработана, оставалось только отправить несколько писем, которые он сам написал от руки, и позвонить жене. Секретариат отыскал ее в Риме. Глядя на возникшее на экране лицо, сенатор подумал, что она еще хороша собой, вполне достойна звания Первой Дамы государства - супруги президента - и это отчасти вознаградило бы ее за утерянные годы. Кажется, она мечтала об этом - впрочем, разве он когда-нибудь знал по- настоящему, о чем она мечтает? - Здравствуй, Мартин, - сказала жена, - Я ждала твоего звонка. Хочешь, чтобы я приехала? - А ты? - тихо спросил он. Мягкость его голоса заметно ее удивила. - Было бы глупо ответить "нет", верно? Но если тебя не изберут, я уеду опять. Ты уж не возражай. - Меня не изберут. Даже не выдвинут моей кандидатуры. Ты первая, кому я об этом говорю, Диана. Через полгода меня не будет в живых. Жестокая откровенность, но он намеренно так поступил. Доля секунды, которая требовалась радиоволнам, чтобы достичь спутников связи и вернуться на Землю, никогда еще не казалась ему столь долгой. А затем - да, впервые ему удалось сорвать эту красивую маску. Ее глаза расширились, одну руку она порывисто прижала к губам. - Ты шутишь! - Такими вещами? Нет, это правда. Сердце износилось. Мне сказал об этом две недели назад доктор Джорден. Конечно, я сам виноват, но не будем сейчас вдаваться в подробности. - Вот почему ты всюду водишь внуков... Я не могла понять, в чем дело. Можно было ждать, что Айрин позвонит матери. Но до чего дошел Мартин Стилмен, если внимание к собственным внукам насторожило его близких!.. - Да, - откровенно признался он. - Боюсь, я поздно спохватился. Теперь пытаюсь наверстать упущенное. Все остальное меня как-то не волнует. Они молча глядели в глаза друг другу, разделенные кривизной земного шара и пустыней лет, проведенных врозь. Потом Диана ответила дрогнувшим голосом: - Я начинаю собираться. Теперь, когда его секрет был всеобщим достоянием, сразу стало легче на душе. Даже сочувствие противников оказалось не так уж трудно переварить. Тем более что противников вдруг не стало. Люди, годами поминавшие его только бранными словами, слали письма, в искренности которых нельзя было сомневаться. Старые ссоры забывались или оказывались основанными на недоразумениях. Жаль, что об этом узна°шь только перед смертью... Он узнал также, что не так-то просто умирать, когда ты занимаешь видный пост, нужно основательно потрудиться: подобрать преемников, распутать правовые и финансовые узлы, закончить дела в комиссии, в государственных органах. Дело, которому отдана целая жизнь, нельзя оборвать вдруг поворотом выключателя. Просто поразительно, сколько у него накопилось обязанностей и как трудно от них избавиться. Он никогда не любил делиться с кем-либо своей властью (и многие подчеркивали этот роковой недостаток в человеке, который собирался стать президентом), сейчас нужно было с этим поспешить, пока власть не выскользнула навсегда из его рук. Словно кончался завод больших часов и некому подкрутить пружину. Передавая свои папки, читая и уничтожая старые письма, закрывая ненужные счета и дела, диктуя последние наставления, составляя прощальные заметки, он порой ловил себя на том, что все происходящее кажется ему нереальным. Боли прошли, и будто впереди еще много лет деятельной жизни. Но путь в будущее преградили какие-то закорючки на кардиограмме - словно шлагбаум или анафема на загадочном языке, понятном лишь докторам. Почти ежедневно Диана, Айрин или ее муж привозили к нему внуков. Прежде он плохо ладил с Биллом, теперь убедился, что сам был в этом повинен. Нельзя требовать от зятя, чтобы он заменил сына, несправедливо винить Билла в том, что тот не годится для роли Мартина Стилмена-младшего. Билл человек вполне самостоятельный, он хорошо заботится об Айрин, она счастлива с ним, у них есть дети. Конечно, отсутствие честолюбия изъян (полно, изъян ли?), но такой, который можно простить. Он мог даже без горечи и боли думать о собственном сыне, который раньше него закончил свой жизненный путь и покоился - один крест среди многих - на кладбище ООН в Кейптауне. Ему не довелось побывать на могиле Мартина. Когда у него было время для этого, белый человек не пользовался любовью в бывшей Южно-Африканской Республике. Теперь можно съездить - но вправе ли он подвергать таким страданиям Диану? Его недолго будут преследовать воспоминания, ей же еще много лет жить с ними... Все-таки надо посетить Кейптаун, это его долг. А для внуков это будет настоящий праздник, увлекательное путешествие в неведомый край, ничуть не омраченное мыслями об умершем дяде, ведь они его никогда не видели. И он начал собираться в путь, но тут опять - во второй раз за месяц - в его жизни все перевернулось вверх дном. Даже теперь у дверей его кабинета каждое утро ожидал десяток-другой посетителей. Не так много, как в былью дни, однако вполне достаточно. Но чтобы среди них оказался доктор Хакнесс?!. При виде этой худой нескладной фигуры он невольно замедлил шаг. Кровь ударила в лицо и сердце забилось чаще от воспоминания о былых схватках на заседаниях комиссии и бурных радиотелефонных разговорах, от которых в эфире искры летели. Тут же он взял себя в руки. Все это позади, ушло безвозвратно - во всяком случае для него. Хакнесс встал и нерешительно подошел к нему. За последние недели Стилмен привык к этому: каждый, кого он встречал, испытывал замешательство и неловкость от старания избежать запретной темы. - Здравствуйте, доктор, - сказал он. - Ничего не скажешь: сюрприз. Вот не ждал увидеть здесь вас. Он не мог удержаться от этого маленького выпада, и приятно было убедиться, что стрела попала в цель. Впрочем, укол был безболезненным, он понял это по улыбке доктора. - Сенатор, - Хакнесс говорил очень тихо, Стилмену пришлось даже нагнуться, чтобы его расслышать. - У меня есть для вас чрезвычайно важное известие. Мы можем переговорить наедине? Всего несколько минут. Стилмен кивнул, хотя у него было свое собственное мнение - что теперь важно, а что нет, и слова ученого не пробудили в нем особенного любопытства. Хакнесс заметно изменился с их последней встречи семь лет назад. Теперь он выглядел куда более уверенным в себе, даже самонадеянным, исчезла нервозность, из-за которой его свидетельские показания звучали так неубедительно. - Сенатор, - заговорил гость, едва они вошли в кабинет. - То, что я сейчас скажу, потрясет вас. По-моему, вас можно вылечить. Стилмен тяжело упал в кресло. Этого он никак не ожидал. С самого начала он твердо сказал себе: никаких тщетных надежд, только глупец тратит силы на борьбу с неотвратимым - и примирился с судьбой. На мгновение он онемел, потом взглянул на своего старого врага и через силу заговорил: - Откуда вы это взяли? Все мои врачи... - Бог с ними, они не виноваты, что отстали на десять лет. Посмотрите вот это. - Что это такое? Я не понимаю по-русски. - Последний выпуск советского "Вестника Космической Медицины". Пришел несколько дней назад, и мы сразу, как обычно, сделали перевод. Вот, я отчеркнул, заметка о новейших исследованиях на космической станции "Мечников". - Что за станция? - Как, вы не знаете? Это же их Космическая больница, они смонтировали ее как раз под Большим радиационным поясом. - Продолжайте. - Стилмен говорил с трудом. - Просто я забыл название. Он надеялся спокойно закончить свою жизнь, но прошлое настигло его... - Конечно, заметка довольно скупая, но многое можно вычитать между строк. Это, так сказать, первая ласточка, чтобы закрепить за собой приоритет, пока будет написан полный отчет. Заголовок: "ТЕРАПЕВТИЧЕСКОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ НЕВЕСОМОСТИ НА БОЛЕЗНИ КРОВЕНОСНОЙ СИСТЕМЫ" Они искусственно вызывали сердечные заболевания у кроликов и хомяков, потом забрасывали их на космическую станцию. Там же, на орбите, все невесомо, нагрузки на сердце и мышцы почти никакой. А в итоге-то самое, что я пытался втолковать вам еще несколько лет назад. Приостанавливается развитие даже самых тяжелых заболеваний, а многие и вовсе излечиваются. Небольшой кабинет с полированными панелями, который столько лет был центром его мира, ареной множества совещаний, кузницей всевозможных планов, вдруг стал нереальным. Воспоминания были куда ярче: он снова был на заседании, состоявшемся осенью 1969 года, когда обсуждали - и яростно критиковали - итоги первых десяти лет деятельности Национального управления аэронавтики и космонавтики. Он никогда не занимал поста председателя сенатской Комиссии по астронавтике, зато был ее самым деятельным и речистым членом. Именно там он завоевал славу блюстителя казны, человека трезвого, которого никаким ученым мечтателям- утопистам не провести. Он вполне преуспел, и с тех пор его имя редко сходило с первых полос. И не потому, чтобы он очень увлекался наукой и космосом, просто у него было безошибочное чутье на злободневные вопросы. Точно в его мозгу включилась запись давнишних событий... - Доктор Хакнесс, вы - Технический директор Национального управления аэронавтики и космонавтики? - Совершенно верно. - Здесь передо мной лежат данные о расходах НУАК за период 1959-1969 годов, цифры внушительные. Истрачено 82547450000 долларов, на 1969/70 финансовый год вы запрашиваете более десяти миллиардов. Хотелось бы услышать, что мы можем ожидать взамен? - С удовольствием расскажу, сенатор. Так начался тот разговор: строго, но не враждебно. Враждебные нотки появились чуть погодя. Он сам знал, что они неоправданны: у любой большой организации бывают слабости и неудачи. А когда речь идет об организации, которая в буквальном смысле слова метит в звезды, стопроцентного успеха требовать нельзя. С самого начала было ясно, что штурм космоса обойдется в деньгах и в человеческих жизнях по меньшей мере так же дорого, как завоевание воздуха. За десять лет погибло около ста человек - на Земле, в космосе, на бесплодной поверхности Луны. И теперь, когда поунялась лихорадка, отличавшая начало шестидесятых годов, общественность начала задавать вопрос: "Ради чего?". Стилмен сразу смекнул, что не худо стать рупором вопрошающих голосов. Он действовал холодно и расчетливо; требовался козел отпущения - к несчастью доктора Хакнесса, он был словно создан для этой роли. - Хорошо, доктор Хакнесс, я понимаю, как много сделали космические исследования для улучшения коммуникаций и прогнозов погоды. Уверен, что все это ценят. Но это почти целиком достигнуто с помощью автоматических ракет без экипажа. Меня - и не только меня - тревожит иное: огромные расходы на программу "Человек в космосе" и ее весьма ограниченная отдача. Начиная с первых циклов программы - "Дайна-Сор" и "Аполлон", - мы запустили в космос миллиарды долларов. А итог? Горстка людей может провести несколько не таких уж приятных часов за пределами атмосферы и достичь при этом не более того, что можно сделать с помощью телевидения и автоматических приборов - притом гораздо лучше и дешевле. А человеческие жертвы? Никто из нас не забудет криков, которые неслись в эфир, когда ИКС-21 сгорел, возвращаясь на Землю. Что дает нам право посылать людей на такую смерть? Он хорошо помнил напряженную тишину, которая воцарилась в зале заседаний после его выступления. Он задал обоснованные вопросы, и на них надо было отвечать. Разумеется, нечестно было облекать их в столь риторическую форму, а главное - припирать к стене человека, не способного постоять за себя. Против фон Брауна или, скажем, Риковера Стилмен никогда бы не применив такую тактику, они сумели бы дать ему сдачи. Но Хакнесс не обладал даром оратора; если он и был способен на сильные чувства, то держал их про себя. Он был видный ученый, способный организатор - и никудышный докладчик. Хакнесс оказался легкой добычей для Стилмена. Газетчики наслаждались; кто-то из них поспешил приклеить ему прозвище: неудачник Хакнесс. - Теперь, доктор, о вашей космической лаборатории на пятьдесят человек... Во сколько она обойдется? - Я уже говорил: около полутора миллиардов. - А ежегодные эксплуатационные расходы? - Не больше двухсот пятидесяти миллионов. - Вы извините нас, если мы, учитывая судьбу прежних расчетов, отнесемся к этим цифрам с известным недоверием. Но даже если допустить, что расчет верен, - что мы получим за эти деньги? - Мы сможем учредить нашу первую крупную исследовательскую лабораторию в космосе. До сих пор приходилось ставить эксперименты в тесных кабинах плохо приспособленных кораблей, выполняющих, как правило, другие задания. Нужна постоянная лаборатория-спутник с людьми на борту. Без этого не будет дальнейшего прогресса. Астробиология не может развернуться по-настоящему... - Астро... как вы сказали? - Астробиология, изучение живых организмов в космосе. Русские основали эту науку, когда запустили на Втором спутнике Лайку, и они по-прежнему опережают нас в этой области. Однако исследование насекомых и беспозвоночных, по сути дела, еще не начиналось. Вообще изучались только собаки, мыши, обезьяны. - Понятно. Правильно ли будет оказать, что вы просите ассигнований на создание зоопарка в космосе? Смех, прокатившийся по залу, помог похоронить проект. И его самого, подумал теперь Стилмен... И кроме себя, некого упрекать. Доктор Хакнесс, пусть не очень убедительно, пытался обрисовать выгоды, которые могла бы дать космическая лаборатория. Особенно он подчеркнул медицинскую сторону вопроса, ничего определенного не обещал, но перечислил возможности. Так, хирурга, по его словам, могли бы разработать новые операции в условиях, где все органы невесомы; свободный от груза тяготения человек будет, вероятно, жить дольше, ведь сердцу и мышцам там придется гораздо легче. Да-да, он говорил и о сердце, но это нисколько не занимало тогда сенатора Стилмена - здорового, честолюбивого, озабоченного тем, чтобы дать хороший материал газетам... - Почему вы пришли ко мне с этой новостью? - глухо сказал он. - Нельзя было дать мне умереть спокойно? - В том-то и дело, что рано терять надежду! - нетерпеливо ответил Хакнесс. - Только потому, что русские вылечили несколько хомяков и кроликов? - Они сделали гораздо больше. Я показал вам предварительные сообщения, новости годичной давности. Они не хотят возбуждать ложных надежд, вот и не шумят. - Откуда вам это известно? На лице Хакнесса отразилось недоумение. - Очень просто: я позвонил своему коллеге, профессору Станюковичу. Он сейчас на станции "Мечников", уже это показывает, сколь большое значение они придают этим исследованиям. Мы с ним старые друзья, и я позволил себе сказать о вашей болезни. Проблеск надежды может произвести действие столь же мучительное, как и ее исчезновение. Вдруг стеснилось в груди... Уж не последний ли это приступ? Но судорога, вызванная волнением, тотчас прошла, звон в ушах стих, и он услышал голос доктора Хакнесса; - Он спросил, можете ли вы сейчас прибыть в Астроград. Я обещал узнать. Если вы готовы, завтра утром есть подходящий рейс, в десять тридцать из Нью-Йорка. Завтра он обещал поехать с внуками в зоопарк; впервые он их подведет. Чувство вины кольнуло его, и понадобилось некоторое усилие, чтобы ответить: - Я готов. Несколько минут огромный межконтинентальный ракетоплан, постепенно гася скорость, падал вертикально вниз из стратосферы, но полюбоваться Москвой сверху не пришлось. На время посадки телеэкраны выключались, пассажиры очень плохо переносили зрелище летящей навстречу земли. В Москве он пересел в уютный, хотя и несколько устаревший турбовинтовой самолет. Летя на восток, навстречу ночи, он наконец смог улучить минуту, чтобы поразмыслить. Казалось бы, чего тут колебаться, и все же: так ли уж он рад тому, что его участь оказалась под вопросом? Совсем недавно все было предельно просто, а теперь жизнь вдруг опята усложнилась, открылись возможности, на которых он уже поставил крест. Прав был доктор Джонсон: ничто не действует так умиротворяюще на душу человека, как сознание того, что завтра его повесят. Во всяком случае, обратное справедливо: ничто не вызывает такого смятения, как мысль о возможной отмене приговора. Сенатор спал, когда они приземлились в Астрограде, "космической столице" СССР. Разбуженный легким толчком, он в первый миг не мог понять, где находится. Уж не приснилось ли ему, что он облетел вокруг половины земного шара в погоне за жизнью? Нет, это не сон, но погоня вполне может оказаться тщетной. Двенадцать часов спустя он все еще ждал ответа. Сняты показания приборов, кончилась полная грозного смысла пляска световых пятнышек на экране кардиографа. Привычная обстановка медицинского обследования и тихие, уверенные голоса врачей и сестер помогли ему успокоиться. Он отдыхал в неярко освещенной приемной, где его попросили обождать, пока совещаются специалисты. Только русские журналы да портреты бородатых пионеров советской медицины напоминали, что он не у себя на родине. Сенатор был не единственным пациентом. Человек двенадцать мужчин и женщин всех возрастов сидели вдоль стены с журналами в руках, стараясь выглядеть непринужденно. Никто не разговаривал и не пытался привлечь внимания остальных, каждый замкнулся в своей хрупкой скорлупе, взвешенный между жизнью и смертью. Несчастье объединяло их, но не располагало к общению. Казалось, их отделяет от остального человечества такая же пропасть, как если бы они уже летели в космические дали, где крылась их единственная надежда. Но в дальнем углу комнаты можно было видеть исключение. Молодые люди - от силы двадцать пять лет каждому - прильнули друг к другу с видом такого отчаяния, что поначалу только раздражали Стилмена. Как ни тяжело их горе, строго сказал он себе, нужно же с другими считаться. Надо уметь скрывать свои чувства, особенно в таком месте. Однако досада быстро сменилась жалостью. Кто может равнодушно смотреть на страдания двух искренне любящих сердец? В полной тишине, прерываемой лишь шелестом страниц да скрипом стульев, текли минуты, и постепенно его сочувствие переросло в душевную боль. Интересно, кто они? У молодого человека нервные умные черты; возможно, художник, или ученый, или музыкант - трудно сказать. Его подруга ждет ребенка. Простое крестьянское лицо, как у многих русских женщин... Ее нельзя назвать красавицей, но грусть и любовь придали ей необычную прелесть. Стилмен не мог оторвать от нее глаз; казалось бы, никакого сходства, и все-таки она чем-то напоминала ему Диану. Тридцать лет назад, когда они вместе выходили из церкви, он видел тот же свет в глазах своей жены. Он почти успел его забыть. Кто виноват в том, что свет потускнел - она или он сам? Вдруг кресло под ним вздрогнуло. Неожиданный сильный толчок тряхнул здание, будто где-то за много миль ударил по земле исполинский молот. Землетрясение? Но тут же Стилмен вспомнил, где находится, и стал считать секунды. На шестидесятой он сдался: видимо, звукоизоляция настолько надежна, что воздушная звуковая волна до него не дошла. Лишь ударная волна, передавшись сквозь почву, говорила о том, что в небо ушел тысячетонный груз. А еще через минуту он услышал далекий, но явственный звук - словно где-то на краю света бушевала гроза. Выходит, расстояние намного больше, чем он думал. Какой же гул стоит в месте запуска?.. Но Стилмен знал: когда он взлетит в небо, гром не будет его беспокоить, стремительная ракета опередит звук. И перегрузки он не почувствует, ведь его тело будет покоиться в ванне, наполненной теплой водой. Удобнее даже, чем в этом мягком кресле. Далекий гул еще несся от рубежей космоса, когда отворилась дверь и сестра поманила сенатора. Он чувствовал, как много глаз провожают его, но не обернулся, идя за приговором. На всем пути обратно из Москвы телеграфные агентства настойчиво пытались связаться с ним, но он отказывался подойти к радиотелефону. - Скажите, я сплю я меня нельзя беспокоить, - попросил он стюардессу. Кто напустил их? - спрашивал он себя. Его злило это вторжение в его личную жизнь, а ведь сколько лет он чурался уединения и лишь за последние недели познал его прелесть. Так можно ли корить репортеров и комментаторов, если они считают его прежним Стилменом? Когда ракетоплан приземлился в Вашингтоне, сенатора ждали. Он знал большинство журналистов по имени, среди них были старые друзья, искренне обрадованные новостью, которая опередила его. - Ну как, сенатор, - спросил Маколей из "Таймс", - приятно вернуться в строй? Ведь это верно, русские берутся вас вылечить? - Они хотят попробовать, - осторожно ответил Стилмен. - Речь идет о новой области медицины, точно ничего сказать нельзя. - Когда вы отправляетесь в космос? - Через несколько дней, как только улажу здесь кое-какие дела. - И когда вы вернетесь, если лечение поможет? - Трудно сказать. Даже если все пройдет благополучно, я пробуду там не меньше полугода. Он невольно взглянул на небо. На рассвете и на закате - даже днем, если точно знать, куда смотреть, - "Мечников" отчетливо выделялся на небе, он был ярче любой звезды. Впрочем, теперь спутников стало так много, что только специалист мог отличить один от другого. - Полгода, - произнес один из журналистов. - Значит, выборы пройдут без вас. Уши и микрофоны ждали ответа сенатора. Стоя у трапа, вновь очутившись в центре всеобщего внимания, он ощутил былой подъем. Это будет эффектно: он вернется из космоса новым человеком и опять выйдет на политическую арену! Кто из кандидатов сможет соперничать с ним!.. Он уже чувствовал себя жителем Олимпа, полубогом и заранее представлял себе, как использует это в предвыборной кампании. - Дайте мне время во всем разобраться, - сказал он. - Потом я займусь планами. Обещаю, мы еще встретимся до того, как я покину Землю. "До того, как я покину Землю". Отличная, драматическая фраза. Он все еще в уме смаковал ее ритм, когда увидел выходящую из здания аэропорта Диану. Она уже переменилась (да и он сегодня не тот, каким был вчера). В ее глазах появились настороженность и отчужденность, которых не было два дня назад. Яснее любых слов лицо Дианы говорило: "Значит, все начинается сызнова?" И хотя день был теплый, ему вдруг стало холодно, точно он простудился на далеких сибирских равнинах. Но Джо и Сьюзен с прежним пылом бросились к деду. Он подхватил их, обнял и спрятал лицо в пушистых волосах, чтобы камеры не заметили внезапно брызнувших слез. И, ощутив теплые токи чистой, бескорыстной детской любви, он понял, какой выбор сделает. Только внуки видели его свободным от зуда честолюбия - так пусть же навсегда запомнят его таким, если они вообще будут его помнить. - Вы заказывали селекторный разговор, мистер Стилмен, - доложил секретарь. - Включаю на ваш личный экран. Повернувшись вместе с креслом, сенатор очутился лицом к лицу с серым прямоугольником на стене. Одновременно прямоугольник раскололся пополам. В правой половине он видел кабинет, напоминающий его собственный и удаленный от него всего на несколько миль. Зато в левой... Профессор Станюкович, одетый лишь в шорты и фуфайку, парил в воздухе в полуметре над своим креслом. При виде посторонних он ухватился за спинку, подтянулся, сел и пристегнулся матерчатым поясом. Позади него выстроилась целая батарея различных аппаратов. А за переборкой простирался космос. Первым, с правого экрана, заговорил доктор Хакнесс. - Мы ждали вашего звонка, сенатор. Профессор Станюкович говорит, что все готово. - Следующий корабль будет через два дня, - сказал русский ученый. - С ним я возвращусь на Землю, но надеюсь сперва встретить вас на станции. Его голос звучал неожиданно звонко в оксигелиевой атмосфере. Но только это и напоминало о расстоянии, помехи отсутствовали. Хотя Станюкович был в тысячах миль от Земли и мчался в космосе со скоростью четырех миль в секунду, его было видно так хорошо, словно он сидел в одном кабинете со Стилменом. Сенатор слышал даже тихое жужжание электромоторов в отсеке ученого. - Профессор, - заговорил Стилмен, - мне хотелось бы сперва задать несколько вопросов. - Пожалуйста! Вот теперь расстояние дало себя знать: ответ Станюковича дошел не сразу; видимо, станция сейчас летит над противоположной стороной Земли. - В Астрограде я видел в клинике много других пациентов. Можно узнать - по какому принципу отбирают больных для лечения? Пауза затянулась, на этот раз явно не из-за медлительности радиоволн. Наконец Станюкович ответил: - Отбирают тех, у кого больше надежд на излечение. - Но у вас, наверное, очень мало места. А кроме меня, - еще много желающих. - Я не совсем понимаю... - вмешался доктор Хакнесс озабоченно. Чересчур озабоченно. Глаза Стилмена обратились к правому экрану. В человеке, смотревшем на него оттуда, было трудно узнать докладчика, который всего несколько лет назад не знал, как защититься от его уколов. Горький урок пошел впрок Хакнессу. Стилмен оказался его крестным отцом на поприще политики, и ученый не терял зря времени. Его побуждения были очевидны сенатору с самого начала. Все правильно, Хакнесс тоже человек. Можно ли представить себе месть более сладкую, чем это выразительное подтверждение его правоты. Как директор Управления космонавтики Хакнесс великолепно понимает, что битва за ассигнования будет наполовину выиграна, едва мир узнает, что возможный кандидат на пост президента США лечится в русской космической больнице - потому что его собственной стране такая больница оказалась не по карману. - Доктор Хакнесс, - мягко произнес Стилмен, - это мое дело. Я жду вашего ответа, профессор. Дело нешуточное, но он от души веселился. Ясно, как день: обоим ученым одинаково важно добиться успеха. Станюковичу тоже нелегко, можно представить Тебе, сколько этот вопрос обсуждали в Астрограде и Москве, и с какой охотой советские космонавты ухватились за такую возможность... Что ж, они вправе пожинать плоды своих усилий. Да, положите, и ведь всего десять лет назад оно было немыслимо. НУАК и Комитет по космонавтике СССР работают рука об руку, используя его в своих общих интересах. Стилмен никого не осуждал - на их месте он поступил бы точно так же. Но он не желает быть пешкой в чужой игре, пока еще он сам собой распоряжается. - Совершенно верно, - неохотно признал Станюкович. - Мы можем принять очень мало пациентов. Но ведь "Мечников" - всего-навсего научная лаборатория, а не стационар. - Сколько? - допытывался Стилмен. - Ну - не больше десяти, - еще более неохотно ответил Станюкович. Старая проблема, только он никогда не думал, что она коснется его. Вспомнилась газетная заметка, которую он читал давным-давно. Когда открыли пенициллин, лекарство это на первых порах было настолько редким, что если бы стал вопрос о жизни и смерти Черчилля и Рузвельта, пришлось бы кем-то пожертвовать... Не больше десяти. В Астрограде он видел двенадцать пациентов, а сколько их еще во всем свете? Снова - в который раз за последние дни - Стилмен вспомнил безутешную молодую пару в приемной. Возможно, он все равно их не выручит; поди, узнай. Зато он знал другое. На его плечах лежит ответственность, от которой не уйти. Конечно, никому не дано заглянуть в будущее, предугадать все последствия своих поступков. И все-таки, если бы не он, сейчас у его страны могла быть своя собственная космическая лечебница в заатмосферных высях. Сколько жизней соотечественников на его совести? Вправе ли он принять то, в чем отказал другим? Прежде Стилмен сделал бы это - прежде, но не теперь. - Джентльмены, - заговорил он, - я могу говорить с вами откровенно, ведь ваши интересы совпадают. (Так, видно: ирония дошла). - Я благодарен вам за помощь, ценю заботу, жаль, что все это впустую. Нет-нет, не возражайте, это не внезапная прихоть и не донкихотство. Будь я моложе лет на десять. - Теперь же я чувствую, что эта возможность должна быть предоставлена кому-нибудь другому. Особенно учитывая мой послужной список, - Он приметил растерянную улыбку Хакнесса. - Есть и другие причины, личного свойства. В общем, ничто не заставит меня передумать. Прощу вас, не сочтите меня невежливым, но мне больше не хочется обсуждать этот вопрос. Еще раз большое спасибо, до свиданья. Он повернул выключатель, удивленные лица ученых растаяли, и в душе сенатора вновь утвердился покой. Незаметно весну сменило лето. Отпраздновали ожидавшийся с таким нетерпением юбилей; впервые Стилмен встретил День независимости как частное лицо. Он мог сидеть спокойно, глядя, как выступают другие; мог при желании вообще не смотреть на них. Не так-то просто порвать с тем, чему отдана целая жизнь, и не хотелось упускать последнего случая повидать старых друзей, поэтому он много часов провел у телевизора, следя за ходом съездов обеих партий и внимательно слушая комментаторов. Теперь, когда он все видел в свете, вечности, можно было не горячиться. Мартин Стилмен вполне оценил и суть, и умение спорить, но уже как посторонний, будто наблюдатель с другой планеты. Маленькие крикливые фигурки на экранах были потешными марионетками в забавном спектакле, и только. Не то для его внуков, которым когда-нибудь предстоит выйти на те же подмостки. Он не забывал об этом; они были его вкладом в завтрашний день, пусть даже этот день окажется совсем непохожим на сегодняшний. А чтобы понять будущее, надо знать прошлое. И он повез их в прошлое. Машина мчалась по Мемориальной Аллее. Диана была за рулем, Айрин - рядом с ней, сам Стилмен сидел сзади с внуками, показывая им знакомые места. Знакомые ему, но не им. Пусть они еще слишком малы, чтобы понять все увиденное, во всяком случае хоть что-нибудь запомнят. Мимо мраморной тишины Арлингтона (он опять вспомнил Мартина, покоящегося в могиле на противоположной стороне земного шара) и вверх, по пригоркам. Позади, точно мираж, в летнем мареве трепетал и колыхался Вашингтон; но вот и он исчез за поворотом. В Маунт-Верноне царил мир и покой-рабочий день, посетителей мало. Выйдя из машины и направляясь к зданию, Стилмен спрашивал себя, что сказал бы первый президент Соединенных Штатов, очутись он здесь теперь. Думал ли он, что его дом в полной сохранности завершит свое второе столетие - неизменяемый островок в бурном потоке времени. Они медленно прошли по исполненным великолепной гармонии комнатам, терпеливо отвечая на бесконечные расспросы детей и вдыхая аромат несравненно более простого, покойного образа жизни. (Но казался ли он простым и покойным людям той поры?) До чего же трудно представить себе мир без электричества, без радио, когда единственным источником энергии были мускулы, ветер, вода. Мир, где скачущая лошадь воплощала предел скорости и большинство людей умирало не дальше нескольких миль от места своего рождения. Жара, пешее хождение и неиссякаемый поток вопросов оказались более утомительными, чем ожидал Стилмен. И когда они достигли "Музыкальной комнаты", он решил отдохнуть. На террасе стояли очень заманчивые скамейки, - можно посидеть на свежем воздухе, любуясь зеленой травой газона. - Встретимся на террасе, - сказал он Диане. - Вы посмотрите кухню и конюшни, а я посижу немного. - Тебе нездоровится? - тревожно спросила она. - Никогда не чувствовал себя так хорошо, но лучше поберечь силы. И дети совсем меня замучили вопросами, я не знаю, что говорить. Ты уж постарайся, придумай, как-никак кухня по твоему ведомству. Диана улыбнулась. - Кажется, я никогда не отличалась особым талантом... Ладно, постараюсь, за полчаса управимся. Оставшись один, он медленно спустился по ступенькам на газон. Здесь двести лет назад стоял Вашингтон - глядел, как Потомак прокладывает себе путь к морю, и размышлял о прошедших войнах и предстоящих задачах. И здесь мог бы через несколько месяцев стоять Мартин Стилмен, новый президент США, не рассуди судьба иначе. Незачем притворяться, что он ни о чем не сожалеет. Иные достигают и власти, и счастья; ему это не было дано. Рано или поздно собственное честолюбие сожрало бы его. Последние недели он был вполне удовлетворен; за это ничего не жаль отдать. Он все еще дивился своему чудесному спасению, когда его время истекло и Смерть бесшумно слетела вниз с летнего неба. Артур Кларк. Девять миллиардов имен перевод Л. Жданова http://koi.arc.sbnet.ru/books/fsf/clarke/clark.ru.txt - Заказ необычный. - Доктор Вагнер старался говорить как можно степеннее. - Насколько я понимаю, мы первое предприятие, к которому обращаются с просьбой поставить автоматическую счетную машину для тибетского монастыря. Не сочтите меня любопытным, но уж очень трудно представить, зачем вашему... э... учреждению нужна такая машина. Вы не можете объяснить, что вы собираетесь с ней делать? - Охотно, - ответил лама, поправляя складки шелкового халата и не спеша убирая логарифмическую линейку, с помощью которой производил финансовые расчеты. - Ваша электроннная машина "Модель пять" выполняет любую математическую операцию над числами, вплоть до десятизначных. Но для решения нашей задачи нужны не цифры, а буквы. Вы переделаете выходные цепи, как мы вас просим, и машина будет печатать слова, а не числа. - Мне не совсем ясно... - Речь идет о проблеме, над которой мы трудимся уже три столетия, со дня основания нашего монастыря. Человеку вашего образа мыслей трудно это понять, но я надеюсь, вы без предвзятости выслушаете меня. - Разумеется. - В сущности, это очень просто. Мы составляем список, который включит в себя все возможные имена бога. - Простите... - У нас есть основания полагать, - продолжал лама невозмутимо, - что все эти имена можно записать с применением всего лишь девяти букв изобретенной нами азбуки. - И вы триста лет занимаетесь этим? - Да. По нашим расчетам, потребуется около пятнадцати тысяч лет, чтобы выполнить эту задачу. - О! - Доктор Вагнер был явно поражен. - Теперь я понимаю, для чего вам счетная машина. Но в чем, собственно, смысл всей этой затеи? Лама на мгновение замялся. "Уж не оскорбил ли я его? " - спросил себя Вагнер. Во всяком случае, когда гость заговорил, ничто в его голосе не выдавало недовольства. - Назовите это культом, если хотите, но речь идет о важной составной части нашего вероисповедания. Употребляемые нами имена Высшего Существа - Бог, Иегова, Аллах и так далее - всего-навсего придуманные человеком ярлыки. Тут возникает довольно сложная философская проблема, не стоит сейчас ее обсуждать, но среди всех возможных комбинаций букв кроются, так сказать, действительные имена бога. Вот мы и пытаемся выявить их, систематически переставляя буквы. - Понимаю. Вы начали с комбинации ААААААА... и будете продолжать, пока не дойдете до ЯЯЯЯЯЯЯ... - Вот именно. С той разницей, что мы пользуемся азбукой, которую изобрели сами. Заменить литеры в пишущем устройстве, разумеется, проще всего. Гораздо сложнее создать схему, которая позволит исключить заведомо нелепые комбинации. Например, ни одна буква не должна повторяться более трех раз подряд. - Трех? Вы, конечно, хотели, сказать - двух. - Нет, именно трех. Боюсь, что объяснение займет слишком много времени, даже если бы вы знали наш язык. - Не сомневаюсь, - поспешил согласиться Вагнер. - Продолжайте. - К счастью, вашу автоматическую счетную машину очень легко приспособить для нашей задачи. Нужно лишь правильно составить программу, а машина сама проверит все сочетания, и отпечатает итог. За сто дней будет выполнена работа, на которую у нас ушло бы пятнадцать тысяч лет. Далеко внизу лежали улицы Манхеттена, но доктор Вагнер вряд ли слышал невнятный гул городского тарнспорта. Мысленно он перенесся в другой мир, мир настоящих гор, а не тех, что нагромождены рукой человека. Там, уединившись в заоблачной выси, эти монахи из поколения в поколение терпеливо трудятся, составляя списки лишенных всякого смысла слов. Есть ли предел людскому безрассудству? Но нельзя показывать, что ты думаешь. Клиент всегда прав. - Несомненно, - сказал доктор, - мы можем переделать "Модель пять", чтобы она печатала нужные вам списки. Меня заботит другое - установка и эксплуатация машины. В наши дни попасть в Тибет не так-то просто. - Положитесь на нас. Части не слишком велики, их можно будет перебросить самолетом. Вы только доставьте их в Индию, дальше мы сделаем все сами. - И вы хотите нанять двух инженеров нашей фирмы? - Да, на три месяца, пока не будет завершена программа. - Я уверен, что они выдержат срок. - Доктор Вагнер записал что-то на блокноте. - Остается выяснить еще два вопроса... Прежде чем он договорил, лама протянул ему узкую полоску бумаги. - Вот документ, удостоверяющий состояние моего счета в Азиатском банке. - Благодарю. Как будто... да, все в порядке. Второй вопрос настолько элементарен, я даже не знаю, как сказать... Но вы не представляете себе, сколь часто люди упускают из виду самые элементарные вещи. Итак, какой у вас источник электроэнергии? - Дизельный генератор мощностью пятьдесят киловатт, напряжение 110 вольт. Он установлен пять лет назад и вполне надежен. Благодаря ему жизнь у нас в монастыре стала гораздо приятнее. Но вообще-то его поставили, чтобы снабжать энергией моторы, которые вращают молитвенные колеса. - Ну, конечно, - подхватил доктор Вагнер. - Как я не подумал! С балкона открывался захватывающий вид, но со временем ко всему привыкаешь. Семисотметровая пропасть, на дне которой распластались шахматные клеточки возделанных участков, уже не пугала Джорджа Хенли. Положив локти на сглаженные ветром камни парапета, он угрюмо созерцал далекие горы, названия которых ни разу не попытался узнать. "Вот ведь влип! - сказал себе Джордж. - Более дурацкую затею трудно придумать! " Уже которую неделю "Модель пять" выдает горы бумаги, испещренной тарабарщиной. Терпеливо, неутомимо машина переставляет буквы, проверяет все сочетания, и, исчерпав возможности одной группы, переходит к следующей. По мере того, как пишущее устройство выбрасывает готовые листы, монахи тщательно собирают их и склеивают в толстые книги. Слава Богу, еще неделя, и все будет закончено. Какие-такие расчеты убедили монахов, что нет надобности исследовать комбинации из десяти, двадцати, ста букв, Джордж не знал. И без того его по ночам преследовали кошмары: будто в планах монахов произошли перемены и верховный лама объявил, что программа продлевается до 2060 года... А что, они способны на это! Громко хлопнула тяжелая деревянная дверь, и рядом с Джорджем появился Чак. Как обычно, он курил одну из своих сигар, которые помогли ему завоевать расположение монахов. Ламы явно ничего не имели против всех малых и большинства великих радостей жизни. Пусть они одержимые, но ханжами их не назовешь. Частенько наведываются вниз, в деревню... - Послушай, Джордж, - взволнованно заговорил Чак. - Неприятные новости! - Что такое? Машина капризничает? Большей неприятности Джордж не мог себе представить. Если начнет барахлить машина, это может, - о ужас! - задержать их отъезд. Сейчас даже телевизионая реклама казалась ему голубой мечтой. Все-таки что-то родное... - Нет, совсем не то. - Чак сел на парапет; удивительный поступок, если учесть, что он всегда боялся обрыва. - Я только что выяснил, для чего они все это затеяли. - Не понимаю. Разве нам это не известно? - Известно, какую задачу поставили себе монахи. Но мы не знали для чего. Это такой бред... - Расскажи что-нибудь поновее, - простонал Джордж. - Старик верховный только что разоткровенничался со мной. Ты знаешь его привычку - каждый вечер заходит посмотреть, как машина выдает листы. Ну вот, сегодня он явно был взволнован - если его вообще можно представить себе взволнованым. Когда я объяснил ему, что идет последний цикл, он спросил меня на своем ломаном английском, задумывался ли я когда-нибудь, чего именно они добиваются. Конечно, говорю. Он мне и рассказал. - Давай, давай, как-нибудь переварю. - Ты послушай: они верят, что когда перепишут все имена бога, а этих имен, по их подсчетам, что-то около девяти миллиардов, - осуществится божестванное предначертание. Род человеческий завершит то, ради чего был сотворен, и можно будет поставить точку. Мне вся эта идея кажется богохульством. - И что же они ждут от нас? Что мы покончим жизнь самоубийством? - В этом нет нужды. Как только список будет готов, Бог сам вмешается и подведет черту. Амба! - Понял: как только мы закончим нашу работу, наступит конец света. Чак нервно усмехнулся. - То же самое я сказал верховному. И знаешь, что было? Он поглядел на меня так, словно я сморозил величайшую глупость, и сказал: "Какие пустяки вас заботят". Джордж призадумался. - Ничего не скажешь, широкий взгляд на вещи, - произнес он наконец. - Но что мы-то можем тут поделать? Твое открытие ничего не меняет. Будто мы и без того не знали, что они помешанные. - Верно, но неужели ты не понимаешь, чем это может кончиться? Мы выполним программу, а судный день не наступит. Они возьмут, да нас обвинят. Машина-то наша. Нет, не нравится мне все это. - Дошло, - медленно сказал Джордж. - Пожалуй, ты прав. Но ведь это не ново, такое и раньше случалось. Помню, в детстве у нас в Луизиане объявился свихнувшийся проповедник, твердил, что в следующее воскресенье наступит конец света. Сотни людей поверили ему, некоторые даже продали свои дома. А когда ничего не произошло, они не стали возмущаться, не думай. Просто решили, что он ошибся в своих расчетах, и продолжали веровать. Не удивлюсь, что некоторые из них до сих пор ждут конца света. - Позволь напомнить, мы не в Луизиане. И нас двое, а этих лам несколько сот. Они славные люди, и жаль старика, если рухнет дело всей его жизни. Н я все-таки предпочел бы быть где-нибудь в другом месте. - Я об этом давно мечтаю. Но мы ничего не можем поделать, пока не выполним контракт, и за нами не прилетят. - А что, если подстроить что-нибудь? - Черта с два! Только хуже будет. - Не торопись, послушай. При нынешнем темпе работы - двадцать часов в сутки - машина закончит все в четыре дня. Самолет прилетит через неделю. Значит, нужно только во время очередной наладки найти какую-нибудь деталь, требующую замены. Так, чтобы оттянуть программу денька на два, не больше. Исправим, не торопясь. И если сумеем все верно расчитать, мы будем на аэродроме в тот миг, когда машина выдаст последнее имя. Тогда им уже нас не перехватить. - Не нравится мне твой замысел, - ответил Джордж. - Не было случая, чтобы я не довел до конца начатую работу. Не говоря уже о том, что они сразу заподозрят неладное. Нет уж, лучше дотяну до конца, будь что будет. - Я и теперь не одобряю нашего побега, - сказал он семь дней спустя, когда они верхом на крепких горных лошадках ехали вниз по извилистой дорге. - И не подумай, что я удираю, потому что боюсь. Просто мне жаль этих бедняг, не хочется видеть их огорчения, когда они убедятся, что опростоволосились. Интересно, как верховный это примет?.. - Странно, - отозвался Чак, - когда я прощался с ним, мне показалось, что он нас раскусил и отнесся к этому совершенно спокойно. Все равно машина работает исправно, и задание скоро будет выполнено. А потом, впрочем, в его представлении никакого "потом" не будет. Джордж повернулся в седле и поглядел вверх. С этого места в последний раз открывался вид на монастырь. Приземистые угловатые здания четко вырисовывались на фоне закатного неба; тут и там, точно иллюминаторы океанского лайнера, светились огни. Электрические, разумеется, питающиеся от того же источника, что и "Модель пять". "Сколько еще продлится это сосуществование? " - спросил себя Джордж. Разочарованные монахи способны сгоряча разбить вдребезги вычислительную машину. Или они преспокойно начнут все свои расчеты сначала?.. Он ясно представлял себе, что в этот миг происходит на горе. Верховный лама, и его помощники сидят в своих шелковых халатах, изучая листки, которые рядовые монахи собирают в книги. Никто не произносит ни слова. Единственный звук - нескончаемая дробь, как от вечного ливня: стучат по бумаге рычаги пишущего устройства. Сама "Модель пять" выполняет свои тысячу вычисений в секунду бесшумно. "Три месяца... - подумал Джордж. - Да тут кто угодно свихнется! " - Вот он! - воскликнул Чак, показывая вниз, в долину. - Правда, хорош? "Правда", - мысленно согласился Джордж. Старый, видавший виды самолет серебряным крестиком распластался в начале дорожки. Через два часа он понесет их к свободе и разуму. Эту мысль хотелось смаковать, как рюмку хорошего ликера. Джордж упивался ею, покачиваясь в седле. Гималайская ночь почти настигла их. К счастью, дорога хорошая, как и все местные дороги. И у них есть фонарики. Никакой опасности, только холод досаждает. В удивительно ясном небе сверкали знакомые звезды. "Во всяком случае, подумал Джордж, - из-за погоды не застрянем". Единственное, что его еще тревожило. Он запел, но вскоре смолк. Могучие, величавые горы с белыми шапками вершин не располагали к бурному проявлению чувств. Джордж посмотрел на часы. - Еще час, и будем на аэродроме, - сообщил он через плечо Чаку. И добавил чуть погодя: - Интересно, как там машина - уже закончила? По времени - как раз. Чак не ответил, и Джордж повернулся к нему. Он с трудом различил лицо друга - обращенное к нему белое пятно. - Смотри, - прошептал Чак, и Джордж тоже обратил взгляд к небесам. (Все когда-нибудь происходит в последний раз. ) Высоко над ними, тихо, без шума одна за другой гасли звезды. Last-modified: Mon, 29-Dec-97 14:18:18 GMT Артур Кларк. Стена Мрака Перевод Л. Жданова файл подготовил В. Сидоров http://koi.arc.sbnet.ru/books/fsf/clarke/clark2.ru.txt Многочисленны и удивительны миры, плывущие подобно пузырькам пены по Реке Времени. Иные, их очень мало, движутся против или поперек течения; еще меньше таких, что находятся вне его пределов, и не ведают ни будущего, ни прошлого. Маленькая вселенная Шервана в их число не входила, ее своеобразие было иного рода. Она насчитывала всего лишь один мир - планету племени Шервана - и одну лишь звезду, великое солнце Трилорн, дающее планете свет и жизнь. Шерван не знал, что такое ночь, ибо Трилорн всегда парил высоко над горизонтом, опускаясь к нему только в долгие зимние месяцы. Правда, в Стране Вечной Тени каждый год бывала пора, когда Трилорн исчезал за краем планеты и наступала тьма, в которой ничто не могло жить. Но и тогда мрак не был полным, хоть и не было звезд, чтобы его рассеять. Один в своей маленькой вселенной, вечно обращенный одной и той же стороной к своему одинокому солнцу, мир Шервана был последней и наиболее странной причудой творца звезд. И однако же мысли, которые наполняли голову Шервана, когда он глядел на земли своего отца, могли родиться в сознании любого из детей человеческого рода. Он ощущал и благоговение, и любопытство, и немного страха, но над всем преобладало стремление изведать огромный мир, окружающий его. Пока он был слишком юн для этого, но старинный дом стоял на самой высокой на много миль точке, и во все стороны открывался вид на край, которым ему владеть. Если повернуться лицом на север, к Трилорну, то вдали можно было разглядеть длинную гряду гор, которые уходили вправо, становясь все выше и выше, пока не терялись в далях за его спиной - там, где начиналась Страна Вечной Тени. Когда-нибудь, став постарше, он пройдет через эти горы, через перевал, что ведет в обширные страны востока. Слева - всего несколько миль - океан; иногда Шерван слышал даже рокот волн, катящихся на пологий песчаный берег. Никто не знал, как далеко протянулся океан. Корабли выходили в его просторы и плыли на север, но Трилорн все выше поднимался в небе, все сильней и сильней становился жар его лучей. И задолго до того, как могучее солнце достигало зенита, кораблям приходилось поворачивать вспять. Так что, если мифическая огненая Огненная Страна и впрямь существует, никому не суждено достичь ее берегов. Правда есть легенды, они говорят, будто некогда были быстроходные металлические суда, которые могли пересечь океан наперекор палящим лучам Трилорна и достигнуть земель на том краю света. Теперь туда можно попасть только после долгого путешествия по суше и по морю, а если пожелаешь хоть немного сократить путь, надо следовать севернее, насколько хватит отваги. Все обитаемые земли мира Шервана лежали в узком поясе между палящим зноем и нестерпимым холодом. В каждой стране крайний север - это неприступная область, опаленная гневом Трилорна. А к югу от всех государств раскинулась огромная и мрачная Страна Вечной Тени, где Трилорн - всего лишь бледный диск над самым горизонтом, а то и вовсе нет его. Все это Шерван узнал в годы своего детства, и в ту пору его не влекло за пределы обширной страны между горами и океаном. Издревле его предки и предшествовавшие им племена упорно трудились, стремясь сделать эти земли самыми прекрасными на свете, и они добились своего, или почти добились. Удивительные цветы украшали сады; лаская мшистые утесы, тихо журчали потоки которые вливались в прозрачное, не ведающее приливов море. Поля шелестели колосьями на ветру, словно поколения еще не родившихся семян перешептывались между собой. На просторных лугах и под сенью деревьев, мыча и блея, лениво бродили послушные стада. А еще был большой дом с огромными залами и бесконечными коридорами, который ребенку казался исполинским. Вот в каком мире рос Шерван, какой мир он знал и любил. И то, что находилось за родными рубежами, его пока не занимало. Но мир Шервана был подвластен времени. Урожай созревал, и хлеб засыпали в амбары; Трилорн медленно плыл по своей короткой небесной дуге; сменялись времена года, крепли тело и дух Шервана. Такой родной край уже не казался ему таким огромным, горы подступили ближе, и до океана было рукой подать от большого дома. Он начал познавать мир, в котором жил, готовясь исполнить предназначенную ему роль в судьбах этого мира. Кое-что ему поведал отец, Шервал, но главным наставником был Грейл, который пришел из-за гор в дни отца его отца и воспитал уже три поколения в их роду. Мальчик привязался к Грейлу (хоть было много такого, чему он учился без всякой охоты), и годы детства текли безмятежно. Но вот настала пора Шервану отправиться через горы в соседнюю землю. Много веков назад его род пришел из великих стран востока, и с тех пор в каждом поколении старший сын совершал туда паломничество, проводя год юности среди сородичей. Это был мудрый обычай, потому что в стране за горами еще хранили память о знаниях, коими обладали древние; к тому же, было легко встретить людей из других земель, изучить их обычаи. Весной того года, когда пришел срок сыну отправляться в путь, Шервал призвал к себе трех слуг, взял несколько животных (назовем их для простоты лошадьми) и поехал вместе с Шерваном в ет части родной страны, которых юноша еще не знал. Сперва они ехали на запад, потом, спустившись к морю, много дней следовали вдоль берега. Трилорн заметно приблизился к горизонту, но они продолжали путь на юг, и тени у их ног становились все длиннее и длиннее. И только когда лучи солнца, казалось, вовсе утратили свою силу, путники повернули на восток. До Страны Вечной Тени оставалось совсем немного, и было бы неразумно ехать дальше на юг, пока не наступило лето. Шерван ехал рядом с отцом, жадно рассматривая новые ландшафты с любопытством мальчика, который впервые попал в незнакомую страну. Отец говорил ему о почве, о том, какие злаки здесь можно выращивать, а какие не привьются. Но мысли Шервана были заняты другим - он смотрел туда, где начинались пустынные земли Страны Вечной Тени, пытаясь представить себе, далеко ли она простирается и какие тайны хранит. - Отец, - заговорил он наконец, - если ехать на юг все прямо и прямо, через Страну Вечной Тени, попадешь на противоположную сторону мира? Отец улыбнулся. - Люди много веков задают себе этот вопрос, - но есть две причины, из-за которых им никогда не узнать ответа. - Какие причины? - Во-первых, разумеется, мрак и холод. Даже здесь никто и ничт не может жить зимой. Но есть и более веская причина, хотя Грейл, насколько я понимаю, не говорил тебе о ней. - Кажется, не говорил, во всяком случае, я не припомню. Шервал помолчал. Привстав в стременах, он обвел взглядом земли, простершиеся к югу. - Когда-то я хорошо знал эти места, - сказал он наконец Шервану. - Поедем, я тебе кое-что покажу. Они свернули с тропы и несколько часов ехали спиной к солнцу. Местность постепенно повышалась, и Шерван увидел, что они поднимаются вдоль гребня вершины, которая напоминала кинжал, нацеленный в самое сердце Страны Вечной Тени. Стало слишком круто для их коней, тогда они соскочили и оставили животных на попечение слуг. - Можно обойти кругом, - объяснил Шервал, но лезть напрямик быстрее, чем вести коней в обход. Вершина была хоть и крутая, но не очень высокая, и они за несколько минут поднялись на нее. Сперва Шерван не заметил ничего необычного: та же самая дикая пересеченная страна, только чем дальше от Трилорна, тем мрачнее и суровее. Он в замешательстве повернулся к отцу, но Шервал поднял руку, указывая на юг, и пальцем отчеркнул линию горизонта. - Это не сразу рассмотришь, - тихо произнес он. - Мой отец показал мне как раз отсюда, за много лет до того, как ты родился. Напрягая зрение, Шервал всматривался в сумрак. Небо на юге было темное , почти черное там, где встречалось с краем земли. А впрочем, нет, не встречалось: вдоль горизонта, разделяя землю и небо, широкой дугой протянулась полоса еще более густого мрака, черная, как ночь, которой Шерван не знал. Долго и пристально гладел он на эту полосу, и, видимо, в душу Шервана вкралось предчувствие, потому что угрюмый край вдруг словно ожил, маня его. И когда он наконец оторвал взгляд от черной полосы, то - хоть и был слишком юн, чтобы истолковать загадочный зов,- знал: отныне все будет представляться ему в ином свете. Ранней весной он простился с родными и в сопровождении слуг направился через горы в великие страны восточного мира. Здесь Шерван встретил людей одной с ним крови, и здесь он изучил историю своего народа, узнал искусства и ремесла, уходящие корнями в древность, науки, направляющие жизнь людей. В местах учения он завязывал дружбу с юношами, что прибыли из стран, лежащих еще дальше на восток; дружба была короткой, но одному из этих молодых людей суждено было сыграть неожидано большую роль в жизни Шервана. Отец Брейлдона был прославленный зодчий, однако сын явно готовился превзойти его. Он путешествовал из страны в страну и непрестанно учился, наблюдал, задавал вопросы. И хотя он был всего несколькими годами старше Шервана, но бесконечно больше него знал о мире,- во всяком случае, так казалось Шервану. Беседуя, они весь мир разбирали на составные части, и собирали вновь так, как хотелось им. Брейлдон мечтал о городах с широкими проспектами и величествеными башнями, которые затмят все чудеса прошлого; Шерван занимала судьба людей, которым предстояло населять эти города, устройство их жизни. Они часто говорили о Стене; Брейлдон знал о ней из преданий своего народа, но сам ее не видел. Далеко-далеко на юге, за всеми странами - как в том убедился Шерван - тянется она подобно могучему барьеру, окаймляя Страну Вечной Тени. Летом можно было ее достигнуть, хотя и с превеликим трудом, но проникнуть за Стену невозможно, и никому не ведомо, что лежит за ней. Сама будто целый мир, сплошная, без единого уступа, стократ выше человека, она пересекает неприветливое море, омывающее берега Страны Вечной Тени. Путники, едва согреваемые последними бледными лучами Трилорна, достигали этих пустынных берегов и видели, как Стена вздымается из воды, равнодушная к волнам, омывающим ее подножье. И на других далеких берегах другие путники виделит, как она шагает через океан, смыкаясь в сплошное кольцо в своем кругосветном обхвате. - Один из братьев моего отца,- рассказывал Брейлдон,- в молодости ходил до Стены. Он побился об заклад и десять дней ехал верхом, чтобы достичь ее. Огромная, холодная, она вызвала в нем страх. Он не мог сказать, из метала она или из камня, и, когда он кричал, эха не было, звук голоса затухал, словно Стена его поглощала. У нас есть поверье, что там край света и дальше ничего нет. - Будь это так,- возразил Шерван очень рассудительно,- океан хлынул бы через край, прежде чем построили Стену. - А если Стену воздвиг Кайрон, когда сотворил мир? Но Шерван стоял на своем: - У нас верят, что Стена создана людьми, возможно мастерами Первой Династии, они ведь делали такие замечательные вещи. Если у них вправду были корабли, способные достигнуть Огненой Страны - даже летать!- они, наверное, обладали достаточной мудростью, чтобы построить Стену. Брейлдон пожал плечами. - Видимо, у них была на то причина,- сказал он.- Но мы все равно не узнаем ответа, так зачем ломать себе голову? Шерван уже успел убедиться, что у обыкновенных людей он, кроме этого разумного практического совета, ничего не почерпнет; только мыслителей занимают вопросы, на которые нет ответа. Большинство людей совершенно безучастно относилось к загадке Стены, как и к загадке жизни. А философы, коих он встречал, отвечали ему каждый раз по-своему. Начать с Грейла, к которому он обратился, возвратившись из Страны Вечной Тени. Старик спокойно поглядел на Шервана и сказал: - За Стеной, насколько мне известно, кроется только одно - безумие. Был он и у Артекса, древнего старца, который едва расслышал взволнованый голос юноши. Старец долго смотрел на Шервана из-под опущенных век чересчур утомленных, чтобы открываться полностью, наконец ответил. - Кайрон воздвиг Стену на третий день сотворения мира. А что за ней, мы узнаем, когда умрем, ибо туда уходят души умерших. Однако Ирген, живший в том же городе, сказал совсем иное. - Только память может ответить на твой вопрос, сын мой. Ибо за Стеной находится страна, где мы обитали до нашего рождения. Кому верить? Ясно: ответ неизвестен никому из них. Даже если его когда-то знали, это знание утрачено много веков назад. Но хотя поиски Шервана были бесплодными, он приобрел немало знаний за год учения. И когда вновь наступила весна, он попрощался с Брейлдоном и другими друзьями, с которыми только-только успел сблизиться, и по древней дороге нарпавился домой, на родину. Опять совершил он трудный переход через высокий перевал в горах, где сверху угрожающе свисали глыбы льда. Дальше Шерван достиг того места, откуда извилистая дорога снова шла под уклон, спускаясь к людям. Здесь было тепло, струились шумные потоки и не перехватывало дыхание от морозного воздуха, и отсюда, с уступа, после которого дорога устремлялась вниз, в долину, открывался вид на предгорья и на равнину, вплоть до мерцающего вдали океана. И там, у края неба, взгляд Шервана различил во мраке смутную тень - его родину. Он спускался по могучему каменному ребру, пока не достиг моста, перекинутого людьми через теснину еще в древности, когда землетрясение разрушило единственную в этих горах дорогу. Но мост исчез: весение бури и лавины снесли одну из могучих опор, и чудесная металлическая радуга обратилась в груду лома, омываемую неистовым пенистым потоком на дне тысячефутовой пропасти. Только к концу лета путь будет открыт опять... Поворачивая обратно, опечаленный Шерван знал, что пройдет еще год, прежде чем он сможет увидеть родной дом. Долго простоял он на верхнем изгибе дороги, глядя на недосягаемую страну, где находилось все, что дорого его сердцу. Но вот сгустившийся туман скрыл ее, и Шерван решительно двинулся к перевалу. Равнина исчезла из виду, снова его со всех сторон обступили горы. Брейлдон еще был в городе, когда вернулся Шерван; он удивился и обрадовался, увидев друга. Вместе они обсудили, чем заполнить предстоящий год. Родичи Шервана успели привязаться к своему гостю и были только рады ему, однако он без воодушевления выслушал их совет посвятить еще год учению. Замысел Шервана постепено созревал вопреки всем препятствиям. Даже Брейлдон на первых порах колебался, и понадобились долгие уговоры, чтобы привлечь его на свою сторону. Зато после этого нетрудно было добиться согласия всех остальных, от кого зависит успех. Близилось лето, когда двое юношей выехали в путь, направляясь в страну Брейлдона. Они торопили коней, потому что путь был долгий, и его надо было завершить до того, как Трилорн начнет клониться к горизонту, возвещая приход зимы. Достигнув мест, знакомых Брейлдону, они стали расспрашивать жителей, и те сперва только кивали, но в конце концов дали точные ответы, и вскоре друзья очутились в Стране Вечной Тени. А затем Шерван во второй раз в жизни увидел Стену. Когда она предстала их глазам, высясь над пустынной, скудной равниной, то казалось - до нее не так уж далеко. Однако пришлось еще очень долго ехать по равнине, прежде чем Стена заметно приблизилась. Зато потом вдруг оказалось, что они почти у ее подножия; невозможно было определить расстояние, пока не подойдешь вплотную к Стене. Глядя на черную поверхность, столь сильно занимавшую его мысли, Шерван чувствовал, что она словно зависает над ним, готовая упасть и сокрушить его своей тяжестью. Лишь с трудом он оторвал взгляд от гипнотического зрелища и подъехал еще ближе, чтобы понять, из чего сложена Стена. Как и говорил Брейлдон, она была холодная на ощупь, холоднее, чем можно было ожидать. Не мягкая и не твердая; ее покров каким-то непонятным образом ускользал от осязания. У Шервана было такое чувство, будто что-то мешает ему по-настоящему дотронуться до поверхности; и, однако же, он не видел никакого просвета между Стеной и своими пальцами, когда прижимал их к ней. Всего удивительнее была жуткая тишина, о которой рассказывал дядя Брейлдона: каждое слово тонуло, всякий звук затухал с неестественой быстротой. Брейлдон снял с вьючных коней привезенный инструмент и принялся исследовать поверхность Стены. Очень скоро он убедился, что ни сверло, ни долото не оставляют на ней никакого следа. И Брейлдон согласился с Шерваном: Стена не только несокрушима - она недосягаема. С досадой взял он, наконец, совершенно прямую металлическую линейку и приложил е ребром к Стене. Шерван зеркалом направил на черту соприкосновения отраженный свет тускнеющего Трилорна, а Брейлдон смотрел с другой стороны линейки. Так и есть: чрезвычайно тонкая сплошная полоска света просачивалась между двумя поверхностями. Брейлдон задумчиво взглянул на друга. - Шерван,- сказал он,- мне сдается, Стена сделана из неизвестной материи. - Тогда, быть может правы легенды, говоря, что ее никто не воздвигал, что она сразу появилась в таком виде. - Мне тоже так кажется,- ответил Брейлдон.- Мастера Первой Династии могли решать такие задачи. В моей стране есть очень древние здания, будто разом отлитые из вещества, на котором незаметно никаких следов износа. Будь они черные, а не цветные, я бы сказал, что тот материал очень похож на вещество Стены. Он убрал бесполезный инструмент и стал устанавливать переносной теодолит. - Если больше ничего не выходит,- сказал он, криво усмехаясь,- то хоть ее высоту определю! Когда они, возвращаясь, в последний раз оглянулись на Стену, Шерван думал о том, что вряд ли он увидит ее вновь. Больше ничего не выведаешь, остается только забыть свою нелепую мечту когда-нибудь раскрыть ее секрет... А может быть, никакого секрета и нет, может быть за Стеной снова тянется Страна Вечной Тени, огибая планету, пока с другой стороны опять не упрется в Стену. Да, скорее всего, так и есть. Но если это так, то зачем она сооружена и кем? Усилием воли, чуть ли не сердясь, он отогнал прочь эти мысли и пришпорил коня навстречу Трилорну, размышляя о будущем, в котором Стене отводилось не больше места, чем в жизни любого человека. Итак, два года минуло, прежде чем Шерван смог вернуться на родину. За два года, особенно когда вы молоды, многое забывается, тускнеют даже самые дорогие сердцу образы, и трудно представить их себе отчетливо. Когда Шерван, выехав из предгорий, вновь очутился в стране своего детства, радость смешивалась в его душе со странной печалью. Забыто много такого, что некогда казалось ему навеки запечатленным в памяти... Весть о возвращении Шервана опередила его, и вот уже он видит вдали скачущих навстречу коней. Он и сам поехал быстрее, надеясь, что это Шервал; оказалось, однако, что кавалькаду возглавляет Грейл. Шерван остановил коня, как только старик поровнялся с ним. Грейл положил руку юноше на плечо, но отвернулся и заговорил не сразу. Вот тогда Шерван узнал, что прошлогодние бури разрушили не только мост: молния разбила вдребезги его отчий дом. Задолго до назначенного часа все земли, принадлежавшие Шервалу, перешли во владение сына. И не только они: ведь пламя пало на большой дом, когда в нем собрались на ежегодную встречу все члены семьи. Так в одно мгновение весь край от гор до океана стал собственностью Шервана. Он оказался самым богатым человеком на памяти людей - и все это богатство Шерван охотно отдал бы за то, чтобы еще раз взглянуть в спокойные серые глаза отца, которого ему не суждено было больше увидеть. Трилорн уже много раз совершил свой годичный путь в небесах с тех пор, как Шерван на дороге у подножья гор расстался с детством. Все эти годы страна процветала; земли, что вдруг перешли к Шервану, постоянно росли в цене. Он рачительно управлял ими, и теперь у него снова появилось время мечтать. Больше того, он располагал средствами, чтобы осуществить свою мечту. Из-за гор часто доходили вести о работах, которыми руководил Брейлдон в стране на востоке, и хотя друзья юности не встречались, они постоянно обменивались посланиями. Брейлдон достиг заветных целей: нетолько начертил планы двух крупнейших зданий, воздвигнутых со времен древности, но задумал построить целый город - правда, он не рассчитывал, что это будет завершено при его жизни. Слыша все эти новости, Шерван вспоминал мечты своей юности, и мысли его вновь и вновь обращались к тому дню, когда друзья стояли вместе перед могучей Стеной. Долго он боролся с собой, боясь понапрасну пробудить старые стремления. Но в конце концов он решился и написал письмо Брейлдону; ибо что толку от могущества и богатства, если их не ипользовать для осуществления мечты? И Шерван стал ждать ответа, беспокоясь: уж не забыл ли Брейлдон за все эти годы, увенчавшие его славой, о былом. Ему не пришлось ждать долго. Брейлдон сообщил, что не может прибыть тотчас, нужно довести до конца большие работы, но как только они будут завершены, он приедет. Шерван задал ему достойную задачу - ее выполнение сулило зодчему высшую радость, какю ему когда-либо довелось испытать. Брейлдон прибыл в начале лета; Шерван встречал на дороге ниже моста. Они были юношами, когда раставались, теперь уже почти достигли средних лет, и все-таки, приветствуя друг друга, оба чувствовали себя так, словно и не было долгой разлуки, и каждый, глядя на друга, втайне радовался тому, сколь бережно Время коснулось знакомых черт. Много дней они совещались, обсуждая составленный Брейлдоном план. Замысел был обширнейший, рассчитанный на много лет упорного труда, но вполне доступный для такого богатого человека, как Шерван. Прежде чем сказать последнее слово, он повел друга к Грейлу. Старик уже несколько лет жил в маленьком доме, который построил для него Шерван. Он давно отдалился от высших кругов, однако всегда был готов помочь советом, и советы его оставались неизменно мудрыми. Грейл знал, для чего приехал Брейлдон, и не удивился, когда архитектор развернул перед ним свои чертежи. На самом большом чертеже был намечен профиль Стены, а рядом с ней от подножья возвышалась огромная пологая лестница. В шести местах, разделенных совершенно равным расстоянием, наклонная плоскость переходила в просторные площадки; последняя из них немного не достигала верхней кромки Стены. По всей длине лестницы отходило десятка два аркбутанов, которые сперва показались Грейлу чересчур тонкими и хрупкими. Но затем он понял, что могучее сооружение будет главным образом опираться на собственное основание, а с одной стороны сама стена примет на себя боковой распор. Некоторое время он молча рассматривал чертеж, наконец негромко заметил: - Ты всегда умел настоять на своем, Шерван. Я должен был предвидеть, что кончится этим... - Значит, ты одобряешь наш замысел? - спросил Шерван. Он никогда не шел наперекор советам мудрого старца, и на этот раз ему хотелось получить его одобрение. Как обычно, Грейл заговорил о главном: - Сколько это будет стоить? Брейлдон ответил, на мгновение воцарилась выразительная тишина. - Сюда входит, - поспешно добавил архитектор, - стоимость хорошей дороги через Страну Вечной Тени и жилищ для работников. Лестница будет сложена примерно из миллиона одинаковых кирпичей. Если тщательно подогнать их, получится очень прочно. Я рассчитываю, что сырье для кирпичей мы найдем в Стране Вечной Тени. - Он тихо вздохнул. - конечно, я предпочел бы лестницу из соединеных вместе железных брусьев, но это станет еще дороже, ведь придется вести железо из-за гор. Грейл изучил чертеж более тщательно. - Почему вы останавливаетесь, не доходя до кромки? - спросил он. Брейлдон перевел взгляд на Шервана, который ответил с некоторым замешательством: - Я хочу один подняться на Стену. Последний кусок преодолею на подъемнике, мы установим его на верхней площадке. Один потому, что дальше может оказаться опасно. Это была не единственная причина, но достаточно веская. За Стеной, как однажды сказал Грейл, человека подстерегает безумие. Если это так, то незачем еще кому-то подвергать себя опасности. Снова заговорил Грейл спокойным, чуть ли не сонным голосом: - В таком случае твой замысел не назовешь ни хорошим, ни дурным, ибо речь идет о тебе одном. Если Стену соорудили, чтобы от чего-то оградить наш мир, с той стороны все равно ничего не проникнет. Брейлдон кивнул. - Все это мы предусмотрели, - произнес он не без гордости. - Если понадобится, лестницу можно мгновенно уничтожить: мы заложили в самых уязвимых местах взрывчатое вещество. - Хорошо,- ответил старик.- Хоть я и не верю всем этим россказням, лучше быть начеку. Надеюсь, я еще буду жив, когда вы закончите работу. А теперь попытаюсь вспомнить, что я слышал о Стене, когда сам был таким же молодым, каким был ты, Шерван, когда впервые спросил меня о ней. Еще до начала зимы провели дорогу к Стене и начали строить жилища для работников. Большую часть того, в чем нуждался Брейлдон, было легко раздобыть, в Стране Вечной Тени было изобилие всякого камня. Он успел также обмерить Стенуи выбрать место для лестницы. К тому времени, когда Трилорн стал спускаться к горизонту, Брейлдон с удовлетворением подвел итог сделанному. К следующему лету были изготовлены, испытаны и одобрены Брейлдоном первые большие кирпичи; в том же году их сделали несколько тысяч и до зимы начали класть основание. Брейлдон оставил за себя надежного челловека и возвратился на родину к прерванным там работам. Когда будет приготовлено вдоволь кирпичей, он приедет опять, а до тех пор в его надзоре нет нужды. Шерван дважды или трижды в год отправлялся верхом к Стене, наблюдал, как вырастают пирамиды готовых кирпичей. А через четыре года вместе с ним туда снова приехал Брейлдон. Вдоль Стены поползли вверх ряды кладки, один за другим изогнулись в воздухе стройные аркбутаны. Поначалу лестница росла медленно, но чем уже она становилась, тем быстрее тянулась ввысь. Треть года длился вынужденный перерыв, и в тревожные зимние месяцы Шерван не раз стоял возле рубежей Страны Вечной Тени, прислушиваясь к бешенному вою ветра в гулком мраке. Но Брейлдон строил надежно, и каждую весну оказывалось, что постройка стоит невредимая, точно она готовилась поспорить незыблемостью с самой Стеной. Последние кирпичи легли на место через семь лет после начала работ. Стоя в миле от Стены, чтобы видеть постройку в целом, Шерван с удивлением думал, что это вышло из нескольких чертежей, которые показывал ему Брейлдон. И он ощутил нечто вроде того, что испытывает художник, осуществив заветный замысел. А еще он вспомнил день, когда мальчиком, стоя рядом с отцом, впервые увидел Стену вдали, на фоне сумеречного неба Страны Вечной Тени. Верхняя площадка была огорожена, но Шерван не стал подходить к краю. Стараясь не думать о головокружительной высоте, он помог Брейлдону и работникам установить несложный подъемник, который должен был поднять его на остающиеся двадцать футов. И когда все было сделано, Шерван стал на платформу и, призвав на помощь все свое самообладание, повернулся к друзьям. - Я всего на несколько минут,- сказал он с напускной небрежностью.- Что бы я не нашел, вернусь немедленно. Мог ли он знать, что у него просто не будет выбора. Грейл к этому времени уже почти ослеп и не надеялся дожить до следующей весны. Но он узнал приближающиеся шаги и окликнул Брейлдона по имени прежде, чем тот успел заговорить. - Я рад, что ты пришел, - сказал он. - Я размышлял обо всем, что вы мне говорили, и мне кажется, я теперь знаю истинный ответ. Возможно, и вы его уже угадали. - Нет,- ответил Брейлдон.- Я боялся об этом думать. Старик чуть улыбнулся. - Зачем бояться что-то лишь потому, что оно необычно? Стена замечательна, но в ней нет ничего страшного для того, кто готов бестрепетно бросить вызов ее тайне. Когда я был мальчиком, Брейлдон, мой старый учитель однажды сказал мне, что время не может уничтожить истину, может только скрыть ее под покровом легенд. Он был прав. Из всех мифов, повествующих о Стене, я извлек зерна истины... Давным-дывно, Брейлдон, в пору расцвета Первой Династии, Трилорн давал больше тепла, чем теперь, и Страна Вечной тени была плодородна и обитаема - какой, возможно, станет Огненная Страна, когда Трилорн еще больше состарится и потускнеет. В то время никакая Стена не преграждала людям путь на юг. И многие, видимо шли туда в поисках новых земель. А там с ними происходило то же, что с Шерваном, и у людей мутился рассудок. Число жертв было так велико, что ученые первой династии воздвигли Стену, чтобы обуздать безумие. Мне-то это кажется неправдоподобным, но легенды утверждают, что Стена была создана в один день, без применения труда, из облака, которое опоясало весь мир... Грейл впал в задумчивость, и Брейлдону не хотелось ему мешать. Мысленно он перенесся в далекое прошлое и родная планета представлялась ему в виде парящего в космосе шара, вдоль экватора которого сгущался созданый Древними обруч мрака. И хотя этот образ был неверен в самом главном, Брейлдон после так и не смог совершенно забыть его. По мере того как уходили вниз последние футы Стены, Шервану пришлось собрать все свое мужество, чтобы не закричать: "Спускайте обратно!" Вспомнились страшные рассказы. Некогда он встречал их смехом, ибо в его роду не было суеверных, но вдруг они окажутся правдой, вдруг Стена и впрямь окажется создана для того, чтобы скрыть от мира нечто ужасное? Шерван попытался выбросить из головы подобные мысли - ему это удалось, когда он поднялся над верхней кромкой Стены. В первый миг Шерван никак не мог осмыслить картину, представшую его глазам, затем он понял, что перед ним непрерывная черная поверхность, но протяженность ее определить невозможно. Подъемник остановился; Шерван с восхищением отметил, сколь точны были расчеты Брейлдона. А затем, еще раз сказав напоследок что-то успокоительное ожидающим внизу, он ступил на Стену и решительно зашагал вперед. На первый взгляд плоскость казалась бесконечной, он не мог даже различит, где она смыкается с небом. Однако Шерван продолжал упорно идти вперед, обратившись спиной к Трилорну. Жаль, что нельзя узнать направление по собственной тени: она терялась во мраке под ногами. Что-то не так, отметил Шерван, с каждым шагом кругом все темней и темней... Встревоженный, он обернулся назад и увидел, что диск Трилорна стал бледным и мутным, точно он смотрел на него через закопченное стекло. Но это еще не все: с нарастающим чувством тревоги Шерван понял, что Трилорн меньше того солнца, которое он знал всю жизнь. Он сердито, упрямо тряхнул головой. Вздор, игра вображения. Все это настолько не отвечало всему его жизненному опыту, что страх каким-то образом исчез, и Шерван, еще раз оглянувшись на солнце, решительно пошел дальше. Но когда Трилорн обратился в точку, и Шервана со всех сторон обступил густой мрак, пришла пора отбросить притворство. Более рассудительный человек тут бы и повернул обратно; Шерван, словно в кошмаре, увидел себя затерявшимся в вечном сумраке между землей и небом, бессильный одолеть обратный путь - путь к безопасности. Затем он вспомнил, что покуда хоть немного виден Трилорн, ему ничего не грозит. Уже не так бодро Шерван продолжал путь, поминутно озираясь на едва приметный свет. Диск Трилорна скрылся, на его месте осталось лишь слабое зарево в небесах. И вдруг исчезла надобность в этом маяке: далеко впереди виднелся на небосводе другой свет. Сперва Шерван уловил чуть заметное, неверное сияние, и, когда он удостоверился, что это не обман зрения, Трилорн окончательно погас. Но теперь он уже чувствовал себя увереннее. Скаждым шагом свет становился ярче, и его страхи поумерились. Когда он увидел, что идет навстречу другому солнцу, когда стало совершенно очевидно, что оно растет, как незадолго перед тем уменьшался Трилорн, Шерван заставил себя не удивляться. Сейчас - только наблюдать, запоминать. Осмысливать он будет потом. В конце концов, можно же представить себе, что в его мире два солнца, каждое из которых освещает свою сторону мира. Наконец Шерван сквозь мрак различил черную линию, обозначающую край Стены. Скоро он будет первым человеком за много тысяч лет, если не вообще первым человеком, который увидит страну, отделенную Стеной от его мира. Так ли она прекрасна, как его родина, есть ли там люди, встреча с которыми принесет ему радость?.. Мог ли он предвидеть - кто и как его будет ждать! Грейл протянул руку к шкафу и нащупал большой лист бумаги, лежащий сверху. Брейлдон молча ждал; старик снова заговорил: - Как часто мы слышим суждения о протяженности вселенной, есть ли у нее границы! Космос представляется нам бесконечным, однако наша мысль восстает против представления о бесконечности. Некоторые философы предположили, что космос ограничен кривизной в некоем высшем измерении. Ты, конечно, слышал об этой догадке. Она верна, быть может для других вселенных, если они существуют, для нас же ответ более прост. Вдоль линии, обозначенной Стеной, Брейлдон, наш мир кончается - и не кончается. Пока не воздвигли Стену, не было рубежа, не было ничего, что мешало бы идти вперед. Стена - барьер, созданный человеком и наделенный свойствами среды, в которой он расположен. Эти свойства всегда существовали, Стена не внесла ничего нового. Он поднял листок бумаги и медленно повернул его. - Вот...- сказал он Брейлдону,- плоский лист. У него разумеется две стороны. Можешь ты представить себе лист без двух сторон? Брейлдон удивленно воззрился на него. - Это невозможно... смехотворно! - Так ли? - мягко сказал Грейл. Он еще раз протянул руку к шкафу, взял из ящика длинную полоску бумаги и обратил взгляд на молчаливо ожидающего Брейлдона. - Мы не можем сравниться умом с людьми Первой Династии, но что они понимали прямо, мы можем постичь сопоставлением. Простой фокус, по видимости такой ненаучный, поможет приблизиться тебе к пониманию. Он провел пальцами вдоль бумажной полоски, затем соединил ее концы так, что получилось замкнутое кольцо. Ты видишь нечто очень знакомое тебе - часть цилиндра. Я провожу пальцем с внутренней стороны... вот так. Теперь с наружной стороны. Две раздельные поверхности, перейти с одной стороны на другую можно только через толщину полоски. Согласен? - Разумеется,- сказал Брейлдон, все еще озадаченный.- Но что это доказывает? - Ничего,- ответил Грейл.- Однако, смотри теперь... Шерван сказал себе, что новое солнце - двойник Трилорна. Мрак совершенно рассеялся, и у него уже не было необъяснимого ощущения, что он идет по бесконечной плоскости. Шерван пошел медленее, ему вовсе не хотелось вдруг очутиться на краю головокружительного обрыва. А затем на горизонте показались низкие холмы, такие же голые и бесплодные, как те, которые он оставил позади. Это его не обескуражило: ведь первое впечатление от собственой страны было бы не более отрадным. И Шерван продолжал идти. Вдруг словно ледяная рука сжала его сердце, но он не остановился, как поступил бы на его месте менее храбрый человек. Полный прежней решимости, он смотрел на потрясающе знакомый ландшафт впереди... Вот и равнина, откуда он начал свое восхождение, вот огромная лестница, и вот, наконец, озабоченное лицо ожидающего его Брейлдона. Грейлснова соединил вместе концы бумажной полоски, но сперва один раз перекрутил ее. - Проведи теперь пальцем,- тихо сказал Грейл. Брейлдон не стал этого делать, он и без того понял, что подразумевает старый мудрец. - Я понимаю,- произнес он.- Больше нет двух раздельных плоскостей. Теперь - одна сплошная поверхность, односторонняя плоскость, хотя на первый взгляд это кажется совершенно невозможным. - Да,- мягко ответил Грейл.- Я так и думал, что ты поймешь. Односторонняя плоскость. Может быть, тебе теперь ясно, почему в древних религиях так распространен символ перекрученой петли, хотя смысл ее был совершенно утрачен. Разумеется, это всего-навсего грубая, упрощенная аналогия, пример в двух измерениях того, что существует в трех. Но это наибольшее приближение к истине, на какое способен наш разум. Долго стояла задумчивая тишина. Грейл глубоко вздохнул и повернулся к Брейлдону, будто все еще мог видеть его лицо. - Почему ты возвратился прежде Шервана? - спросил он, хотя отлично знал ответ. - Мы вынуждены были сделать это,- печально произнес Брейлдон,- но я не мог смотреть, как разрушают мое творение... Грейл сочувственно кивнул. - Понимаю... Шерван скользнул взглядом вдоль длинной череды ступеней, по которым не суждено было больше ступать никому. Ему не в чем упрекнуть себя: он сделал все, никто на его месте бы не добился большего. Он победил, насколько тут вобще можно говорить о победе. Он медленно поднял руку, подавая знак. Стена поглотила взрыв, как поглощала все звуки, но Шерван на всю жизнь запомнил неспешную грацию, с какой длиные пролеты кладки надломились и рухнули вниз. На миг ему с мучительной отчетливостью представилось страное видение: другая лестница на глазах у другого Шервана распадается на такие же обломки по ту сторону Стены. Но он сам понимал, сколь нелепа эта мысль: ибо кто лучше его мог знать, что у Стены нет другой стороны. Last-modified: Mon, 29-Dec-97 14:18:27 GMT Артур Кларк. Беглец _________ Copyright Arthur C Clarke Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 Refugee. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ "Когда он взойдет на борт," сказал капитан Сондерс, ожидая пока опустится причальный трап, "как, черт возьми, я должен к нему обращаться?" Наступило задумчивое молчание, пока офицер-навигатор и помощник пилота обдумывали эту проблему этикета. Затем Митчел выключил главную контрольную панель и многочисленные механизмы судна стали замирать по мере того, как энергия покидала их. "Корректным обращением," протянул он медленно, "будет 'Ваше королевское высочество.'" "Ха!" фыркнул капитан. "Будь я проклят, если кого-нибудь так назову!" "В наши прогрессивные дни," пришел на помощь Чамберс, "я уверен, что 'Сир' будет вполне достаточно. Но нет нужды беспокоиться, если вы забудетесь: прошло много времени с тех пор, как кого-то отправляли за это в Тауэр. Кроме того, Генри не из тех, кто думает, что ему все дозволено." "По общему счету," добавил Митчел, "он очень приятный молодой человек. Вполне интеллектуален. Он часто задает людям такие технические вопросы, на которые они не всегда могут ответить." Капитан Сондерс проигнорировал то, что подразумевалось в этой реплике, решив, что если принц Генри захочет узнать, как работает генератор компенсационного поля, Митчел сможет дать объяснения. Он в высшей степени осторожно встал на ноги - они действовали нормально при половинной тяжести во время полета , а теперь, на земле, он ощущал их как тонну кирпичей - и отправился в путь вдоль коридоров, ведущих к нижнему воздушному шлюзу. С маслянистым мурлыканьем большая изогнутая дверь отошла в сторону, открывая ему путь. Изобразив улыбку, он шагнул навстречу телевизионным камерам и наследнику Британского трона. Человеку, который, предположительно, станет в один прекрасный день Генри IX Английским, было чуть больше двадцати. Он был немного ниже среднего роста и имел приятные, правильные черты, которые соответствовали всем генеалогическим клише. Капитан Сондерс, который был родом из Далласа и не имел намерения восхищаться принцем, неожиданно был тронут его большими, печальными глазами. Это были глаза, которые видели слишком много приемов и парадов, которые наблюдали бесчисленное количество совершенно неинтересных вещей и которые никогда не позволяли себе удаляться далеко от тщательно спланированных официальных путей. Глядя на это гордое, но усталое лицо, капитан Сондерс увидел, прежде всего, абсолютное одиночество члена королевской семьи. Вся его неприязнь к этому институту внезапно показалась тривиальной по сравнению с его действительным несовершенством: что-то было неладно у Короны, чтобы несправедливо возложить такую ношу на человека.... Проходы по коридорам Центауруса были слишком узки, чтобы обеспечить общий обзор, и скоро стало ясно, что принцу это дало повод оставить позади всю свиту. Когда они стали продвигаться по судну, Сондерс растерял всю свою натянутость и сдержанность и в течение нескольких минут стал относиться к принцу в точности как к любому другому визитеру. Он не знал, что одним из самых ранних королевских уроков является умение расположить людей своей простотой. "Вы знаете, Капитан," сказал задумчиво принц, "это большой день для нас. Я всегда надеялся, что настанет время, когда станет возможным использовать космические корабли в Англии. Но до сих пор кажется странным иметь свой собственный порт здесь спустя столько лет. Скажите мне - много ли дела вы имели с ракетами?" "Ну, я тренировался на них, но они уже сходили со сцены, когда я заканчивал образование. Мне повезло: некоторые старые пилоты были вынуждены вернуться в школы и начать все с начала - или покидали космос, если не могли освоить новые корабли." "Большая ли разница между ними?" "О, да - когда ушли ракеты, это было больше, чем замена парусов на пар. Эту аналогию, кстати, вы часто можете слышать. В старых ракетах было очарование, в точности как в старых парусниках, которого эти новые суда не имеют. Когда стартует Центаурус, он поднимается спокойно, как воздушный шар - и еще медленнее, если вы хотите. Отрыв ракеты сотрясает землю на мили и вы оглохнете на целый день, если будете стоять слишком близко от заграждения. Однако вы знаете все это из старых выпусков новостей." Принц улыбнулся. "Да," сказал он. "Я часто проглядываю их во дворце. Я думаю, что знаю каждый инцидент во всех первых экспедициях. Мне тоже жаль наблюдать конец ракет. Но мы никогда не могли построить космический порт здесь, на равнине Сэлисбари - вибрация могла разрушить Стоунхендж!" "Стоунхендж?" спросил Сондерс, держа открытым люк и позволяя принцу пройти через него в трюм номер 3. "Старинный памятник - одно из самых знаменитых каменных сооружений в мире. Он на самом деле производит впечатление, а его возраст около трех тысяч лет. Посмотрите, если сможете - он всего в десяти милях отсюда." Капитан Сондерс с трудом подавил улыбку. Что это за необычная страна: где еще, подумал он, можно найти такие контрасты? Это дало ему возможность почувствовать себя молодым и неопытным, когда он вспомнил, что возвращение домой козленка Билли было самой старой сказкой и едва ли найдется во всем Техасе что-нибудь старее пяти сотен лет. Впервые он начал сознавать, что значат традиции: это давало принцу Генри что-то, чем он никогда не мог обладать. Равновесие, самоуверенность, да, это так. И гордость, свободную от высокомерия, так как считалось само собой разумеющимся, что ее не нужно отстаивать. Было удивительно, как много вопросов ухитрился задать принц Генри за те тридцать минут, что были отведены для его посещения. Это были не рутинные вопросы, которые люди задают из вежливости, совсем не интересуясь ответом, и капитан Сондерс чувствовал себя совсем опустошенным, когда передавал своего выдающегося гостя обратно приемному комитету, который ожидал снаружи Центауруса с хорошо разыгрываемым терпением. "Большое спасибо, капитан," сказал принц, пожимая ему руку в воздушном шлюзе. "Я целую вечность не получал такого удовольствия. Я желаю вам приятно провести время в Англии и успешного рейса." Затем свита быстро увела его и портовые официальные лица, планы которых были нарушены, взошли на борт проверить судовые документы. "Ну," сказал Митчел, когда все было позади, "что вы думаете о принце Уэльском?" "Он удивил меня," Сказал Сондерс откровенно. "Я бы никогда не подумал, что это принц. Я всегда думал, что они скорее тупы, Но, черт возьми, он знает принципы управления полем! Поднимался ли он когда-либо в космос?" "Однажды, мне кажется. Просто прыжок за пределы атмосферы на корабле Космических Сил. Они вернулись даже не достигнув орбиты - и то премьер-министр был почти в обмороке. Последовали запросы во Дворец и редакцию Таймс. Все решили, что наследник трона слишком большая ценность, чтобы рисковать на этих новомодных изобретениях. Поэтому, хотя он имеет звание коммодора Королевских космических сил, он никогда не был даже на Луне." "Бедный парень," сказал Капитан Сондерс. У него было три дня на прожигание жизни, поскольку не капитанская работа наблюдать за погрузкой судна или предполетным обслуживанием. Сондерс знал шкиперов, которые всегда были около обслуживающих инженеров, тяжело дыша им в затылок, но это был не в его характере. Кроме того, он хотел посмотреть Лондон. Он бывал на Марсе, на Венере и на Луне, но это был его первый визит в Англию. Митчел и Чамберс снабдили его всевозможной полезной информацией и посадили на монорельс до Лондона, прежде чем бросились к своим собственным семьям. Они должны были вернуться в космопорт на день раньше его, чтобы убедиться, что все в порядке. Было большим облегчением иметь офицеров, на которых можно положиться полностью: они были осторожны и лишены воображения, но всегда шли напролом до конца. Если они сказали, что все в порядке, Сондерс знал, что может взлетать без опасения. Гладкий, обтекаемой формы цилиндр со свистом мчался по тщательно спланированному ландшафту. Он был так близко от земли и перемещался так быстро, что можно было получить лишь мимолетные впечатления от башен и полей, проносящихся рядом. Все, думал Сондерс, было таким невероятно компактным, как в Лиллипутии. Это был не открытый космос, поля были не больше, чем в милю длиной во всех направлениях. Этого хватило, чтобы техасец почувствовал клаустрофобию - особенно техасец, которому случилось быть космическим пилотом. Четко очерченные границы Лондона казались валом, окружающим город стеной по горизонту. За немногими исключениями, дома были совсем низкими - возможно, пятнадцать или двадцать этажей в высоту. Монорельс промчался по узкому каньону, над очень красивым парком, через реку, которая, вероятно, была Темзой и стал останавливаться, резко сбавляя скорость. Громкоговоритель объявил тихим голосом, как бы боясь, что его могут подслушать: "Это Паддингтон. Пассажиров на Север просят оставаться на своих местах." Сондерс взял свой багаж и направился на станцию. Когда он шел ко входу в подземку, он проходил мимо книжного ларька и бросил взгляд на журналы в витрине. Казалось, почти половина из них содержала фотографии принца Генри или членов королевской семьи. Слишком много для хорошего тона, подумал Сондерс. Он также заметил, что все вечерние газеты показывают принца, входящего в Центаурус или выходящего из него, и купил несколько экземпляров для чтения в метро - прошу прощения в "Трубе", поправил сам себя Сондерс. Редакторские комментарии были монотонно одинаковы. В конце концов, все радовались, что Англия больше не будет занимать последнее место среди наций, вышедших в космос. Теперь стало возможным осуществлять космические полеты не имея миллионы квадратных миль пустыни: безмолвные, игнорирующие гравитацию корабли сегодня могут приземляться, если нужно, в Гайд-парке, даже не побеспокоив уток на Серпентайне. Сондерс нашел странным, что такого рода патриотизм ухитрился выжить в век космоса, но он догадался, что британцы чувствовали себя довольно плохо, когда вынуждены были арендовать места для запусков у Австралии, Америки или России. Лондонская подземка была до сих пор, спустя полтора века, лучшей транспортной системой в мире и она мягко перенесла Сондерса до места меньше, чем за десять минут после того, как он покинул Паддингтон. За десять минут Центаурус мог покрыть пятьдесят тысяч миль; но космос не так многолюден, а орбиты не были изогнуты как улицы. Сондерс был вынужден спрашивать дорогу, чтобы добраться до отеля. Все попытки разобраться в Лондонских улицах потерпели неудачу и он затратил пятнадцать минут, прежде чем одолел последнюю сотню ярдов своего путешествия. Он снял свой пиджак и упал без сил на кровать. Три спокойных, беззаботных дня полностью принадлежат ему: казалось, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Это так. Но едва он успел сделать глубокий вздох, как зазвонил телефон. "Капитан Сондерс? Я так рада, что нашла вас. Это Би-Би-Си. У нас есть программа 'В городе вечером' и мы были бы рады ..." Глухой стук двери воздушного шлюза был самым сладким звуком, который Сондерс слышал за последние дни. Теперь он был в безопасности: никто не достанет его здесь, в этой бронированной крепости, которая скоро будет далеко в свободном космосе. Это не потому, что он плохо провел время, напротив, он провел его слишком хорошо. У него было четыре (или их было пять) выступлений в различных TV - программах; он был на большем количестве вечеринок, чем мог вспомнить, приобрел несколько сотен новых друзей и (судя по состоянию его головы) забыл всех старых. "Кто говорит," сказал он Митчелу, когда они встретились в порту, "что британцы сдержанны и высокомерны? Пусть помогут мне небеса, если я встретил хоть одного образцового англичанина." "Я так понимаю." отвечал Митчел, "что вы неплохо провели время." "Спроси меня завтра," ответил Сондерс. "Я должен собраться с духом." "Я видел вас в телевикторине последней ночью," заметил Чамберс. "Вы выглядели довольно ужасно." "Спасибо: Это, видимо, род сочувственного ободрения, которое мне нужно в данный момент. Хотел бы я знать, какой синоним к слову 'сухой' ты бы придумал после трех часов утра." "Плоский," отвечал Чамберс быстро. "Скучный," сказал Митчел, чтобы не отстать. "Вы выиграли," Давайте посмотрим ремонтное расписание и что сделали инженеры." Сев за контрольную панель, Капитан Сондерс обрел свою обычную квалификацию. Он снова был дома и его тренировка сразу сказалась. Он знал точно что делать и делал это с автоматической точностью. Справа и слева от него, Митчел и Чамберс проверяли свои приборы и разговаривали с контрольной вышкой. Им потребовался час, чтобы проделать эту тщательно разработанную предполетную рутину. Когда последняя подпись была поставлена на последнем листе инструкций и последний красный огонек на панели монитора сменился на зеленый, Сондерс откинулся в своем кресле и зажег сигарету. Они сэкономили десять минут до взлета. "Однажды," сказал он, "я собираюсь приехать в Англию инкогнито, чтобы понять, что делает это место таким привлекательным. Я не понимаю, как может толпиться такая масса народа на таком маленьком острове и не потопить его." "Ха," фыркнул Чамберс. "Вы бы посмотрели Голландию. Тогда Англия показалась бы такой же понятной, как Техас." "И еще эти дела королевской семьи. Вы знаете, где бы я ни был, каждый спрашивал меня о встрече с принцем Генри - о чем мы говорили, не думаю ли я, что он хороший парень и так далее. Откровенно говоря, я сыт этим по горло. Я не могу представить, как вы это выдерживаете уже тысячу лет." "Не думайте, что королевская семья была популярна всегда," ответил Митчел. "Вспомните, что случилось с Чарли Первым? И кое-что мы можем сказать и о ранних Джорджах, которые были жестоки в точности так, как позже было описано вашими писателями." "Мы просто любим традиции," сказал Чамберс. "Мы не боимся меняться со временем, но настолько, насколько это соответствует интересам королевской семьи - ну, это уникально и нам нравится. Это примерно то, что вы чувствуете по отношению к статуе свободы." "Не очень подходящий пример. Я не считаю правильным возводить живых людей на пьедестал и относиться к ним как - ну, по меньшей мере, - к божествам. Посмотрите на принца Генри, например. Вы думаете, у него есть возможность делать то, что ему действительно хочется? Я видел его трижды по TV, когда был в Лондоне. В первый раз он где-то открывал новую школу; затем он произносил речь на богослужении Компании Торговцев Рыбой в Квилдхолле (клянусь, я не выдумываю), и, наконец, принимал почетный адрес от мэра Подунка, или что-то вроде этого." ("Вигана," вставил Митчел.) "Я скорее бы согласился пойти в тюрьму, чем жить такой жизнью. Как вы можете оставлять бедного парня в таком одиночестве?" На этот раз ни Митчел, ни Чамберс не приняли вызова. Вместо этого они сохраняли холодное молчание. Это расстроило их, подумал Сондерс. Мне следовало бы держать закрытым свой большой рот; я причинил боль их чувствам. Я должен был вспомнить совет, который где-то вычитал: "Британцы имеют две религии - крикет и королевскую семью. Никогда не пытайтесь их критиковать." Неловкая пауза была прервана по радио голосом инспектора космопорта. "Контроль к Центаурусу. Ваш полетный коридор чист. О'кей к подъему." "Взлетная программа старт - немедленно!" ответил Сондерс, включая главный ключ. Затем он откинулся назад, его глаза охватывали всю контрольную панель, его руки покоились на клавиатуре, готовые к немедленным действиям. Он был в напряжении, но полностью спокоен. Лучший мозг, чем его - мозг из металла и кристаллов и быстрых потоков электронов - был теперь в ответственности за Центаурус. Если необходимо, он мог подать команду, но еще никогда он не поднимал корабль вручную и не думал, что когда-нибудь это придется делать. Если автоматика откажет, он откажется от взлета и приземлится в том месте Земли, над которым произошел отказ. Включилось главное поле и вес покинул Центаурус. Корпус корабля издал протестующий стон и структура напряжений перераспределилась сама собой. Изогнутые опоры для приземления не несли больше нагрузки; легкое дуновение ветра уносило грузовик в небо. Контроль сообщил с вышки управления: "Ваш вес теперь равен нулю: проверьте калибровку." Сондерс поглядел на свои приборы. Подъемная сила поля была точно равна весу корабля и показания приборов согласовывались с общим распределением загрузки. Такая проверка, например, могла обнаружить присутствие спрятавшегося на борту корабля - приборы были чувствительны к этому. "Один миллион, пятьсот шестьдесят тысяч, четыреста двадцать килограмм," прочитал Сондерс на индикаторе нагрузки. "Очень хорошо - разница в пятнадцать кило. Впервые у меня недогрузка. Вы могли бы взять побольше конфет для ваших пухленьких подружек в порту Ловел, Митч." Помощник пилота только болезненно усмехнулся. Он никак не мог до конца загладить одну темную историю на Марсе, которая создала ему совершенно незаслуженную репутацию человека, предпочитающего монументальных блондинок. Ощущения движения не было, но Центаурус теперь падал в летнее небо, как будто его вес не только нейтрализовался, но и сменился на обратный. Для наблюдателей внизу он был быстрой искусственной звездой, серебряным шариком, пробирающимся между облаков. За ним голубизна атмосферы переходила в вечную темноту космоса. Как бусинка, движущаяся по невидимой нити, грузовик следовал узору радиоволн, которые вели его от мира к миру. Это, подумал Сондерс, был его двадцать шестой взлет с Земли. Но удивление не покидало его, оно перерастало в ощущение мощности, которая давала ему возможность, сидя здесь, за контрольной панелью, управлять силой, превосходящей даже мечты древних человеческих богов. Не было двух одинаковых стартов: некоторые происходили на рассвете, некоторые ближе к закату, некоторые с покрытой облаками Земли, некоторые при ясном, сверкающем небе. Космос сам по себе был неизменен, но Земля никогда не повторяет своих узоров и никто не видел дважды один и тот же ландшафт или одно и тоже небо. Внизу Атлантика вечно катила свои волны по направлению к Европе, а над ними - но так далеко внизу для Центауруса! - сверкающие группы облаков двигались под напором ветра. Англия начала сливаться с континентом, а линия Европейского берега становилась короче и туманней, скрываясь за кривизной земного шара. На западной границе смутное пятно на горизонте было первым намеком на Америку. Одним взглядом Капитан Сондерс мог охватить весь путь, который прошел Колумб полтысячи лет назад. В молчании беспредельной силы корабль рвал последние связи с Землей. Для внешнего наблюдателя только след энергии, которая тратилась, казался тусклым красным сиянием от радиационных килей по окружности судна, когда тепло, выделяемое от масс-преобразования рассеивалось в космосе. "14:03:45," записал Капитан Сондерс аккуратно в вахтенный журнал. "Скорость отрыва достигнута. Курсовая девиация незначительна." Небольшое пояснение к сделанной записи. Скромные 25,000 миль в час, которые были почти недостижимой целью первых астронавтов, теперь кажутся незначительными, поскольку Центаурус еще ускорялся и мог продолжать наращивать скорость. Но эта величина имеет глубокое психологическое значение. До этого момента, если бы упала мощность, они могли упасть на Землю. Но теперь гравитация уже не могла взять их в плен: они вышли в свободный космос и могли выбирать планету. Практически, конечно, они дорого бы заплатили, если бы выбрали не Марс и не доставили груз согласно плану. Но Капитан Сондерс, как все космонавты, был основательно романтичен. Даже в таком эксплуатационном рейсе, как этот, он мог иногда помечтать о звенящем великолепии Сатурна или мрачных пустынях Нептуна, освещенных светом далекого солнца. Через час после взлета, согласно принятому ритуалу, Чамберс оставил курсовой компьютер и приготовил три стакана, которые лежали под крышкой стола для диаграмм. Когда они выпили традиционный тост за Ньютона, Оберта и Эйнштейна, Сондерс подумал о том, как родилась эта маленькая церемония. Космические экипажи проводят ее последние шестьдесят лет: возможно, это идет от легендарного ракетного инженера, который сделал следующее замечание, "Я сжигаю за шестьдесят секунд больше алкоголя, чем продается во всем этом вшивом баре." Два часа спустя последняя курсовая коррекция, пришедшая от станции слежения на Земле, была введена в компьютер. С этого момента до самого Марса они неслись вперед, предоставленные сами себе. Любопытно, что мысль об одиночестве вызывала веселое возбуждение. Сондерс посмаковал ее в уме. Здесь просто было их трое - и больше никого на миллион миль. В таких обстоятельствах взрыв атомной бомбы едва ли мог потрясти больше, чем скромный щелчок двери кабины пилотов .... Капитан Сондерс никогда в жизни не был так поражен. С возгласом, который вырвался у него прежде, чем он успел его подавить, он вскочил со своего сиденья и взлетел на целый ярд прежде чем остаточная гравитация корабля опустила его назад. Чамберс и Митчел, напротив, вели себя с традиционной Британской флегматичностью. Они повернулись на своих сиденьях, уставились на дверь и стали ждать, какие действия предпримет капитан. Сондерсу потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Если бы он стоял лицом к лицу с тем, что можно назвать настоящей опасностью, он сейчас был бы уже наполовину в космическом скафандре. Но скромный щелчок двери контрольной кабины, когда все, кто еще был на корабле, сидели за его спиной, не вписывался в опасную ситуацию.. Спрятаться на корабле было просто невозможно. Опасность этого была очевидна с самого начала коммерческих космических полетов, так что было предпринято множество предосторожностей. Один из его офицеров, Сондерс, всегда присутствовал во время погрузки и никто не мог остаться незамеченным. Далее проводилось детальное предполетное обследование, проводимое Митчелом и Чамберсом. Наконец, в заключение, проводилась проверка веса перед взлетом. Нет, спрятаться было вообще ... Щелчок двери раздался снова. Капитан Сондерс сжал свои кулаки и привел в порядок челюсть. Через несколько минут, подумал он, некий романтический идиот будет очень, очень сожалеть. "Откройте дверь, мистер Митчел," прорычал Сондерс. Одним большим шагом помощник пилота пересек кабину и толчком открыл люк. Казалось, целую вечность никто не произнес ни слова. Затем спрятавшийся, изящно покачиваясь в низкой гравитации, вошел в кабину. Он был в полном самообладании и выглядел очень довольным собой. "Добрый день, Капитан Сондерс," сказал он, "Я должен извиниться за такое внезапное вторжение." Сондерс тяжело сглотнул. Теперь, когда все части мозаики легли на место, он посмотрел сначала на Митчела, затем на Чамберса. Оба его офицера простодушно уставились на него с выражением абсолютной невинности. "Вот, значит, как," сказал он резко. Не было нужды в других объяснениях: все было совершенно ясно. Это была картина сложных переговоров, полуночных встреч, фальсификации записей, разгрузки несущественного груза, которую его доверенные коллеги проводили за его спиной. Он был уверен, что это была очень интересная история, но не хотел слышать о ней. Он был слишком занят, вспоминая, что говорит Руководство по Космическим Законам о такой ситуации, хотя был уже мрачно уверен, что от него совсем не будет пользы. Конечно, было слишком поздно возвращаться назад: конспираторы не могли просчитаться в этом. Он должен был признать, что это самое хитроумное происшествие в его карьере. Он еще пытался придумать, что сказать, когда сигнал ПРИОРИТЕТ замигал на радио-панели. Прятавшийся поглядел на свои часы. "Я ждал этого," сказал он. "Это, вероятно, Премьер-Министр. Я думаю, мне лучше поговорить с беднягой." Сондерс думал также. "Очень хорошо, Ваше Королевское Высочество," сказал он мягко и такое подчеркивание титула прозвучало почти как оскорбление. Затем, почувствовав, что следует остановиться, отошел в угол. Верно, это был Премьер-Министр и он был очень расстроен. Несколько раз он использовал фразу "ваш долг перед вашими подданными." и наконец было отчетливо слышно, как ему сдавило горло, когда он сказал что-то вроде "преданность ваших подданных Короне." Сондерс понял с удивлением, что тот действительно так думает. Пока шли эти эмоциональные разглагольствования, Митчел наклонился к Сондерсу и прошептал ему на ухо: "Старикан в трудном положении и он знает, что люди будут на стороне принца, когда узнают, что случилось. Каждому известно, что он стремился в космос годами." "Мне бы хотелось, чтобы он выбрал не мой корабль," сказал Сондерс. Я не уверен, что это не сочтут мятежом." "Черт его знает. Но запомните мои слова - когда все будет позади, вы станете единственным техасцем, получившим орден Подвязки. Это ведь будет вам приятно?" "Т-с," сказал Чамберс. Принц говорил, его слова летели через пучину, отделяющую его теперь от острова, которым он станет управлять в один прекрасный день. "Я сожалею, М-р Премьер-Министр, что стал причиной вашей тревоги. Я вернусь, как только представится удобный случай. Кто-нибудь должен все делать в первый раз и я чувствую, что настал момент для члена моей семьи покинуть Землю. Это станет ценной частью моего образования и сделает меня более способным выполнять мой долг. До свидания." Он бросил микрофон и подошел к обзорному окну - единственному месту на корабле, позволяющему поглядеть на космос. Сондерс смотрел на него, стоящего здесь, гордого и одинокого - но теперь удовлетворенного. Когда он смотрел на принца, глядящего на звезды, которых он, наконец, достиг, все его недовольство и раздражение испарились. Довольно долго все молчали. Затем принц Генри оторвал свой взгляд от сверкающего великолепия за окном, посмотрел на Капитана Сондерса и улыбнулся. "Где здесь камбуз, Капитан?" спросил он. "Я давно не практиковался, но когда был скаутом, я был лучшим поваром в моем отряде." Сондерс медленно расслабился, затем улыбнулся в ответ. Казалось, напряжение покинуло контрольное помещение. До Марса еще было далеко, но он знал теперь, что это будет не такой уж плохой рейс. Last-modified: Sun, 08 Oct 2000 19:40:30 GMT * * * Артур Кларк. Зов звезд _________ (c) Copyright Arthur C Clarke (c) Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 The call of the stars. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ Внизу, на Земле заканчивается двадцатый век. Когда я смотрю на затененный земной шар, закрывающий звезды, я вижу свет сотен бессонных городов и в этот момент хочу оказаться среди толп, волнующихся и поющих на улицах Лондона, Кейптауна, Рима, Парижа, Берлина, Мадрида .... Да, я могу окинуть все их одним взглядом, горящие как светлячки в темноте планеты. Линия полуночи пересекает сейчас Европу: в восточной части Средиземного моря пульсирует крошечная блестящая звездочка, как будто какой-то прекрасный корабль направил в небо свои поисковые огни. Я подумал, что определенно его целью являемся мы; за несколько минут вспышки стали совсем правильными и поразительно яркими. Сейчас я вызову коммуникационный центр и узнаю, кто это, чтобы можно было по радио послать свое приветствие. Возвращаясь теперь к истории, унесенной навсегда потоком времени, можно сказать, что прошли самые невероятные сто лет, какие мир когда-либо видел. Они открылись покорением воздуха, увидели в середине срока расщепление атома - и теперь, в конце, наведение мостов в космос. (Последние пять минут я задавал себе вопрос, что случилось в Найроби; теперь я понял, что там запустили гигантский фейерверк. Ракеты на химическом топливе устарели здесь, но они все еще широко используются внизу, на Земле сегодня вечером.) Конец века - и конец тысячелетия. Что принесет следующее столетие, начинающееся с двойки с нулями? Планеты, конечно; здесь, в космосе, на расстоянии мили плавают корабли первой экспедиции на Марс. Около двух лет я наблюдал, как они вырастали, собираемые кусок за куском, как строились космические станции людьми, с которыми я работал, поколение назад. Эти десять кораблей теперь были готовы, со всеми экипажами на борту, ожидая последней проверки приборов и сигнала к отправлению. Прежде чем минует полдень первого дня нового века, они вырвутся на свободу от пут Земли, держа направление к чужому миру, который однажды может стать вторым домом человечества. Когда я смотрю на этот небольшой, отважный флот, который сейчас собирается бросить вызов бесконечности, мои мысли возвращаются на сорок лет назад, в день, когда были запущены первые спутники, а Луна казалась еще очень далекой. И я вспоминаю - в самом деле, я никогда этого не забуду - борьбу моего отца за то, чтобы я остался на Земле. Было не много аргументов, которые он безуспешно пытался использовать. Нелепым был самый первый: "Конечно, они могут это сделать," фыркал он, "ну и что из этого? Кто захочет отправиться в космос, когда здесь, на Земле, еще так много нужно сделать? Конечно, это не единственная планета в солнечной системе, где человек может жить. Но Луна просто куча выжженного шлака, а где-нибудь еще даже хуже. Здесь, вот где мы должны жить." Даже тогда (мне в то время, наверно, было восемнадцать или около того) я смог запутать его в вопросах логики. Я вспоминаю свой ответ, "Как ты можешь знать, Пап, где мы должны жить? В конце концов, мы обитали в море миллиарды лет, прежде чем решили посмотреть сушу. Теперь мы делаем следующий большой скачок: я не знаю, к чему бы мы пришли, если бы первая рыба не вскарабкалась на берег и не понюхала воздух." Когда он не смог мне возразить, он стал пытаться оказывать тонкое давление. Он говорил об опасностях космических путешествий и о короткой, трудной жизни тех, кто достаточно глуп, чтобы позволить вовлечь себя в ракетное дело. В то время люди все еще боялись метеоров и космических лучей; как пометка "Здесь Есть Драконы" на старых морских картах, они были мифическими монстрами на все еще пустых небесных картах. Но это меня не беспокоило; это было тем, что добавляло остроты опасности в мои мечты. Пока я учился в колледже, отец был сравнительно спокоен. Мои занятия имели ценность для любой профессии, какую бы я ни выбрал в дальнейшей жизни, так что он не мог быть недоволен - хотя иногда ворчал по поводу денег, которые я тратил, покупая все книги и журналы по астронавтике, какие мог найти. Мои успехи в колледже были хорошими и это, естественно, нравилось ему; возможно, он не сознавал, что это поможет и мне выбрать свою дорогу. Весь свой последний год учебы я избегал говорить о моих планах. Я даже создавал впечатление (хотя жалею теперь об этом), что оставил свои мечты о космосе. Не сказав ему ничего, я отправил мое прошение в Астротех и был принят, как только закончил учебу. Буря разразилась, когда длинный голубой конверт с выпуклым заголовком "Институт Технологии Астронавтики" упал на дно нашего почтового ящика. Я был обвинен в обмане и неблагодарности и не думал, что когда-нибудь прощу отца за то, что он разрушил удовольствие, которое я мог бы чувствовать от выбора наиболее исключительной - и наиболее чарующей - профессии, какую мир когда-либо знал. Каникулы были тяжелым испытанием; если бы не мать, я не думаю, что бывал бы дома чаще одного раза в год, и я всегда уезжал так быстро, как только мог. Я надеялся, что отец смягчится, видя мои успехи, и примет неизбежное, но этого не случилось. Затем пришло время жесткого, неуклюжего прощания в космическом порту, с дождем, струящимся со свинцового неба и бившемся в гладкие бока корабля, который, казалось, нетерпеливо ждал взлета в вечный солнечный свет за пределами шторма. Я знаю теперь, что стоило моему отцу видеть машину, которую он ненавидел, забирающую с собой его единственного сына: потому что теперь я понимаю много вещей, которые были скрыты от меня тогда. Он знал, уже когда мы прощались у корабля, что никогда не увидит меня снова. Но его старая, упрямая гордость не позволила ему сказать ни одного слова, которое могло бы удержать меня. Я знал, что он болен, но насколько болен, он не говорил ни разу. Это было единственное оружие, которое он мог, но не использовал против меня и я уважаю его за это. Остался бы я, если бы знал? Рассуждать о неизменяемом прошлом еще более бесполезное занятие, чем о непредсказуемом будущем; все, что я могу сейчас сказать: я рад, что мне не пришлось делать выбора. В конце концов, он позволил мне уйти; он проиграл свой бой против моих амбиций и немного позже свой бой со смертью. Итак, я сказал "прощай" Земле и отцу, который любил меня, но никогда не знал, как сказать об этом. Он покоится там, внизу, на планете, которую я могу прикрыть своей рукой; как странно думать, что из бесчисленных миллиардов человеческих существ, чья кровь течет в моих венах, я был одним из первых, покинувших свое отечество.... Новый день поднялся над Азией; горячая линия огня обозначила восточный край Земли. Скоро она вырастет в бурном кресчендо, когда солнце взойдет над Тихим океаном - хотя Европа готовится ко сну, за исключением тех, кто остались, чтобы приветствовать рассвет. И теперь на флагманский корабль отправляется транспортная ракета с последним пассажиром со станции. Я получил сообщение, которое ожидал: КАПИТАН СТИВЕНС ШЛЕТ СВОЕ ПРИВЕТСТВИЕ КОМАНДИРУ СТАНЦИИ. СТАРТ СОСТОИТСЯ ЧЕРЕЗ ДЕВЯНОСТО МИНУТ; ОН БУДЕТ РАД ВИДЕТЬ ВАС НА БОРТУ. Ну, что же, отец, теперь я знаю, что ты чувствовал: время совершило полный цикл. Теперь, я надеюсь, что понял ошибки, которые мы оба делали. Я буду вспоминать тебя, когда поднимусь на флагманский корабль Старфайр и скажу "до свидания" твоему внуку, которого ты никогда не знал. Last-modified: Wed, 20 Sep 2000 10:30:14 GMT * * * Артур Кларк. Сделайте глубокий вдох (c) Copyright Arthur C Clarke (c) Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 Из сборника: Arthur C Clarke. "The other side of the sky." Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. Уже давно я сделал открытие, что люди, которые никогда не покидали Землю, имеют свои понятия насчет условий в космосе. Каждый "знает", например, что человек умирает мгновенно и ужасной смертью, если попадает незащищенным в вакуум, который существует за пределами атмосферы. Вы можете найти многочисленные кровавые описания о взрывающихся космических путешественниках в популярной литературе и я не хочу испортить ваш аппетит, повторяя их здесь. Многие из этих рассказов, в самом деле, в основном верны. Мне приходилось втаскивать через воздушный шлюз людей, которые были бы плохой рекламой космических полетов. В то же время, есть исключения из любого правила - даже из этого. Я это знаю, потому что испытал на себе такое исключение. Мы были на последнем этапе строительства Спутника Связи Два; все главные части были соединены друг с другом, жилые отсеки герметизированы и станции было придано медленное вращение вокруг ее оси, что восстановило забытое ощущение веса. Я сказал "медленное," но край нашего двести-футового в диаметре колеса двигался со скоростью тридцать миль в час. У нас, конечно, не было ощущения движения, но центробежная сила, возникающая при таком вращении, давала около половины веса, которым мы обладаем на Земле. Этого было достаточно, чтобы вещи не плавали вокруг, но недостаточно, чтобы мы чувствовали затрудненность движений после стольких недель, проведенных вообще в отсутствие веса. Четверо из нас спали в небольшой цилиндрической кабине, известной под названием Спальный Домик Номер 6, в ночь, когда это случилось. Спальные домики находились на самом краю станции; если вы вообразите велосипедное колесо со связкой сосисок вместо шины, вы будете иметь хорошее представление о схеме станции. Спальный Домик Номер 6 был одной из этих сосисок, а мы мирно спали внутри него. Я был разбужен внезапным толчком, который не был достаточно сильным, чтобы вызвать тревогу, но который заставил меня сесть, чтобы выяснить, что произошло. Все необычное на космической станции требует немедленного внимания, так что я потянулся к выключателю интеркома около моей кровати. "Алло, Центральная," позвал я. "Что это было?" Ответа не было; линия была мертва. Теперь уже окончательно встревоженный, я вскочил с кровати - и испытал большой шок. Гравитации не было. Я ударился о потолок, прежде чем мне удалось ухватиться за стойку и удержаться, что стоило мне растяжения кисти. Было невозможно, чтобы вся станция внезапно перестала вращаться. Мог быть только один ответ; отказ интеркома и, как я вскоре обнаружил, цепей освещения поставили нас лицом к лицу с ужасной правдой. Мы больше не были частью станции; наша маленькая кабинка каким-то образом оторвалась и теперь улетала в космос как капля дождя, упавшая на вращающееся колесо. Здесь не было окон, через которые мы могли бы оглядеться, но мы не были в полной темноте, потому что зажглось батарейное аварийное освещение. Все главные воздушные выходы закрываются автоматически при падении давления. Некоторое время мы могли жить в нашей собственной атмосфере, даже если она не будет обновляться. К несчастью, постоянный свист сказал нам, что воздух где-то утекает из кабины. Не было способа узнать, что случилось с остальной станцией. Мы понимали, что вся структура могла разломиться на отдельные куски и все наши коллеги могли быть мертвы или в таком же положении, что и мы - плавающими в космосе в консервных банках, из которых утекает воздух. Наша надежда была в том, что были отброшены только мы, что остаток станции невредим и будет способен выслать спасательную команду к нам. В конце концов, мы двигались со скоростью не более тридцати миль в час и один из ракетных скутеров мог поймать нас за считанные минуты. В действительности это заняло час, хотя без свидетельства моих часов я бы никогда не поверил, что это был всего час. Мы уже чувствовали затрудненность дыхания и прибор на нашем единственном баллоне с кислородом показывал одно деление выше нуля. Стук в стену показался нам сигналом с того света. Мы энергично постучали в ответ и мгновением позже приглушенный голос позвал нас через стену. Кто-то снаружи лежал, прижавшись к стене шлемом скафандра к металлу и слова, которые он кричал, достигали нас благодаря прямой проводимости. Не так ясно, как по радио, но это сработало. Кислородный прибор медленно приближался к нулю, пока мы держали военный совет. Мы могли умереть прежде, чем нас отбуксируют на станцию; спасательное судно было в нескольких футах от нас с открытым воздушным шлюзом. Наша маленькая проблема состояла в том, как пересечь эти несколько футов без космического скафандра. Мы тщательно составили план, отрепетировали наши действия, сознавая, что представление нельзя будет повторить. Затем мы каждый вдохнули по последнему, глубокому глотку кислорода, омыв им легкие. Когда мы все были готовы, я постучал в стену, давая сигнал нашим друзьям, ожидающим снаружи. Последовала серия коротких, отрывистых ударов, когда мощные инструменты принялись за работу над тонким корпусом. Мы крепко уцепились за стойки, так далеко от входа, как только было возможно, зная, что должно произойти. Когда это произошло, это было так внезапно, что ум не смог зафиксировать последовательность событий. Кабина, казалось, взорвалась, и сильный ветер подхватил меня. Последние следы воздуха хлынули из моих легких через мой открытый рот. И затем - абсолютная тишина и сияние звезд через пробитую брешь, ведущую к жизни. Поверьте мне, я не переставал анализировать мои ощущения. Я думаю - хотя я никогда не мог быть уверенным, что это не было воображением - что мои глаза испытали жгучую боль, а по всему телу было ощущение зуда. И я чувствовал сильный холод, возможно из-за испарения, начавшегося с кожи. Только в одном я могу быть уверен - в том, что была невозможная тишина. На станции никогда не бывает совершенно тихо, поскольку всегда звучат какие-нибудь механизмы или воздушные насосы. Но здесь была абсолютная тишина пустого пространства, где нет и следа воздуха для распространения звука. Почти одновременно мы выпрыгнули наружу через разбитую стену прямо в ослепительное сияние солнца. Я мгновенно ослеп - но это было неважно, потому что люди, ожидающие в космических скафандрах, схватили меня сразу, как я появился, и втолкнули в воздушный шлюз. И здесь звук медленно возвратился, когда хлынул воздух, и мы вспомнили, что снова можем дышать. Все спасение, как нам сказали позже, продолжалось всего двадцать секунд.... Итак, мы стали основателями Клуба Дышащих Вакуумом. С тех пор, по крайней мере, дюжина других людей сделали тоже самое в подобных аварийных обстоятельствах. Рекордное время в космосе теперь равно двум минутам; после этого кровь начинает пузыриться, как будто вскипает при температуре тела, и эти пузырьки быстро достигают сердца. В моем случае было только одно последствие. В течение, возможно, четверти минуты я находился в настоящем солнечном свете, не ослабленном веществами, которые фильтруют его при прохождении атмосферы Земли. Дышать космосом не повредило мне вовсе - но я получил большую дозу солнечного загара, чем за всю мою жизнь. Last-modified: Sun, 17 Sep 2000 14:03:47 GMT * * * Артур Кларк. Специальная доставка _________ (c) Copyright Arthur C Clarke (c) Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 Special delivery из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ Я до сих пор вспоминаю, какое возбуждение царило в далеком 1957 - ом, когда Россия запустила первые искусственные спутники, подвесив здесь, за пределами атмосферы, несколько фунтов приборов. Конечно, я был в то время лишь ребенком, но я выходил вечерами на улицу, как и все, пытаясь увидеть этот маленький магниевый шарик, когда он рассекал сумеречное небо в сотне миль над моей головой. Забавно думать, что некоторые из этих спутников все еще здесь, но они теперь ниже меня и я должен смотреть вниз, в направлении Земли, если хочу их увидеть ... Да, много всего случилось в последние сорок лет и я боюсь, что вы, люди Земли, воспринимаете космические станции как нечто само собой разумеющееся, забывая о мастерстве, научных исследованиях и отваге, которые потребовались, чтобы создать их. Как часто вы забываете, что дальние телефонные разговоры и большинство ТВ - программ транслируются через тот или другой спутник. А как часто вы не доверяли метеорологам за то, что предсказания погоды были не точнее, чем в шутках наших дедушек, а теперь они точны в девяноста девяти процентов случаев. Сложная жизнь была в семидесятых, когда я отправился на работу на внешние станции. Они были предназначены для создания миллионов новых ТВ и радиоканалов, которые могли быть задействованы, как только мы установим в космосе передатчики, излучающие программы в любое место земного шара. Первые искусственные спутники были очень близки от Земли, а три станции, составляющие огромный треугольник трансляционной цепи, расположились на высоте в двадцать две тысячи миль точно вокруг экватора. На этой высоте - и ни на какой другой - они совершают оборот по орбите точно за сутки и поэтому остаются всегда над одним и тем же местом вращающейся Земли. В свое время я работал на всех трех станциях, но мое первое дежурство было на борту Транслятора Два. Это почти точно над Энтеби, Уганда, и отсюда предусматривалось обслуживание Европы, Африки и большей части Азии. Сегодня это огромная структура в несколько сотен ярдов в поперечнике, излучающая одновременно тысячи программ на полушарие внизу и обеспечивающая пропускную способность радиоканалов половины земного шара. Однако когда я увидел ее в первый раз в иллюминатор транспортной ракеты, доставившей меня на орбиту, это выглядело как куча хлама, дрейфующего в космосе. Различные детали плавали вокруг в безнадежном беспорядке и казалось невероятным, чтобы из этого хаоса мог возникнуть какой-нибудь порядок. Место размещения технического персонала и бригад монтажников было примитивным, состоящим из нескольких старых грузовых ракет, с которых было снято все, за исключением устройств очистки воздуха. "Остовы", как мы окрестили их; каждый просто имел достаточное пространство для себя и пару кубических футов для личных вещей. Ирония состояла в том, что мы жили среди бесконечного пространства и не имели места, чтобы вытянуться кошке. Это был великий день, когда мы услышали, что на пути к нам находится первый герметический жилой отсек - даже с игольчатым душем, который мог действовать здесь, где вода - как и все остальное - не имеет веса. Если вам не приходилось жить на борту переполненного космического корабля, вы не сможете оценить, что это значит. Можно было теперь выбросить свои влажные губки и почувствовать себя, наконец, по настоящему чистыми ... Душ был не единственной роскошью, обещанной нам. На пути с Земли находилась надувная комната отдыха вместимостью до восьми человек, библиотека микрофильмов, магнитный бильярдный стол, наборы легких шахмат и кое-какие новинки для скучающих космонавтов. Сама мысль обо всем этом комфорте сделала нашу скученную жизнь в Остовах совершенно невыносимой, даже несмотря на то, что нам платили около тысячи долларов в неделю, чтобы выносить это. Стартовавшая из Второй Заправочной Зоны, две тысячи миль над Землей, страстно ожидаемая грузовая ракета должна была за шесть часов добраться до нас со своим драгоценным грузом. Я не был на дежурстве в этот раз и обосновался около телескопа, где проводил большую часть своего скудного досуга. Было невозможно устать от исследования огромного мира, висящего в космосе рядом с нами; при максимальном увеличении телескопа поверхность Земли казалась всего в нескольких милях от нас. При хорошей видимости, когда не было облаков, отчетливо различались объекты величиной с небольшой дом. Я никогда не был в Африке, но хорошо узнал ее в часы, свободные от дежурства на Станции Два. Вы можете не поверить, но я часто наблюдал слонов, двигавшихся по равнинам и огромные стада зебр и антилоп, которые виднелись просто как колышащиеся волны прибоя на огромных просторах резервации. Но моим любимым спектаклем был восход, приходящий через высокие горы в самое сердце континента. Линия солнечного света двигалась через Индийский океан и новый день гасил маленькие мерцающие галактики освещенных городов в темноте подо мной. Задолго до того, как солнце достигало низменностей вокруг них, пики Килиманджаро и Маунт Кения блистали в лучах рассвета все еще окруженные сверкающими в ночи звездами. Когда солнце поднималось выше, день быстро опускался по их склонам, и долины наполнялись светом. Двенадцать часов спустя я мог видеть обратный процесс, когда те же горы ловили последние лучи закатного солнца. Они сверкали немного дольше в тесном поясе сумерек; затем Земля погружалась в темноту и ночь опускалась на Африку. Но теперь не красота земного шара интересовала меня. Я глядел не на Землю, а на яркую бело-голубую звезду над западным краем планетного диска. Автоматический грузовик вошел в тень Земли; то, что я видел, было раскаленными вспышками его ракет, которые вели его на подъем в двадцать тысяч миль. Я наблюдал корабли, поднимающиеся к нам, так часто, что знал сердцем каждый этап их маневров. Так что когда ракеты не погасли, а продолжали устойчиво гореть, я уже через секунду понял - что-то не так. Огорченный, в беспомощной ярости я смотрел, как все наши комнаты отдыха для комфорта - и, самое худшее, наша почта! - двигались быстрей и быстрей по непредусмотренной орбите. Автопилот грузовика сломался; если бы на борту был пилот-человек, он мог бы перехватить контроль и выключить двигатели, а теперь все топливо, которого должно было хватить на путь туда и обратно, горело в одном непрерывном взрыве силы. Когда топливные баки опустели и дальняя звездочка замерцала и умерла в поле зрения моего телескопа, станция слежения подтвердила то, что я уже знал. Грузовик двигался слишком быстро, чтобы стать пленником Земной гравитации - это было направление к космическим пустыням за орбитой Плутона.... Понадобилось много времени, чтобы оправиться от такого удара и ситуация только ухудшилась, когда кто-то в компьютерной секции разработал будущую историю нашего сбежавшего грузовика. Видите ли, в действительности в космосе ничего не теряется. Если вы однажды вычислили орбиту, вы знаете, где будет находиться потеря, до скончания века. Когда мы наблюдали, как наша комната отдыха, наша библиотека, наши игры, наша почта удаляются к далекому горизонту солнечной системы, мы знали, что все это однажды вернется назад в превосходном состоянии. Если мы будем на корабле в этом месте, можно будет очень просто перехватить все во второй раз, когда оно вернется, завершив оборот вокруг солнца - точно ранней весной 15862 года от Рождества Христова. Last-modified: Wed, 20 Sep 2000 10:28:59 GMT * * * Артур Кларк. Пернатый друг Рассказ из сборника "The other side of the sky" Перевод Марков Ю.В. ________ Я прекрасно знаю, что не существует устава, запрещающего иметь любимцев в космической станции. Никому и в голову не пришло, что это необходимо - но даже если бы такое правило существовало, я совершенно уверен, что Свен Ольсен его бы проигнорировал. Услышав такое имя, вы нарисуете себе Свена по меньшей мере Нордическим гигантом шесть-на-шесть футов, скроенном как бык и с громовым голосом. Если бы это было так, его шансы получить работу в космосе были бы очень малы; в действительности он был жилистым, небольшим парнем, как большинство ранних космонавтов и ухитрялся ограничиться весом в 150фунтов, что многим из нас стоило уменьшенной диеты. Свен был одним из наших лучших монтажников и превосходил всех в хитроумной и специализированной работе по сбору и сортировке ферм и балок, плавающих вокруг в невесомости, заставляя их делать медленные движения, трехмерный балет, чтобы придать им правильное положение, и сваривая куски вместе, когда они занимали точное место в предполагаемом узоре. Я никогда не уставал наблюдать за ним и его командой, когда под их руками станция вырастала как гигантская игра-мозаика; это была мастерская и трудная работа, потому что космический скафандр не слишком удобная одежда для этого. Тем не менее, команда Свена имела большое преимущество перед монтажными бригадами, возводящими небоскребы внизу, на Земле. Они могли отойти в сторону и любоваться своим произведением не опасаясь, что оно развалится на куски из-за гравитации.... Не спрашивайте меня, почему Свен захотел завести любимца, или почему он выбрал то, что выбрал. Я не психолог, но должен признать, что его выбор был очень разумен. Кларибел весила всего ничего, ее потребности в пище были исчезающе малы и ее не беспокоило, как большинство животных, отсутствие тяготения. Я впервые узнал, что Кларибел на борту, когда сидел в свой кубической норе, как в шутку называли мой офис, проверяя технические документы, чтобы решить, какой пункт мы будем выполнять следующим. Когда я услышал позади музыкальный свист, я решил, что он исходит из интеркома, и стал ждать, какое за ним последует объявление. Его не было; вместо этого послышался длинный, сложный узор мелодий, что заставило меня оглянуться с такой поспешностью, что я забыл об угловатой балке как раз за моей головой. Когда звезды перестали взрываться перед моими глазами, я впервые увидел Кларибел. Это была маленькая желтая канарейка, висящая в воздухе неподвижно, как колибри - и без малейших усилий, с крыльями, спокойно сложенными по бокам. Мы таращились друг на друга с минуту; затем, прежде чем я пришел в себя, она сделала любопытный переворот назад, на который, я уверен, не способна ни одна земная канарейка, и удалилась в несколько неспешных взмахов. Было совершенно очевидно, что она уже научилась действовать в отсутствие тяготения и не делала ненужной работы. Свен не признавался несколько дней в своем праве собственности на нее, что не имело значения, потому что Кларибел была всеобщей любимицей. Он провез ее контрабандой в последний рейс с Земли, когда возвращался назад - частично, как он утверждал, из научного любопытства. Он хотел посмотреть, как птичка будет себя вести, если лишится веса, но может использовать крылья. Кларибел процветала и толстела. Время от времени у нас были небольшие хлопоты, как спрятать нашего незаконного гостя, когда нас навещали представители VIP с Земли. На космической станции больше потайных мест, чем вы можете сосчитать; единственная проблема была в том, что Кларибел была наиболее голосиста, когда была расстроена и мы должны были быстро придумывать объяснение любопытным пискам и свистам, доносящимся из вентиляционных отверстий и грузовых складов. Пару раз мы едва избежали опасности - но кому придет в голову искать канарейку на космической станции? Мы теперь работали по двадцатичасовой вахте, которая не так плоха, как может показаться, поскольку в космосе вы мало нуждаетесь в сне. Хотя, конечно, здесь нет "дня" или "ночи", все-таки удобней придерживаться определенных промежутков времени. Когда я проснулся этим "утром", это ощущалось как 6:00 на земле. У меня была изводящая головная боль и смутные воспоминания о судорожном, беспокойном сне. Целую вечность я развязывал ремни своей койки и проснулся лишь наполовину, когда присоединился к дежурной смене в кают-компании. За завтраком было непривычно тихо и одно место пустовало. "Где Свен?" спросил я, без особого беспокойства. "Он ищет Кларибел," ответил кто-то. "Говорит, не может найти ее нигде. Она обычно будит его." Прежде чем я успел вставить, что обычно она будит и меня, Свен появился в дверях и мы заметили, что что-то случилось. Он медленно разжал свою руку, и там лежал крохотный пучок желтых перышек с двумя сжатыми лапками, трогательно торчащими в воздухе. "Что случилось?" спросили мы, все одинаково расстроенные. "Я не знаю," сказал Свен печально. "Я просто нашел ее такой." "Позвольте взглянуть на нее," сказал Джок Дункан, наш повар-доктор-диетолог. Мы все ждали в молчании, пока он держал Кларибел у своего уха, пытаясь уловить сердцебиение. Потом он потряс головой. "Я не могу услышать ничего, но это не доказывает, что она мертва. Я никогда не слышал, как бьется сердце канарейки," добавил он извиняющимся тоном. "Давайте дадим ей кислород," предложил кто-то, указывая на зеленополосатый аварийный цилиндр в нише за дверью. Все согласились, что это превосходная идея, и Кларибел была завернута в кислородную маску, которая оказалась достаточно велика, чтобы служить для нее настоящей кислородной палаткой. К нашему восторгу, она вдруг ожила. Широко улыбаясь, Свен убрал маску и она вскочила на его палец. Она выдала свою серию трелей на тему "Идите на кухню, мальчики" - затем вскоре опрокинулась снова. "Я не понимаю," пожаловался Свен. "Что с ней случилось? Она никогда так не делала прежде." В последущие несколько минут что-то шевельнулось в моей памяти. Казалось, моя голова в это утро работает очень лениво, как будто я все еще не мог стряхнуть с себя бремя сна. Я понял, что могу что-то сделать с кислородом, но прежде чем смог дотянуться до маски, понимание взорвалось в моем мозгу. Я повернулся к дежурному инженеру и поспешно сказал: "Джим! Что-то не так с нашим воздухом! Вот почему Кларибел умирает. Я вспомнил, что шахтеры берут с собой канареек, чтобы они предупреждали о газе." "Чепуха!" сказал Джим. "Сработала бы тревога. У нас двойные цепи, действующие независимо." "Вторая аварийная цепь сейчас не подключена," напомнил ему помощник. Это потрясло Джима; он без слова бросился прочь, в то время как мы спорили и передавали баллон кислорода по кругу как трубку мира. Он вернулся через десять минут с глупым выражением лица. Это был один из тех несчастных случаев, которые не могут случиться; ночью было редкое для нас затмение Земной тенью; часть воздухо-очистителей замерзла и единственная аварийная цепь не сработала. Химическое и электронное оборудование стоимостью в пол миллиона долларов подвело нас. Без Кларибел мы могли бы потихоньку умереть. Теперь, если вы посетите космическую станцию, не удивляйтесь, если услышите необъяснимые отрывки птичьего пения. В этом случае нет нужды тревожиться, скорее наоборот. Это означает, что вы гарантированы от неприятностей дважды и практически без особых затрат. Last-modified: Fri, 25 Aug 2000 12:25:33 GMT * * * Артур Кларк. Космическая свобода (c) Copyright Arthur C Clarke (c) Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 Из сборника: Arthur C Clarke. "The other side of the sky." 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. Не многие из вас, я полагаю, могут вообразить время перед тем, как трансляционные спутники дали нам современную всемирную коммуникационную систему. Когда я был мальчиком, было невозможно передавать ТВ-программы через океан или даже установить надежный радио-контакт за пределами кривизны Земли без того, чтобы не собрать по дороге полный набор тресков и щелчков. Теперь мы считаем свободную от помех связь разумеющейся само собой и ни о чем не заботимся, когда видим наших друзей с другой стороны Земного шара так же ясно, как если бы стояли лицом к лицу с ними. В самом деле, теперь очевидно, что вся структура мировой коммерции и индустрии разрушилась бы без спутниковой связи. Если бы мы здесь, на космической станции, не рассылали сообщения по всему Земному шару, подумайте, как бы могли большие деловые организации держать в контакте друг с другом их разбросанные по всему миру электронные мозги? Но все это было еще в будущем, в поздние семидесятые, когда мы заканчивали работы по созданию Трансляционной Цепи. Я уже рассказывал вам о некоторых наших проблемах и бедах; тогда они были достаточно серьезны, но в конце концов, мы их преодолели. Три станции, расположенные вокруг Земли, больше не были кучей решеток, воздушных баллонов и надутых пластиковых домиков. Они были собраны полностью, мы перешли на них и могли теперь работать в комфорте, не стесненными космическими скафандрами. И у нас снова была гравитация, потому что теперь станция медленно вращалась. Не настоящая гравитация, конечно, но центробежная сила давала ощущение, будто вы не в космосе. Было приятно иметь возможность наливать напитки и сидеть без опасения, что тебя сдует первым движением воздуха. Когда три станции были построены, оставался еще год напряженной работы, чтобы установить радио и телевизионное оборудование, которое образует всемирную коммуникационную сеть в космосе. Это был великий день, когда мы установили первую ТВ-связь между Англией и Австралией. Сигнал был направлен к нам на Транслятор Два, поскольку мы находились над центральной Африкой, мы передали его на Три - уравновешенном над Новой Гвинеей - а они отправили его снова вниз, на Землю, ясным и чистым после путешествия в девяносто тысяч миль. Это был, тем не менее, всего лишь инженерный тест. Официальное открытие системы, возможно, величайшее событие в истории всемирной связи, предполагалось как тщательно разработанная телевизионная передача, в которой каждая нация должна была принять участие. Предполагалось трехчасовое шоу, в котором впервые ТВ-камера будет передвигаться вокруг Земного шара, провозглашая человечеству, что последний барьер в преодолении расстояний пал. Планирование программы, как кто-то цинично заметил, потребовало столько же усилий, что и строительство первой космической станции, но все проблемы были решены, причем, наибольшей трудностью был выбор конферансье или церемониймейстера для представления пунктов разработанного глобального шоу, которое будет наблюдать почти половина человеческого рода. Небеса знают, сколько подкупов, шантажа и испорченных репутаций было за кулисами. Мы узнали, что за неделю перед великим днем ракета вне расписания вышла на орбиту с Грегори Уенделом на борту. Это было совершенно неожиданно, поскольку Грегори не был такой известной личностью на ТВ, как, скажем, Джеферс Джексон в США или Винс Клифорд в Британии. Однако оказалось, что известные парни исключают один другого и Грегг получил завидную работу, как один из компромиссов, так хорошо известных политикам. Грегг начал свою карьеру в качестве диск-жокея на университетской радиостанции на Американском Среднем Западе и прошел путь от Голивудских и Манхэттенских ночных клубов до собственной ежедневной национальной программы. Кроме его развязной манеры держаться, его наибольшим достоинством был глубокий бархатный голос, за который он должен был, возможно, благодарить свою негритянскую кровь. Даже если вы были совершенно не согласны с тем, что он говорил - даже когда он разрывал вас на части во время интервью - все равно было приятно его слушать. Мы организовали ему большую экскурсию по космической станции и даже (вопреки строгостям устава) взяли с собой наружу в космическом скафандре. Ему все понравилось, но две вещи ему понравились особенно. "Этот воздух, который вы делаете," сказал он, "побьет ту гадость, которой мы дышим внизу в Нью Йорке. Впервые, с тех пор, как я пришел на ТВ, исчезли мои неприятности с носоглоткой,." Ему также понравилась низкая гравитация; на краю станции люди имели половину нормального, Земного веса - а на оси веса не было совсем. Тем не менее, новинки, окружающие его, не отвлекали Грегга от работы. Он проводил целые часы в Центре Связи, полируя свою речь, оттачивая свои реплики и изучая дюжины экранов мониторов, которые были его окнами в мир. Я как-то проходил мимо, когда он повторял свое представление Королевы Елизаветы, которая должна была сказать речь из Букингемского Дворца в самом конце программы. Он был так увлечен своей репетицией, что даже не заметил, что я стою позади него. Эта телепередача теперь часть истории. Впервые биллионы людей смотрели одну программу, которая шла "в живом времени" из каждого уголка Земли и показывала всемирно известных граждан планеты. Сотни камер на земле, на море и в воздухе смотрели на вращающийся Земной шар; а в конце был замечательный кадр через иллюминатор станции, показывающий всю планету удаляющейся, пока она не затерялась среди звезд.... Конечно, было несколько накладок. Одна из камер на платформе в Атлантике была не готова к своему включению и мы заняли ее время показом Тадж Махала. Вследствие ошибки переключения субтитры России были направлены на Южно-Американский передатчик, в то время как половина СССР пыталась читать по испански. Но это были пустяки по сравнению с тем, что могло произойти. Три полных часа, представляя знаменитое и неизвестное с одинаковой непринужденностью, тек сочный и как никогда звучный голос Грегга. Он проделал великолепную работу; поздравления посыпались, как только широковещательная передача закончилась. Но он не слышал их; он сделал один частный звонок своему агенту и отправился спать. На следующее утро челночный грузовик с Земли ждал, чтобы отвести его назад к работе, которую он теперь сможет получить. Но он отправился без Грегга Уэндела, теперь младшего диктора Транслятора Два. "Они думают, я сошел с ума," сказал он, сияя от счастья, "но почему я должен возвращаться в это крысиное племя там внизу? Я увидел весь мир, я могу дышать свободным от смога воздухом, низкая гравитация делает меня Геркулесом и три моих дорогих экс-женушки не смогут добраться до меня." Он послал воздушный поцелуй удаляющейся ракете. "Прощай, Земля," воскликнул он. "Я вернусь, когда стану чахнуть о Бродвейской толчее и тусклых рассветах над крышами небоскребов. А если у меня начнется ностальгия, я могу заглянуть куда угодно простым поворотом выключателя. Я теперь больше в центре событий, чем мог бы быть даже на Земле и могу, когда бы ни захотел, отрезать себя от человеческого племени." Он все еще улыбался, пока смотрел на корабль, начавший свой путь на Землю к славе и удаче, которые могли бы быть и для него. Затем, беспечно насвистывая, он покинул наблюдательное помещение восьмифутовыми шагами, чтобы прочитать прогноз погоды для Нижней Патагонии. Last-modified: Sun, 17 Sep 2000 14:04:09 GMT * * * Артур Кларк. Следите за космосом _________ Copyright Arthur C Clarke Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 Watch this space. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ Было сюрпризом обнаружить, когда я посмотрел справочники, что наиболее известные эксперименты, которые мы провели, будучи на Луне, имеют свое начало в 1955. В это время высотные исследовательские ракеты запускались уже около десяти лет, в основном, с Белых Песков, Нью Мексико. Тысяча девятьсот пятьдесят пятый был датой одного из самых эффектных из этих ранних экспериментов, включающий распыление натрия в верхних слоях атмосферы. На Земле, даже в самую ясную ночь, небо между звездами не абсолютно темное. Существует очень слабое свечение, одной из причин которого является флюоресценция атомов натрия на высоте в сто миль. Поскольку натрием, содержащимся во многих кубических милях верхней атмосферы, можно наполнить один спичечный коробок, ранним исследователям показалось, что можно устроить настоящий фейерверк, если использовать ракету для сброса нескольких фунтов вещества в ионосфере. Они были правы. Натрий, распыленный с ракеты над Белыми песками, образовал в небе огромное желтое сияние, которое выглядело как искусственная Луна в течение часа, прежде чем атомы рассеялись. Этот эксперимент был сделан не для веселья (хотя это было весело), а с серьезными научными намерениями. Инструменты, использованные для наблюдения этого сияния, должны были собрать новые знания о верхних слоях атмосферы - знания, которые пошли в общий фонд информации, без которой космические полеты были бы невозможны. Прибыв на луну, Американцы решили, что было бы хорошей идеей повторить эксперимент здесь в гораздо большем масштабе. Несколько сот килограмм натрия, запущенные с поверхности Луны, произведут зрелище флюоресценции в лунной атмосфере, видимое даже с Земли в хороший полевой бинокль. (Некоторые, кстати, все еще не знают, что Луна имеет атмосферу. Она в миллион раз слабее, чем необходимо для дыхания, но чувствительными инструментами ее можно обнаружить. Она служит хорошим метеорным щитом, потому что даже при большом разрежении ее толщина составляет сотни миль.) Все целыми днями обсуждали эксперимент. Натриевая бомба была доставлена с Земли последней грузовой ракетой и выглядела внушительно. Ее действие было крайне простым: будучи подожженной, она испаряла натрий до достижения определенного давления, затем диафрагма лопалась и вещество распылялось в небо через наконечник специального вида. Попытка должна быть произведена вскоре после наступления ночи, и когда облако натрия поднимется выше лунной тени на прямой солнечный свет, оно засияет как огромный бриллиант. Наступление ночи на Луне, одно из самых внушающих благоговение зрелищ природы, замечательно вдвойне, потому что когда вы видите пылающий солнечный диск, медленно опускающийся за горы, вы знаете, что пройдет пятнадцать дней, прежде чем вы увидите его снова. Но мрак не наступает - по крайней мере, на этой стороне Луны. Здесь всегда Земля, висящая неподвижно в небе, чье массивное тело никогда ни поднимается, ни опускается. Свет, отражающийся от ее облаков, заливает лунный ландшафт мягким зелено-голубым сиянием, так что часто проще найти дорогу ночью, чем при сильном сиянии солнца. Даже те, кто не был на дежурстве, вышли наружу, чтобы наблюдать за экспериментом. Натриевая бомба была расположена в середине треугольника, образованного тремя кораблями, и стояла прямо с наконечником, направленным к звездам. Доктор Андерсен, астроном американской команды, проверил все запальные цепи, все остальные отошли на приличное расстояние. Бомба выглядела превосходно, похожая на настоящую, хотя в действительности была не опасней сифона с содовой. Казалось, все оптическое оборудование трех экспедиций было собрано вместе, чтобы зафиксировать процесс. Телескопы, спектроскопы, кинокамеры и многое другое, что можно вообразить, были в готовности к действиям. И это, я знаю, не шло ни в какое сравнение с батареями приборов, которые будут направлены на нас с Земли. Каждый любитель-астроном, кто мог наблюдать Луну сегодня вечером, должен был стоять на своем заднем дворе, слушая радиокомментарии, сообщающие о ходе эксперимента. Я бросил взгляд на сверкающую планету, которая господствовала в небе над моей головой; земная суша казалась совсем свободной от облаков, так что люди должны иметь хорошую видимость. Это было только справедливо; в конце концов, это они оплатили расходы. Оставалось пятнадцать минут до начала. Не в первый раз мне захотелось, чтобы был надежный способ для курения сигарет в космическом скафандре без того, чтобы шлем задымлялся так, что вы ничего не могли видеть. Наши ученые решили такое множество более трудных проблем; было жаль, что они не могут сделать что-нибудь насчет этого. Чтобы скоротать время - поскольку это был эксперимент, в котором я ничего не делал - я включил радио моего скафандра и слушал Дэйва Болтона, который очень хорошо комментировал события. Дэйв был нашим главным навигатором и блестящим математиком. Он также имел бойкий язык и живописные обороты речи, и ВВС иногда подвергало цензуре его записи. Однако в данном случае они ничего не могли поделать, потому что передача велась в живом эфире через трансляционную станцию на Землю. Дэйв закончил короткое и яркое объяснение задач эксперимента, описал, как облако сияющего натрия даст нам возможность анализа лунной атмосферы, когда будет подниматься приблизительно со скоростью тысячи миль в час. "Однако," обратился он к миллионам, ожидающим на Земле, "позвольте прояснить один вопрос. Даже когда бомба закончит действовать, вы не сможете увидеть ничего в течение десяти минут - как и мы. Натриевое облако будет совершенно невидимо, пока не поднимется за пределы лунной тени. Затем, внезапно, оно вспыхнет бриллиантом, освещенное солнечными лучами, которые струятся над нашими головами прямо сейчас, когда мы смотрим в космос. Никто не может сказать, насколько оно будет ярким, но можно довольно уверенно сказать, что вы сможете его увидеть в любой телескоп больше двух дюймов. Это соответствует хорошему биноклю." Он говорил в таком роде следующие десять минут, и для меня было чудом, как он ухитрялся это делать. Затем настал великий момент и Андерсен замкнул зажигательную цепь. Бомба начала вариться, наращивая внутри давление по мере испарения натрия. Через тридцать секунд произошел внезапный выброс дыма через длинный, тонкий наконечник, направленный в небо. Мы должны были ждать десять минут, пока невидимое облако поднималось к звездам. После всех этих приготовлений я сказал себе, что лучше бы результат оказался хорошим. Секунды и минуты утекали прочь. Затем внезапно желтое сияние начало распространяться по небу как обширное, не колеблющееся северное сияние, которое становилось ярче, чем мы ожидали. Это было, как будто художник провел полосу поперек звезд кистью, наполненной пламенем. И когда я смотрел на эту полосу, я внезапно понял, что кто-то сделал величайшую рекламу в истории. Потому что полосы формировались из букв, а буквы составили два слова - название слишком хорошо известного напитка, чтобы он нуждался еще и в моей рекламе. Как это было сделано? Первый ответ был очевиден. Кто-то расположил подходящим образом вырезанный шаблон в наконечнике натриевой бомбы так, что поток убегающего пара формировался в слова. Поскольку здесь не было ничего, что могло бы их разрушить, узор сохранил свой вид при подъеме к звездам. Я видел небесную рекламу на Земле, но эта была гораздо большего масштаба. Что бы я ни думал, я не мог не восхищаться изобретательностью человека, осуществившего эту схему. "О" и "А" были немного искривлены, но "С" и "L" были превосходны. Я рад сказать, что после первого шока научная программа выполнялась как планировалась. Вспоминаю, как Дэйв Болтон осветил этот случай в своих комментариях; должно быть это было трудным делом даже для его быстрого ума. В это время, конечно, половина Земли могла видеть то, что он описывал. Следующим утром все газеты планеты поместили известное фото лунного серпа со светящимся лозунгом, нарисованным поперек затемненной части. Буквы были видны больше часа, прежде чем рассеялись в космосе,. К этому времени слова были почти в тысячу миль длиной и начали расплываться. Но их все еще можно было прочесть пока, наконец, они не исчезли из вида в абсолютном вакууме между планетами. Теперь начался настоящий фейерверк. Командир Ванденбург был совершенно взбешен и немедленно начал строго допрашивать всех. Однако, скоро стало ясно, что вредитель - если можно так его назвать - находится на Земле. Бомба готовилась там и была готова для немедленного использования. Не заняло много времени найти и наказать инженера, осуществившего подмену. Но его нельзя назвать беспечным, поскольку его финансовые нужды были удовлетворены на много лет вперед. Как эксперимент сам по себе, он полностью увенчался успехом с научной токи зрения; все записывающие инструменты работали прекрасно, анализируя свет от необычной формы облака. Но мы никогда не простили этого американцам и, боюсь, капитан Ванденбург был одним из тех, кто страдал больше всего. До полета на Луну он был твердым трезвенником и максимум, чем он позволял себе освежиться, была известная бутылочка с осиной талией. Но теперь из принципа он пьет только пиво - и ненавидит тот напиток. Last-modified: Sun, 22 Oct 2000 15:19:04 GMT * * * Артур Кларк. Весь этот блеск ________ Copyright Arthur C Clarke Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 All that glitters. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ В действительности это история Командира Ванденбурга, но он от нас на расстоянии слишком многих миллионов миль, чтобы рассказать ее. Она касается его геофизика, доктора Пэйнтера, который, вообще говоря, полетел на Луну, чтобы сбежать от своей жены. Рано или поздно мы все заявляем (часто при наших женах), что намерены поступить так же. Однако, в случае Пэйнтера справедливо, что он не мог больше терпеть. Он не чувствовал неприязни к своей жене; можно почти утверждать обратное. Он делал бы для нее все, но к несчастью то, что ей хотелось, стоило чаще всего слишком дорого. Она была леди экстравагантных вкусов, а таким леди не стоит выходить замуж за ученых - даже за тех, что летают на Луну. Слабостью миссис Пэйнтер были драгоценности, особенно бриллианты. Как можно было ожидать, эта слабость явилась причиной большого беспокойства для ее мужа. Будучи не только сознательным, но и любящим мужем, он не просто беспокоился об этом - он кое-что и делал. Он стал одним из ведущих экспертов в мире по алмазам, но скорее с научной, чем коммерческой точки зрения, и возможно, знал больше о их составе, происхождении и свойствах, чем любой из живущих людей. К сожалению, вы можете знать многое об алмазах и не обладать ни одним, и эрудиция ее мужа была не тем, что миссис Пэйнтер могла надеть на шею, идя на вечеринку. Геофизика, как я упоминал, была основным занятием доктора Пэйнтера; алмазы были просто увлечением. Он изобрел много замечательных инструментов, которые могли зондировать внутренности Земли электрическими импульсами и магнитными волнами, что давало картину скрытых далеко внизу пластов подобно рентгеновскому снимку. Следовательно, было не удивительно, что он стал одним из людей, выбранных заглянуть в таинственные недра Луны. Он вполне готов был отправиться, но сообщил Командиру Ванденбургу, что ему не хочется покидать Землю в особенный для него момент. Многие люди проявляют такие же симптомы; они боятся, что не смогут преодолеть страх и обещают присоединиться позже. В случае Пэйнтера, однако, нежелание имело уважительную причину. Он находился в разгаре великого эксперимента - над ним он работал всю свою жизнь, - и ему не хотелось покидать Землю пока он не закончится. Тем не менее, лунная экспедиция не могла ждать, так что он был вынужден оставить свой проект на своих помощников. Он обменивался с ними продолжительными зашифрованными сообщениями к великой досаде сигнальной секции Космической Станции Три. В восторге перед новым миром, жаждущим быть исследованным, Пэйнтер скоро забыл свои земные заботы. Он метался туда и сюда по лунным пространствам на одном из аккуратных, маленьких скутеров, которые Американцы взяли с собой, с сейсмографами, магнитометрами, гравиметрами и другими эзотерическими инструментами профессии геофизика. Он пытался за несколько недель изучить то, чем занимались люди сотни лет на своей собственной планете. Правда, у него была возможность изучить лишь небольшой кусочек из всей лунной территории в пятнадцать миллионов квадратных миль, но он намеревался провести на нем полное исследование. Время от времени он продолжал получать сообщения от своих коллег с Земли, а также короткие, но нежные сигналы от миссис П. Казалось, его ничто больше не интересует; даже если вы не так заняты, что едва находите время для сна, четверть миллиона миль способны показать вам ваш роман в другой перспективе. Мне кажется, доктор Пэйнтер был по-настоящему счастлив впервые в жизни; если так, он был в этом не одинок. Недалеко от нашей базы был превосходный кратер, след огромного взрыва на лунной поверхности, почти две мили от края до края. Хотя он был совсем под руками, это было в стороне обычной области наших совместных действий, и мы были на Луне уже шесть недель, прежде чем Пэйнтер повел группу из трех человек на небольшом тракторе посмотреть на него. Они исчезли из зоны радиослышимости за краем Луны, но мы не беспокоились, так как если бы они попали в беду, то могли всегда вызвать Землю и перетранслировать любое сообщение обратно к нам. Пэйнтер и его люди ушли на сорок восемь часов, что является максимальной продолжительностью работы на Луне, даже с применением укрепляющих лекарств. Вначале их маленькая экспедиция была не богата событиями и поэтому неинтересна; все шло по плану. Они достигли кратера, надули герметичный домик и распаковали запасы, взяли свои регистрирующие приборы и установили портативный бур, чтобы получить образцы коры. Свое второе великое открытие Пэйнтер сделал, пока ждал у бура очередного куска Луны. Свое первое он сделал около десяти часов назад, но еще не знал об этом. Вокруг края кратера, там, где они были брошены огромным взрывом, потрясшим лунный ландшафт триста миллионов лет назад, лежали огромные груды скал, которые были извергнуты из многомильной глубины лунных недр. Все, что он мог сделать с его маленьким буром, подумал Пэйнтер, не могло сравниться с этим. К несчастью, геологические образцы величиной с гору, лежащие вокруг него, не были аккуратно разложены в правильном порядке; они были раскиданы по поверхности гораздо дальше, чем мог видеть глаз, в соответствии с произвольной силой извержения, которое выбросило их в пространство. Пэйнтер вскарабкался на огромную кучу породы, размахивая своим маленьким молотком, чтобы взять образцы. Внезапно его коллеги услышали крик и увидели, что он бежит назад, держа что-то, казавшееся куском стекла плохого качества. Прошло какое-то время, прежде чем он смог связно объяснить, что все это означает - и какое-то время, прежде чем экспедиция вспомнила о своей работе и вернулась к ней. Ванденбург наблюдал за возвращающейся группой, когда она шла к кораблю. Четверо мужчин не казались усталыми, как можно было ожидать, принимая во внимание факт, что они провели на ногах два дня. Это определенно была увеселительная прогулка, судя по их движениям, которых не могли полностью скрыть даже космические скафандры. Можно было заключить, что экспедиция была успешной. В этом случае Пэйнтер имел две причины для поздравлений. Срочное сообщение, пришедшее с Земли было сильно зашифровано, но было ясно, что работа Пэйнтера там - в чем бы она ни состояла - в итоге достигла триумфального завершения. Командир Ванденбург почти забыл о сообщении, когда увидел, что Пэйнтер держит в руках. Он знал как выглядят необработанные алмазы, а этот был вторым по величине из тех, которые кто-нибудь видел. Только "Каллинан", достигающий веса в 3026 карата самую малость превосходил его. "Мы должны были это ожидать," услышал он счастливое бормотание Пэйнтера. "Алмазы всегда находят вместе с вулканическими выбросами. Но я никогда не думал, что эта аналогия сохраняется и здесь." Ванденбург внезапно вспомнил о сообщении и вручил его Пэйнтеру. Тот быстро прочитал его и его челюсть отвисла. Никогда в жизни, рассказал мне Ванденбург, он не видел человека, из которого будто бы мгновенно выпустили воздух из-за сообщения с поздравлениями. Текст гласил: МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО. ОПЫТ 541 С МОДИФИЦИРОВАННЫМ КОНТЕЙНЕРОМ ПОД ДАВЛЕНИЕМ ПОЛНОСТЬЮ УСПЕШЕН. ПРАКТИЧЕСКИ НЕТ ПРЕДЕЛА РАЗМЕРАМ. СТОИМОСТЬ НИЧТОЖНА. "Что случилось?" сказал Ванденбург, когда увидел пораженное лицо Пэйнтера. "Это не похоже на плохую новость, что бы это не означало." Пэйнтер сглотнул два или три раза как рыба, вытащенная на берег, затем беспомощно уставился на огромный кристалл, лежащий на его ладони. Он подбросил его в воздух и тот плавно стал опускаться назад, как все предметы в лунной гравитации. Наконец он обрел способность говорить. "Моя лаборатория работала целые годы," сказал он, "пытаясь синтезировать алмазы. Вчера эта штука стоила миллион долларов. Сегодня ей цена пара сотен. Я не уверен, что захвачу ее на Землю." Ну, он все-таки захватил; казалось жалко не сделать этого. Примерно через три месяца миссис П. имела самое прекрасное ожерелье в мире, стоящее около тысячи долларов - в основном, стоимость распиливания и огранки. Затем Процесс Пэйнтера был запущен в производство, а месяцем позже она с ним развелась. Основанием явилась крайняя душевная черствость; и я полагаю, вы могли бы сказать, что это оправдано. Last-modified: Sun, 22 Oct 2000 15:18:41 GMT * * * Артур Кларк. Зеленые пальцы _________ Copyright Arthur C Clarke Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 Green fingers. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ Я очень сожалею, хотя теперь слишком поздно, что никогда не знал хорошо Владимира Сурова. Как я помню, он был человеком небольшого роста, который понимал по английски, но не мог говорить достаточно хорошо, чтобы поддерживать разговор. Я подозреваю, что даже для своих коллег он являлся небольшой загадкой. Когда бы я ни приходил на борт Циолковского, он сидел в углу, работая над своими заметками или уставившись в микроскоп, человек, который цеплялся за свое уединение даже в тесном и маленьком мире космического корабля. Остальной экипаж, казалось, не считал его отчужденность недостатком; когда они разговаривали с ним, было ясно, что они относятся к нему с нежной терпимостью и уважением. Это не удивительно; работа, которую он проводил по выведению растений и деревьев, способных процветать далеко за полярным кругом, сделала его самым известным ботаником в России. Тот факт, что русская экспедиция взяла на Луну ботаника, явился причиной большого изумления, хотя никто не видел ничего необычного в том, что Британский и Американский корабли имели на борту биологов. За год до первой лунной посадки было собрано много фактов, позволяющих думать, что некоторые формы растительности могут существовать на Луне, несмотря на отсутствие воздуха и недостаток влаги. Президент Академии наук СССР был одним из ведущих сторонников этой теории и, будучи слишком стар, чтобы совершить путешествие самому, сделал самое лучшее, послав Сурова. Полное отсутствие такой растительности, живой или ископаемой на тысячах или около того квадратных миль, исследованных нашими различными партиями, было первым большим разочарованием, которое Луна приберегла для нас. Даже те скептики, которые были совершенно уверены, что никакие формы жизни не могут существовать на Луне, были бы очень рады, если бы удалось доказать обратное - как это было пять лет спустя, когда Ричардс и Шеннон сделали свое удивительное открытие в кратере Эратосфена. Но это открытие было еще в будущем; во время первой экспедиции казалось, что Суров прилетел на Луну напрасно. Он вовсе не выглядел подавленным, а был занят, как и остальная команда, изучением образцов почвы и наблюдением за маленькими гидропонными фермами, чьи герметизированные, прозрачные ящики формировали сверкающую сеть вокруг Циолковского. Ни мы, ни американцы не занимались вещами такого рода, рассчитав, что лучше привезти пищу с Земли, чем выращивать ее на месте - по крайней мере до тех пор, пока не придет время установить постоянную базу. Мы были правы с точки зрения экономики, но ошибались с моральной точки зрения. Крохотные, наполненные воздухом зеленые домики, в которых Суров выращивал свои растения и карликовые фруктовые деревья, были оазисом, на котором часто отдыхали наши глаза, когда уставали от окружающих нас огромных безлюдных пространств. Одним из многих недостатков должности командира было то, что у меня редко выпадал случай произвести какие-нибудь активные исследования; я был слишком занят подготовкой отчетов для Земли, проверкой запасов, организацией программ и расписаний дежурств, совещаниями с моими коллегами с Американского и Русского кораблей и пытался - не всегда удачно - предугадать, какая ошибка может быть следующей. В результате, иногда я не выходил с базы по два или три дня кряду, и постоянной шуткой было, что мой космический скафандр проест моль. Возможно поэтому я могу вспомнить все мои прогулки так ярко; я хорошо запомнил мою единственную встречу с Суровым. Это было около полудня, когда солнце стояло высоко над южными горами, а новая Земля казалась едва видимой серебряной ниткой в нескольких градусах от него. Гендерсон, наш геофизик, хотел снять магнитные характеристики в нескольких контрольных точках в паре миль к востоку от базы. Все были заняты, а я к этому моменту закончил свою работу, так что мы вместе поднялись на ноги. Путешествие не было достаточно длинным, чтобы брать скутер, в особенности потому, что заряд батарей был уже низким. Во всяком случае, я всегда получаю удовольствие от прогулки по открытой Луне. Это был не просто пейзаж, к которому, хоть он и внушал страх, можно было привыкнуть спустя какое-то время. Нет - я никогда не уставал от медленного, без усилий движения, когда каждый шаг превращался в прыжок, поднимающий меня над грунтом, давая ощущение свободы, которая людям до космических полетов могла только присниться. Мы закончили работу и были на полпути к дому, когда я заметил фигуру, движущуюся через равнину в миле от нас, недалеко от русской базы. Я опустил на глаза полевой бинокль внутри шлема и стал высматривать другого исследователя. Даже на близком расстоянии вы, конечно, не можете идентифицировать человека в космическом скафандре, но, поскольку скафандры всегда отличаются окраской и номерами, в этом практически нет надобности. "Кто это?" спросил Гендерсон по коротковолновому радиоканалу, которым мы оба были связаны. "Голубой скафандр номер 3 - это должен быть Суров. Но я не понимаю. Он один." Одно из самых фундаментальных правил лунных исследований состоит в том, что никто не ходит один по поверхности Луны. Может случиться очень много несчастий, которые тривиальны, если вы с компаньоном - но фатальны, если вы предоставлены сами себе. Что вы будете делать, например, если ваш скафандр стал давать медленную утечку на спине, где вы не можете наложить ремонтный пластырь? Это может звучать смешно, но такое случалось. "Может быть, с его приятелем случилось несчастье и он идет оказать ему помощь," предположил Гендерсон. "Может быть нам лучше вызвать его." Я покачал головой. Суров определенно не спешил. Он выходил по собственным делам и теперь медленно возвращался на Циолковский. Мне не было дела до того, что командор Краснин позволяет своим людям выходить наружу в одиночку, хотя это казалось прискорбной практикой. А если Суров нарушал устав, мне также не было интереса докладывать ему об этом. В продолжение следующих двух месяцев мои люди часто замечали Сурова, совершающего свои одинокие прогулки, но он всегда избегал их, если они подходили слишком близко. Я задал несколько сдержанных вопросов и обнаружил, что командир Краснин допускает, из-за недостатка людей, ослабление некоторых правил безопасности. Я не мог узнать, чем занимается Суров, но не предполагал, что его командир был в таком же неведеньи. Когда я получил аварийный вызов от Краснина, мне захотелось сказать "Я же вам говорил". У всех нас люди попадали в неприятности и мы высылали им помощь, но это было впервые, чтобы кто-нибудь потерялся и не отвечал, когда с корабля посылали сигнал вызова. Была проведена спешная радиоконференция, на которой выработали последовательность действий, и посланы наружу добровольные поисковые партии с каждого из трех кораблей. Мы снова были с Гендерсоном и здравый смысл подсказал нам пойти тем маршрутом, которым шел Суров, когда мы его видели. Это было в том месте, которое мы считали "нашей" территорией, на некотором удалении от корабля Сурова, и когда мы пробирались у подножия невысокого холма, мне впервые показалось, что русские делают что-то, что они хотели скрыть от своих коллег. Что это могло быть, я не мог вообразить. Его нашел Гендерсон и позвал помощь по радио. Но было слишком поздно: Суров лежал вниз лицом, его опавший скафандр был смят. Он стоял на коленях, когда что-то ударило в пластиковый шар шлема; было видно, что он упал вперед и умер мгновенно. Когда командир Краснин подошел к нам, мы все еще рассматривали невероятный объект, который исследовал Суров, перед тем как умер. Это был кожистый, зеленоватый овал высотой около трех футов, укоренившийся на скале широко протянутыми усиками. Да - укоренившийся; потому что это было растение. В нескольких ярдах дальше было два других, гораздо меньше и, по-видимому, мертвые, так как они почернели и увяли. Моей первой реакцией было: "Ведь это означает, что на Луне есть жизнь!" Я думал о том, как много чудес становятся правдой, пока мне в уши не ворвался голос Краснина. "Бедный Владимир!" сказал он. "Мы знали, что он был гений, но мы смеялись над ним, когда он рассказывал нам о своих мечтах. Поэтому он держал свою самую значительную работу в секрете. Он покорил Арктику своей гибридной пшеницей, но это было только начало. Он принес жизнь на Луну - но также и смерть." Когда я стоял здесь в первый момент удивительного открытия, это казалось чудом. Сегодня во всем мире знают историю о "Кактусе Сурова," как это было с неизбежностью неточно названо, и главное удивление прошло. Его заметки рассказали всю историю, они описывали годы экспериментов, приведших его в финале к растению, чья кожистая оболочка была способна вынести вакуум и чьи длинные, выделяющие кислоту корни давали ему возможность расти на скалах, где даже лишайникам было бы трудно выжить. А мы были свидетелями реализации второй стадии Суровской мечты, потому что кактус, который навсегда был назван его именем, уже разрушал обширные площади лунных скал и таким образом готовил путь для более специализированных растений, которые теперь кормят каждое человеческое существо на Луне. Краснин наклонился над телом коллеги и поднял его без труда в низкой гравитации. Он потрогал разбитые фрагменты пластикового шлема и в недоумении покачал головой. "Что могло с ним случиться?" сказал он. "Все выглядит так, будто это сделало растение, но это нелепо." Зеленая загадка стояла здесь, на небольшой бесплодной равнине, мучая нас своим обещающим и таинственным видом. Затем Гендерсон проговорил медленно, как бы раздумывая вслух: "Я, кажется, знаю ответ; я вспомнил кое-что из школьной ботаники. Если Суров выводил это растение для лунных условий, как он должен был организовать его размножение? Семена должны рассыпаться по очень большой территории в надежде найти подходящее место. Здесь нет птиц или зверей, которые могли бы разносить их, как на Земле. Я могу придумать только одно решение - и некоторые из наших земных растений используют его." Он замолчал, прерванный моим криком. Что-то ударилось с резким звуком о металлический ремень моего скафандра. Это не причинило вреда, но произошло так внезапно и неожиданно, что повергло меня в крайнее изумление. Семя, размером и видом напоминающее сливовую косточку, лежало у моих ног. В нескольких ярдах от него мы нашли другое, разбившее шлем Сурова, когда он наклонился. Он должен был знать, что растение созрело, но в своем стремлении к исследованию забыл, что это может означать. Я видел кактус, выстреливающий семена на четверть мили в низкой лунной гравитации. Суров был убит бессмысленным образом своим собственным творением. Last-modified: Sun, 22 Oct 2000 15:18:48 GMT * * * Артур Кларк. Космический Казанова (c) Copyright Arthur C Clarke (c) Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 Из сборника: Arthur C Clarke. "The other side of the sky." Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. В этот раз я пять недель был вне Планетной Базы, прежде чем стали проявляться первые симптомы. В последнее путешествие на это потребовался только месяц; я не был уверен, связано ли это отличие с возрастом или врачи-диетологи что-то подложили в мои питательные капсулы. Или это просто вызвано тем, что я был сильно занят: рукав галактики, разведку которого я вел, был сильно населен, звезды отстояли друг от друга всего на пару световых лет, так что у меня было мало времени размышлять о девушках, которых я покинул. Как только одна звезда была классифицирована и автоматический поиск планет завершен, приходилось сразу направляться к другой звезде. А когда обнаруживались планеты, что случалось примерно в одном случае из десяти, я был занят на несколько дней, наблюдая как Макс, судовой компьютер, собирал всю информацию на своих лентах. Однако теперь я миновал эту область космоса и иногда уходило до трех дней, чтобы перелететь от солнца к солнцу. Теперь было достаточно времени, чтобы Секс прокрался на цыпочках на борт судна, и воспоминания о моем последнем отъезде сделали предстоящие месяцы в самом деле пустыми. Возможно, я переусердствовал, будучи на Диадне-V, пока мой корабль был на осмотре, а я должен был отдохнуть между двумя миссиями. Но если иметь в виду, что разведчик проводит восемьдесят процентов своего времени в космосе один, и знать человеческую природу, понятно, что он ожидает возможности наверстать упущенное время. Я это делал не просто так; я хотел получить значительный кредит на будущее - хотя этого оказалось недостаточно для настоящего рейса. Сначала, задумчиво вспоминал я, это была Хелен. Она была блондинка, полненькая, уступчивая, но без воображения. Мы прекрасно проводили время вместе, пока ее муж не вернулся из своего рейса; он повел себя исключительно порядочно, но указал, достаточно благоразумно, что у Хелен теперь будет очень мало времени для такого рода занятий. К счастью, я уже познакомился с Ирис, так что потеря была невелика. Ирис была действительно что-то. Даже теперь я корчусь, вспоминая о ней. Когда эта афера закончилась - по той простой причине, что мужчина должен иногда хоть немного спать - я поклялся держаться подальше от женщин целую неделю. Затем я прочитал трогательную поэму о старой Земле писателя по имени Джон Дан - у него есть ценные находки, если вы можете читать на примитивном английском - которая напомнила мне, что потеряное время никогда не повторится. Как верно, подумал я, надел мою космическую униформу и пошел на пляж единственного на Диадне-V моря. Понадобилось пройти не более нескольких сотен метров, прежде чем я повстречал дюжины возможностей, отмел несколько добровольцев и выбрал Натали. Сначала все шло довольно хорошо, пока Натали не стала поглядывать на Рата (или это был Кей?). Я не могу оставаться с девушками, которые думают о другом мужчине, поэтому сбежал после довольно трудной сцены, которая оказалась относительно дорогой для фарфоровой посуды. После этого я был свободен пару дней; затем Синтия явилась моим спасением - но теперь я собираюсь изложить вам главное событие, так что не хочу докучать деталями. Эти нежные воспоминания занимали меня, пока одна звезда убывала позади меня, а другая начинала сверкать впереди. В этот рейс я обдуманно не взял фотографии моих красоток, решив, что они только ухудшают ситуацию. Это была ошибка; будучи неплохим художником в довольно специфической области, я начал рисовать сам и немного погодя располагал коллекцией, которая была бы слишком крута для любой респектабельной планеты. Я бы обиделся на вас, если бы вы подумали, что мое увлечение повлияло на мою эффективность как работника Галактической Разведки. Я занимался этим только на долгом, скучном пути между звезд, когда мне не с кем было поговорить, кроме компьютера, который я использовал для тренировки голосовых связок. Макс, мой электронный коллега, был достаточно хорош в ординарных обстоятельствах, но трудно было ожидать понимания от машины. Я часто оскорблял его, когда был в раздражении и терял терпение без особых причин. "Что случилось, Джо?" заунывно спрашивал Макс. "Ты, конечно не сердишься на меня за то, что я снова обыграл тебя в шахматы? Вспомни, я предупреждал тебя, что выиграю". "О, иди к черту!" рычал я в ответ - и затем минут пять был озабочен тем, чтобы привести в порядок мои отношения с буквально-мыслящим Навигационным Роботом. После двух месяцев вне Базы, тридцати солнц и четырех солнечных систем, занесенных в вахтенный журнал, случилось нечто, вытеснившее все личные проблемы из моей головы. Монитор дальней связи запищал; слабый сигнал пришел из какой-то секции космоса прямо по курсу. Я взял пеленг с максимально возможной точностью; передача велась в очень узкой полосе - вероятно, маяк или что-то в этом роде. Я лучше всего знал, что наших кораблей не было в этой удаленной части вселенной, поскольку занимался разведкой этой совершенно неисследованной территории. Это, сказал я себе, мой великий момент, расплата за все одинокие годы, проведенные в космосе. На неизвестном расстоянии передо мной была другая цивилизация - раса, достаточно развитая, чтобы иметь гипер-радио. Я знал точно, что должен делать. Как только Макс подтвердит мои предположения и сделает свои анализы, я отправлю сообщение на Базу. Если со мной что-нибудь случится, Контроль будет знать где и сможет узнать как. Было некоторым утешением думать, что если я не вернусь домой по расписанию, мои друзья отправятся сюда, чтобы подобрать оставшиеся кусочки. Скоро не оставалось сомнений, откуда приходит сигнал, и я изменил курс к небольшой желтой звезде, которая была как раз на линии маяка. Никто, сказал я себе, не станет посылать такие сильные волны, если не совершает сам космических полетов; я могу попасть в культуру, развитую как моя собственная - со всеми вытекающими последствиями. Я был еще далеко от цели, когда начал посылать, без особой надежды, вызов своим передатчиком. К моему удивлению, я получил немедленный ответ. Непрерывные волны разбились на последовательности импульсов, повторяющихся снова и снова. Даже Макс ничего не мог сделать с сообщением; возможно, оно означало "Кто ты, черт тебя возьми?" - что было не по зубам даже самой интеллектуальной переводной машине. Час за часом сила сигнала возрастала; случайно, просто для того, чтобы дать им знать, что я неподалеку и слышу их громко и отчетливо, я решил попытаться отправить их сообщение обратно в направлении, откуда оно пришло. И во второй раз меня ждал огромный сюрприз. Я ждал их - кем или чем бы они не были - переключившись на голосовую передачу, как только я оказался в зоне уверенного приема. Они делали в точности тоже самое; чего я не ожидал, так это человеческого голоса, говорившего без ошибок, но на непонятной мне разновидности английского. Я едва мог понять одно слово из десяти; другие были либо совсем неизвестны, либо так искажены, что я не мог их узнать. Когда первые слова донеслись из громкоговорителя, я понял правду. Это была не чужая, а гуманоидная раса, интересная и хорошо сохранившаяся, на расстоянии, доступном одинокому разведчику. Я установил контакт с одной из потеряных колоний Первой Империи - пионеров, которые покинули Землю в ранний период межзвездных исследований, пять тысячелетий тому назад. Когда империя пришла в упадок, большинство таких изолированных групп погибли или вернулись в варварство. Здесь, похоже, была одна из выживших рас. Я ответил им медленно и такими простыми английскими словами, какие только мог вспомнить, но пять тысяч лет слишком долгое время для любого языка и настоящее общение было невозможно. Насколько я мог судить, они стремились к контакту с удовольствием. Это случается не всегда; некоторые из изолированных культур, вышедших из Первой Империи, страдают сильной ксенофобией и реагируют почти истерично, когда узнают, что они не одни в космосе. Наши попытки установить контакт не продвинулись далеко, когда появился новый фактор, который внезапно изменил мою точку зрения. Из громкоговорителя зазвучал женский голос. Это был самый прекрасный голос, какой я когда-либо слышал, и я подумал, что влюбился бы мгновенно, даже без одиноких недель, проведенных в космосе. Очень глубокий, чарующе женственный, он был теплым и ласкающим и, казалось, затронул все мои чувства. Я был так ошарашен, что только через несколько минут осознал, что понимаю речь моего невидимого очарования. Она говорила по английски так, что были понятны почти пятьдесят процентов слов. Короче говоря, мне не составило труда узнать, что ее зовут Лайла и она филолог, специализирующийся в примитивном английском. Как только был установлен контакт с моим кораблем, ее вызвали для перевода. Мне здорово повезло: переводчик мог оказаться древним, белобородым ископаемым. Пока часы уходили за часами и ее солнце становилось все больше в небе передо мной, мы с Лайлой стали хорошими друзьями. Поскольку времени было мало, я работал быстрее, чем когда-либо прежде. Тот факт, что никто не мог понять точно, что мы говорили друг другу, гарантировал нам интимный разговор. На самом деле знание английского у Лайлы было довольно несовершенным, чтобы я мог сделать какое-нибудь вольное замечание; не было опасности зайти слишком далеко с девушкой, которая помогает тебе разобраться в том, что ты сам сказал.... Нужно ли говорить, что я был очень, очень счастлив? Похоже, мои официальные и личные интересы совпали. Было, однако, одно небольшое беспокойство. На таком большом расстоянии я еще не мог видеть Лайлу. Что, если она окажется совершенно безобразной? Первый случай решить этот важный вопрос появился за шесть часов до посадки на планету. Теперь я был достаточно близко, чтобы принять видеопередачу и Максу хватило нескольких секунд, чтобы проанализировать сигнал и соответственно настроить судовой приемник. Наконец я мог получить первые изображения достигнутой планеты - и Лайлы. Она была почти так же прекрасна, как ее голос. Я глядел на экран, неспособный вымолвить ни слова, долгие секунды. Она прервала молчание. "Что случилось?" спросила она. "Вы что, никогда не видели девушки?" Должен признать, что видел пару или даже тройку, но никогда такую, как она. Было большим облегчением обнаружить, что ее реакция на меня была вполне благожелательной, так что казалось, ничего нет на пути к нашему счастью - если мы сможем сбежать от армии ученых и политиков, которые окружат меня, как только я приземлюсь. Наши надежды на уединение были очень слабы; так слабы, что я почувствовал искушение нарушить одно из моих самых железных правил. Я даже рассматривал возможность жениться на Лайле, если это был единственный способ, каким мы могли решить вопрос. (Да, два месяца в космосе действительно расшатали мне нервы....) Пять тысяч лет истории - десять, если добавить к ним свою - не могут быть пройдены за несколько часов. Но с таким прелестным наставником я впитывал знания быстро, а то, что упускал, Макс записывал в своей непогрешимой памяти. Аркадия, как очаровательно называлась эта планета, находилась на границе межпланетной колонизации; когда прилив империи отступил, она осталась выброшенной на берег. В борьбе за существование аркадианцы растеряли многие из своих оригинальных научных знаний, включая секрет звездного двигателя. Они не могли покинуть свою солнечную систему, но у них и не было особого стремления к этому. Аркадия была плодородным миром и низкая гравитация - только четверть земной - давала колонистам физическую силу, необходимую для того, чтобы сделать свою жизнь соответствующей названию планеты. Даже допуская некоторые естественные симпатии по части Лайлы, по описанию планета была весьма привлекательным местом. Небольшое желтое солнце Аркадии уже превратилось в видимый диск, когда мне в голову пришла блестящая идея. Этот приемный комитет беспокоил меня и я неожиданно понял, как можно от него избавиться. План нуждался в содействии Лайлы, но в ней я был уверен. Пусть это не прозвучит слишком нескромно, но я всегда находил путь к сердцу женщины, и это было не первое мое ухаживание по телевизору. За два часа до посадки аркадианцы узнали только, что наблюдающие разведчики были очень застенчивыми и подозрительными существами. Сославшись на предыдущий печальный опыт общения с недружелюбными культурами, я вежливо отказался порхать как муха по их гостиным. Поскольку я здесь один, я предпочитаю встретиться только с одним из них в какомнибудь изолированном месте по обоюдному выбору. Если встреча пройдет хорошо, я готов вылететь в столицу; если нет - я отправлюсь обратно, откуда пришел. Я надеюсь, что они не сочтут такое поведение невежливым, но я был одиноким путешественником вдали от дома и, как благоразумный человек, уверен, что они поймут мою точку зрения.... Они поняли. Выбор эмиссара был очевиден и Лайла моментально стала всемирной героиней за то, что добровольно согласилась встретиться с монстром из космоса. Она по радио сообщила мне, что договорилась со своими обеспокоенными друзьями на один час встречи со мной на борту корабля. Я пытался уговорить ее на два часа, но она сказала, что это будет уже слишком и люди могут начать говорить гадости. Корабль уже проходил через атмосферу Аркадии, когда я вдруг вспомнил о коллекции моих красоток и должен был сделать моментальную чистку. (Даже очевидные шедевры скользнули за вешалку для карт и привели меня в большое замешательство, когда были обнаружены обслуживающей командой месяцы спустя.) Когда я вернулся в контрольную рубку, экран показывал пустую, открытую равнину, в самом центре которой меня ждала Лайла; через пару минут я обниму ее, буду упиваться ароматом ее волос, чувствовать ее тело, податливое во всех нужных местах.... Я не наблюдал за приземлением, поскольку мог доверить Максу сделать его обычную безупречную работу. Вместо этого я поспешил к воздушному шлюзу и ждал со всем возможным терпением открытия двери, которая отделяла меня от Лайлы. Казалось, век прошел, пока Макс закончил обычную проверку воздуха и дал сигнал "Внешняя дверь открыта". Я бросился на выход, не дождавшись, пока металлический диск двери закончит движение, и ступил, в конце концов, на благословенную почву Аркадии. Я вспомнил, что мой вес здесь только сорок фунтов, поэтому двигался с осторожностью, несмотря на нетерпение. Еще я забыл, находясь в своем дурацком состоянии, что частичная гравитация может сделать с человеческим телом за двести поколений. За пять тысячелетий на небольшой планете эволюция может сделать многое. Лайла ждала меня и была прелестна как свое изображение. Однако был один пустяк, который TV-экран скрыл от меня. Мне никогда не нравились рослые девушки, и нравятся еще меньше теперь. Если бы я захотел, полагаю, я мог бы обнять Лайлу. Но каким полным идиотом я бы выглядел, стоя на цыпочках и обхватив руками ее коленки. Last-modified: Sun, 17 Sep 2000 14:03:29 GMT * * * Артур Кларк. Абсолютная мелодия Перевод В. Голанта Источник: А.Кларк, Космическая одиссея 2001 года. Сборник науч.-фант. произведений. М., "Мир", 1970. OCR & Spellcheck: Aslan Frunze Вам, конечно, знакомы те мгновенья молчания и внезапной тишины, которые иногда наступают в комнате, полной оживленно беседующих людей. В возникшей вдруг вибрирующей пустоте как бы глохнут все звуки. Не знаю, что испытывают при этом другие, но я в такие минуты просто холодею. Разумеется, тут вступают в действие законы теории вероятности, однако, по-моему, дело не только в случайном совпадении пауз в разгар шумных, беспорядочных разговоров. Кажется, будто каждый прислушивается к чему-то, а к чему - и сам не знает. И тогда я говорю себе: И днем, и в час ночной, когда не спится, Я слышу: Времени несется колесница. Вот какие чувства вызывают во мне такие мгновенья, даже если они оборвали веселую беседу. И даже если она ведется в "Белом олене". Именно так и случилось однажды. Было это в среду вечером, когда в кабачке народу меньше, чем обычно. Молчание, как и всегда, воцарилось неожиданно. Потом, должно быть, чтобы избавиться от тревожного чувства ожидания, Чарли Уиллис принялся насвистывать модный шлягер. Не помню уж какой. Знаю только, что именно эта песенка побудила Гарри Первиса рассказать одну из своих волнующих историй. - Чарли, - сказал он довольно спокойно. - Этот проклятый мотивчик сведет меня с ума. За последнюю неделю я слышу его всякий раз, как включаю радио. Джон Кристофер фыркнул: - А вы бы настроили приемник на третью программу. Тогда вам не грозила бы опасность стать психом. - Некоторые, - возразил Гарри, - не любят сидеть на диете, состоящей из мадригалов елизаветинской эпохи. Но, бога ради, не будем из-за этого пререкаться. Вам никогда не приходило в голову, что у всех шлягеров есть что-то общее? - Что вы хотите этим сказать? - Да то, что они появляются ниоткуда, а потом неделями их напевают решительно все, как, например, Чарли. Лучшие из них так впиваются в нас, что от них просто невозможно отвязаться - они целыми днями сверлят вам мозг. А потом вдруг исчезают. - Понимаю, - отозвался Арт Винсент. - Мелодию можно подхватить или бросить. Но есть такие - липнут, как патока, да и все тут. - Точно! Добрую неделю я был ходячим лейтмотивом финала Второй симфонии Сибелиуса - он не выходил у меня из головы, даже когда я спал. А есть еще эта песенка "Третий мужчина" - знаете: да-ди-да-даа, ди-да, ди-даа... Вы только вспомните, что она сделала со всеми! Гарри пришлось переждать, пока все присутствующие не кончили напевать себе под нос. Когда раздалось последнее "пам", он снова заговорил: - Ну, пожалуйста, вот вам наглядный пример! Так что же все-таки заключено в этих мелодиях? Почему они на нас так действуют? Одни из них - настоящая музыка, другие просто пошлы... Но их, несомненно, объединяет нечто общее. Гарри замолчал. - Продолжайте, - сказал Чарли, - мы ждем. - Ответ мне неизвестен, - отрезал Гарри. - Да он мне и не нужен. Ибо я знаю человека, который нашел его. Кто-то с готовностью протянул ему кружку пива, чтобы нить повествования не порвалась. У нас не любили, когда Гарри вдруг останавливался на полуслове и сам наливал себе. - Большинство ученых почему-то увлекается музыкой, - сказал Гарри. - Уж можете мне поверить. Я знаю несколько больших лабораторий, где есть любительские симфонические оркестры, порой весьма недурные. Что касается математиков, то причины подобного пристрастия понятны: музыка, особенно классическая, облечена в форму почти математическую... Гармонические отношения, волновой анализ, распределение частот и так далее. Теория может все это объяснить. Исследование проблемы увлекательно само по себе и представляет большой интерес для людей науки. К тому же оно вовсе не исключает, как думают иные, эстетического восприятия музыки как таковой. Должен, однако, признаться, что интерес к музыке, который проявлял Джилберт Листер, был чисто рационалистическим. Джилберт прежде всего физиолог, все его помыслы сосредоточивались на деятельности мозга. Поэтому когда я упомянул о том, что интерес его к музыке шел только от рассудка, я сказал это в буквальном смысле. Ему было все равно, что слушать - синкопированные мелодии из фильма "Джаз Александера" или Хоральную симфонию. Его привлекали не сами звуки, а лишь действие, которое они оказывают на мозг через слуховые рецепторы. - В такой высококвалифицированной аудитории, как эта, - произнес Гарри с нажимом, отчего вся фраза приняла откровенно оскорбительный оттенок, - вряд ли найдется человек, который не знал бы, что деятельность мозга в значительной мере связана с электрическими процессами. В мозге существуют постоянные пульсирующие ритмы, которые можно зафиксировать и подвергнуть анализу с помощью современных приборов. Этим и занимался Джилберт Листер. Он мог прикрепить к вашему черепу электроды и с помощью усилителей исписывать волнами, которые посылает мозг, целые метры магнитной ленты. Потом он изучал эти записи и открывал вам массу интересного о вас самом. Настанет время, утверждал он, когда (употребляю научный термин) по энцефалограмме можно будет идентифицировать личность с большей достоверностью, чем сейчас по отпечаткам пальцев. При желании хирург сумеет заменить человеку кожу на пальцах. Но даже если наука и достигнет такой стадии развития, что мы сможем пересаживать мозг, подменяя одну личность другой, система все же будет действовать безошибочно. Джилберт заинтересовался музыкой, исследуя ритмы, возникающие в мозгу, - альфа, бета и другие. Он полагал, что между ними и музыкальными ритмами существует какая-то связь. Поэтому он начал проигрывать музыкальные произведения своим подопытным, чтобы установить, влияет ли музыка на обычные кривые биотоков мозга. Разумеется, влияет, и в немалой степени. Это открытие увлекло Джилберта в область теории. Мне только раз удалось всласть наговориться с ним о его теоретических выкладках. Не то чтобы он был скрытен - кстати, скрытных ученых я вообще не встречал, - просто Джилберт не любил говорить о своей работе, пока не мог с уверенностью сказать, куда она его приведет. Впрочем, и по скупым его словам нетрудно было догадаться, что перед ним открылось новое интереснейшее поле для научных исследований. Моя фирма поставляла ему кое-какие приборы, которыми он пользовался. Да я и сам был не прочь подзаработать на этом деле. Мне пришло в голову, что если идеи Джилберта подтвердятся, то раньше, чем вы успеете просвистать первый такт Пятой симфонии, ему понадобится импресарио. Ибо Джилберт пытался разработать не что иное, как теорию создания шлягеров. Разумеется, он-то ее так не воспринимал, он рассматривал свою работу как чисто научную и не заглядывал в будущее дальше опубликования статьи в "Proceedings of the Physical Society". Но передо мной сразу открылись финансовые перспективы, и от них захватывало дух. По мнению Джилберта, любая музыка - будь то великая мелодия или просто модная песенка - воздействует на нас потому, что каким-то образом соответствует основным ритмам электрических импульсов мозга. Он даже привел такое сравнение: "Это как ключ, вставляемый во французский замок: чтобы дверь открылась, оба профиля бородки должны совпасть". К решению проблемы он подошел с двух сторон. Во-первых, подверг анализу структуру, или, как он выражался, морфологию, сотен знаменитых мелодий классической и легкой музыки. Это делалось с помощью специального прибора - анализатора гармоний, который как бы "сортировал" частоты. Разумеется, дело обстояло гораздо сложнее, но я уверен, что суть вы ухватили. Во-вторых, он пытался установить соответствие между кривыми звуковых волн и естественных электрических колебаний в мозгу. Ибо, согласно теории Джилберта - тут нам придется погрузиться в отвлеченные материи, - все существующие мелодии представляют собой только грубые, весьма приближенные варианты одной основной темы. Музыканты столетиями бессознательно пытались нащупать эту первооснову. Но они ведь ничего не знали о связях между музыкой и деятельностью мозга. Теперь же, когда этот вопрос выяснен, можно найти и Абсолютную мелодию. - Э! - сказал Джон Кристофер. - Да это просто переделка платоновского учения на новый лад. Ну, вы же знаете, о чем я говорю: все предметы нашего материального мира - лишь грубые копии идеального стула или стола или чего-то там еще. Так что ваш друг гонялся за идеальной мелодией. Он ее нашел? - Сейчас услышите, - невозмутимо продолжал Гарри. - Джилберту понадобился примерно год, чтобы завершить анализ. Затем он перешел к синтезу. Другими словами, он построил машину, создававшую сочетания звуков в соответствии с открытыми им законами. У него была целая система генераторов колебаний и преобразователей частоты (для этой части своего аппарата он переконструировал обыкновенный электронный орган). Системой управлял механический композитор. Ученые, как дети, обожают давать имена своим творениям, и Джилберт окрестил созданную машину Людвигом. Возможно, вам будет легче понять, как действовал Людвиг, если вы представите его себе в виде калейдоскопа, узоры которого определяются не светом, а звуком. Но при этом калейдоскоп подчиняется строгим законам - законам, как полагал Джилберт, отражающим основные принципы действия человеческого мозга. Джилберт верил, что если хорошенько отладить машину, та, перебрав все возможные сочетания музыкальных тем, рано или поздно создаст Абсолютную мелодию. Однажды мне довелось наблюдать, как работает Людвиг, и, признаться, мне стало не по себе. Машина представляла собой обычное нагромождение электронных приборов самого неопределенного вида, какое можно увидеть в любой лаборатории. Ее можно было принять за что угодно: модель новой электронно-вычислительной машины, радарный прицел, систему регулирования уличного движения или любительскую схему радиоприемника. Просто не верилось, что в случае удачи она обречет на безработицу всех композиторов мира. Неужели такое возможно? Надеюсь, нет - даже если бы Людвиг наладил выпуск "сырья", все равно нужна еще и оркестровка. Но вот из динамика полились звуки. Сначала мне показалось, будто я слушаю экзерсисы прилежного ученика, который усердно работает пятью пальцами, и не ведая о вдохновении. Темы в большинстве были банальны: проиграв одну, машина принималась варьировать ее такт за тактом. Потом, исчерпав возможности, переходила к следующей. Иногда звучала запоминающаяся музыкальная фраза, но в целом музыка не произвела на меня никакого впечатления. Однако Джилберт объяснил, что это только пробный пуск - основные цепи еще не собраны. Со временем Людвиг станет куда более требовательным. А сейчас он играет что попало - ведь он пока не способен разбираться в музыке. Вот когда он приобретет эту способность, возможности его станут поистине безграничными. Я больше никогда не видел Джилберта Листера. Мы договорились встретиться в лаборатории примерно через неделю - к этому времени он рассчитывал продвинуться далеко вперед. Но случилось так, что я опоздал на час. И, должен признаться, мне очень повезло. Придя в лабораторию, я узнал, что Джилберта только что увезли. Его лаборант - немолодой человек, проработавший с ним много лет, в каком-то отупении смотрел на перепутанные провода Людвига. Далеко не сразу мне удалось выяснить, что же именно случилось, и еще больше времени ушло на то, чтобы осмыслить происшедшее. Одно было очевидно. Людвиг, наконец, заработал в полную силу. Когда Джилберт заканчивал настройку, лаборант пошел перекусить. Час спустя он вернулся. В лаборатории, заполняя собой все помещение, звучала длинная и очень сложная мелодическая фраза. Неизвестно, сама ли машина остановилась на ней, или Джилберт переключил Людвига на повтор. Как бы то ни было, Джилберт по меньшей мере сотни раз прослушал одно и то же. Лаборант застал его в трансе. Глаза его были открыты, но казались незрячими, тело одеревенело. Ничего не изменилось и тогда, когда Людвига отключили. Джилберту уже ничем нельзя было помочь. Что же произошло? Мы, вероятно, должны были предвидеть последствия содеянного, но ведь все мы задним умом крепки. Это легче легкого. А получилось как раз то, о чем я говорил вначале. Если композитор, этот кустарь-одиночка, может сочинить мотив, способный на несколько дней завладеть вашим умом, то какой же эффект должна была произвести Абсолютная мелодия, которую искал Джилберт! Представим на минуту, что она действительно существует - впрочем, я этого не утверждаю. В таком случае нервные связи, обеспечивающие механизмы памяти, замкнулись бы в кольцо, по которому, вытеснив все, вечно кружилась бы одна и та же мелодия. Любые навязчивые мотивчики оказались бы пустяком в сравнении с нею. Утвердившись, она нарушила бы волновую электростатическую активность мозга, это физическое проявление сознания. И - конец всему! Именно это и случилось с Джилбертом. Его пробовали лечить по-всякому, даже шоковой терапией. Бесполезно. Порочный круг образовался, и разорвать его оказалось невозможным. Джилберт потерял всякое представление об окружающем мире. Жизнь его поддерживают, вводя в вену питательный раствор. Он совершенно недвижим и не реагирует на внешние раздражители. Но, говорят, иногда он как-то странно дергается, словно бы отбивает такт... Боюсь, что он безнадежен, но не берусь судить, ужасна ли такая участь или, наоборот, ему следует позавидовать. Быть может, в известном смысле он обрел ту абсолютную, идеальную реальность, о которой вечно толкуют философы и о которой в свое время говорил Платон. Кто знает? Иногда я и сам задумываюсь над тем, что же собой представляла эта чертова мелодия, и готов пожалеть, что не услышал ее. А вдруг все-таки можно избегнуть страшной участи Джилберта? Вспомните, ведь Улисс слушал пение сирен, и это сошло ему с рук... Но теперь-то уже все пропало, ничего не поделаешь. - Этого я и ждал, - насмешливо произнес Чарли Уиллис. - Разумеется, аппарат взорвался или стряслось еще что-нибудь в этом роде... И, конечно, совершенно невозможно проверить ваш рассказ. Гарри взглянул на него, следуя лучшей актерской традиции - скорее со скорбью, нежели с раздражением. - Аппарат оставался совершенно неповрежденным, - строго сказал он. - А затем произошла одна из тех историй, которые способны довести меня до белого каления. Как я мог так прошляпить! Видите ли, я настолько увлекся опытами Джилберта, что здорово подзапустил дела фирмы. Джилберт сильно просрочил платежи. Когда в бухгалтерии узнали, что с ним стряслось, меры были приняты незамедлительно. Я как раз отлучился на несколько дней по другому делу, и знаете, что они натворили за это время? Протолкнули иск через суд и наложили лапу на все имущество Джилберта! А это, разумеется, означало демонтаж Людвига. Когда я снова увидел беднягу, он уже был грудой никому не нужного лома. И все из-за нескольких фунтов. Я даже разрыдался. - В этом я не сомневаюсь, - сказал Эрик Мэйн. - Но вы забыли, что следует сводить концы с концами. Что в таком случае произошло с помощником Джилберта? Он сунулся в лабораторию, когда эта штука работала на всю катушку. Почему же она не поймала в свои сети и его? Тут-то вы и оплошали, Гарри! Г. Первис, эсквайр, сделал паузу. Но лишь для того, чтобы допить пиво и молча протянуть кружку Дрю. - Вот как! - сказал он. - Значит, перекрестный допрос? Я счел такие подробности не заслуживающими внимания. Но именно из-за этого несчастного лаборанта я так и не смог составить ни малейшего представления о мелодии. Видите ли, помощник Джилберта был первоклассным техником, но ничем не мог помочь ему при настройке Людвига. Он человек, начисто лишенный музыкального слуха. Для него Абсолютная мелодия - что вопли мартовских котов на садовой стене. Больше вопросов не последовало. Думаю, всем хотелось побыть наедине со своими мыслями. Наступило долгое и грустное молчание. Когда оно кончилось, в "Белом олене" потекла обычная жизнь. Но и после этого прошло, как я заметил, добрых десять минут, прежде чем Чарли вновь принялся насвистывать "Песенку о качелях". Last-modified: Fri, 11 Aug 2000 19:41:23 GMT * * * Артур Кларк. Одержимые Перевод А. Чапковского Источник: А.Кларк, Космическая одиссея 2001 года. Сборник науч.-фант. произведений. М., "Мир", 1970. OCR & Spellcheck: Aslan Frunze И вот солнце сверкнуло так близко, что вихрь радиации оттеснил Стаю назад, в черную космическую ночь. Ближе не подступиться - потоки света, которые носили ее от звезды к звезде, не давали приблизиться к источнику. Если Стая не найдет планету и не укроется в ее тени, ей придется - в который раз! - покинуть только что найденную солнечную систему. Уже шесть остывших планет были открыты и оставлены Стаей. Эти планеты либо были так холодны, что на органическую жизнь не оставалось и надежды, либо населялись существами, совершенно непригодными для Стаи. Если уж Стая решила выжить, ей надо было найти таких же хозяев, какие остались на ее далекой, обреченной планете. Миллионы лет назад Стая взлетела к звездам на сверкающих лучах своего взорвавшегося солнца. Но воспоминания о потерянной родине по-прежнему были пронзительны и ярки - боль, которой не суждено стихнуть. Впереди, окруженная мерцающим ореолом, показалась планета. Тончайшими органами чувств, обостренными годами бесконечных странствий, Стая потянулась к ней, достигла и нашла пригодной для обитания. Как только черный диск планеты заслонил солнце, свирепый ураган радиации стих. Под действием гравитации Стая свободно падала до внешнего пояса атмосферы. Когда-то, при первых посадках на планеты, Стая чуть было не погибла, но теперь она научилась сжимать тончайшую ткань своего тела в крохотный, плотно сбитый комок - невероятное искусство, достигнутое ценой бесконечных упражнений. Понемногу ее скорость падала, пока, наконец, Стая не повисла между небом и землей. Долгие годы Стая плавала от полюса к полюсу на ветрах стратосферы, а беззвучные залпы зари гнали ее на запад, прочь от поднимающегося солнца. И всюду она замечала жизнь, но нигде - разум. Обитатели планеты ползали, летали, прыгали, но никто из них не мог ни говорить, ни строить. Возможно, через десять миллионов лет здесь и появятся существа, которыми Стая сможет завладеть и управлять, пока же ничто не говорило об этом. Стая не могла даже предположить, какой из бесчисленных организмов, обитавших на планете, унаследует будущее, а без такого хозяина она была ничем - обычная схема электрических зарядов, матрица порядка и самосознания в хаосе Вселенной. Сама Стая не могла управлять материей, но, овладев сознанием живых существ, она приобретала неограниченные возможности. Планета уже не однажды изучалась космическими пришельцами, но столь острая необходимость в этом возникла впервые. Стая находилась перед мучительным выбором: она могла вновь начать изматывающие скитания в надежде отыскать наконец лучшую планету, а могла и остаться здесь, ожидая появления пригодной для ее целей расы. Подобно стелющемуся в тени туману витала она в воздухе, послушная воле изменчивых ветров, невидимкой проплывала над неуклюжими, безобразными рептилиями, наблюдая, запоминая, анализируя, стараясь определить их будущее. Но ей не на ком было остановить свой выбор: ни в одном из этих существ не был виден пробуждающийся разум. А покинь Стая этот мир в поисках другого, она могла тщетно рыскать по Вселенной до скончания времен. Наконец Стая приняла решение. Природа не принуждала ее останавливаться на чем-то одном: большая часть ее могла продолжать межзвездные скитания, а меньшая оставаться здесь - как семя, которое, возможно, когда-нибудь принесет плоды. Стая закружилась вокруг своей оси, ее почти невесомое тело приняло форму диска. Где-то на границе видимости затрепетали ее края - теперь это был бледный дух, слабая, неуловимая дымка, вдруг распавшаяся на две части. Кружение ослабевало, и вот уже по небу плыли две Стаи, но обе обладали памятью, желаниями и стремлениями единого существа. В последний раз родительская Стая обменивалась мыслями со своим детищем и близнецом. При удачном повороте судьбы, решили они, эта долина меж гор когда-нибудь станет местом их встречи. Оставшаяся часть Стаи будет возвращаться сюда в назначенный час из века в век; сюда же будет послан гонец, если странникам удастся открыть мир, более пригодный для целей Стаи. И тогда обе части вновь сольются воедино, и Стая навсегда покончит с бесприютным существованием изгнанников, с пустыми скитаниями средь равнодушных звезд. С первыми лучами зари, осветившей еще совсем молодые горы, родительская Стая поднялась к солнцу. На границе атмосферы ее подхватила буря радиации, вынесла за пределы системы и вновь бросила в бесконечный поиск. Оставшаяся часть Стаи приступила к своей почти столь же безнадежной задаче. Она искала существо, настолько распространенное на планете, что ни болезнь, ни несчастный случай не могли бы истребить весь вид, и в то же время достаточно крупное, чтобы оно подчинило себе окружающий мир. Это существо должно было быстро размножаться - только так Стая могла направлять и контролировать его эволюцию. Искать пришлось долго, выбор был нелегок, но хозяин наконец нашелся. Подобно дождю, который впитывается в выжженную почву, Стая проникла в маленькие тела одного вида ящериц и этим определила их будущее. То была невероятно трудная задача даже для тех, кто не ведал смерти. Не одно поколение ящериц кануло в вечность, прежде чем появились едва заметные сдвиги. И всегда в назначенный час Стая возвращалась в горы, на место встречи. И всегда напрасно: ее не ждал там посланец звезд с радостной вестью. Века переходили в тысячелетия, тысячелетия - в эры. С точки зрения геологического времени ящерицы изменялись довольно быстро. Теперь это уже были даже не ящерицы, а покрытые шерстью теплокровные, живородящие существа. Все еще тщедушные и слабые, с маленьким мозгом, они тем не менее носили в себе зачатки будущего величия. Но в медленном течении веков менялись не только организмы. Распадались континенты, под тяжестью неиссякаемых дождей разрушались горы. Сквозь все эти перемены Стая неуклонно шла к своей цели; и всегда в назначенный час она приходила к месту встречи, терпеливо ждала и уходила. Возможно, родительская Стая все еще странствовала где-то, а возможно - как ни страшно об этом подумать, - под гнетом неведомого рока она разделила участь некогда управляемой ею расы. Но пока оставалось только ждать и стараться определить, можно ли заставить неподатливый животный мир планеты выйти на дорогу, ведущую к разуму. И вновь проходили тысячелетия... Где-то в лабиринте эволюции Стая совершила роковую ошибку и пошла по неверному пути. С тех пор как она впервые появилась на Земле, минули сотни миллионов лет, и Стая устала. Она деградировала. Потускнели воспоминания о древнем доме, о предназначении; в то время как ее хозяева преодолевали путь, который ведет к самосознанию, разум Стаи все слабел. И по иронии небес, послужив движущей силой, которая некогда принесла в этот мир разум, Стая исчерпала себя, дошла до высшей степени паразитизма: она не могла больше существовать без хозяина. Навсегда прошли времена, когда, подвластная лишь ветру и солнцу, Стая свободно парила над миром. Чтобы добраться до древнего места встречи, ей приходилось теперь мучительно долго передвигаться вместе с тысячами мелких существ. Но она по-прежнему чтила незапамятный обряд, особенно теперь, когда сознание горького поражения еще сильнее разжигало в ней желание к воссоединению. Только родительская Стая, вернувшись и поглотив ее, способна была возродить в ней жизнь и силу. Наступали и отступали ледники; те крошечные существа, которые носили в себе исчезающий инопланетный разум, чудом избежали смертельных объятий льда. Океан обрушивался на сушу, но они не погибли. Их стало даже больше, и только. Унаследовать этот мир им не было дано - далеко, в глубине другого континента, с дерева слезла обезьяна и с зарождающимся любопытством уставилась на звезды. Разум Стаи, рассеянный средь миллионов крошечных существ, ослабевал и был более не способен объединиться для выполнения своей цели. Распались связующие звенья, гасли воспоминания. От силы через миллион лет они и вовсе исчезнут. Одно оставалось неизменным: слепая тяга, заставлявшая Стаю через интервалы, которые раз от разу, по какому-то удивительному заблуждению, становились все короче, искать завершения своих скитании в давно исчезнувшей долине. Неслышно рассекая лунную дорожку, прогулочный катер миновал мигающий огоньками остров и вошел в фьорд. Стояла светлая, прозрачная ночь; на западе, за Фарерскими островами, виднелась падающая Венера, а впереди в неподвижной глади воды отражались чуть вздрагивающие огни гавани. Нильс и Христина были счастливы. Они стояли около поручней, их пальцы переплелись в тесном пожатии, глаза не отрывались от покрытого лесом склона, проплывающего мимо. Высокие деревья неподвижно стояли в лунном свете, выплывая из моря теней своими белоснежными стволами; даже легкое дуновение ветерка не трогало их листвы. Весь мир спал; только катер своим движением осмеливался нарушить очарование, заворожившее даже ночь. Неожиданно Христина вскрикнула и Нильс почувствовал, что пальцы ее судорожно вцепились в его руку. Он проследил за ее взглядом: Христина во все глаза смотрела на берег, где безмолвно высились стражи леса. - Что ты, милая? - тревожно спросил он. - Смотри, - ответила она так тихо, что Нильс едва расслышал. - Там, под соснами. Нильс вгляделся в берег, и красота, только что стоявшая перед его глазами, начала медленно гаснуть, уступая место первобытному ужасу, выползающему из тьмы веков. Там, под деревьями, ожила земля: пятнистый коричневый поток падал со склона холма и поглощался черной морской пучиной. На поляне, до которой не дотягивались тени деревьев, ярким пятном лежал лунный свет. Пятно менялось на глазах: казалось, сама земля струйками стекала вниз, подобно медлительному водопаду, ищущему встречи с морем. Но вот Нильс рассмеялся, и все встало на свое место. Озадаченная, но успокоившаяся Христина обернулась к нему. - Разве ты не помнишь? - смеялся он. - Мы же читали сегодня утром в газете. Это происходит раз в несколько лет, и всегда ночью. Они уже не первый день так идут. Нильс поддразнивал ее, стараясь разогнать напряжение последних минут. Христина посмотрела на него и слегка улыбнулась. - Ну, конечно же, - воскликнула она. - Какая я глупая! Она еще раз обернулась назад, и лицо ее опять стало грустным - Христина была слишком отзывчива. - Бедняжки, - вздохнула она. - И зачем они это делают? Нильс безразлично пожал плечами. - Кто знает, - ответил он. - Одна из бесчисленных загадок. Не думай об этом, не береди душу. Смотри! Мы сейчас входим в гавань. Они повернулись к манящим огонькам, за которыми лежало их будущее, и Христина только раз взглянула назад, на несчастную лавину, которая неудержимым потоком неслась вниз, освещенная слабым лунным светом. Повинуясь какому-то неведомому зову, легионы обреченных леммингов находили смерть в волнах моря. Last-modified: Sun, 22 Oct 2000 15:11:52 GMT * * * Артур Кларк. Ох уж эти туземцы! Перевод Ю. Эстрина Источник: А.Кларк, Космическая одиссея 2001 года. Сборник науч.-фант. произведений. М., "Мир", 1970. OCR & Spellcheck: Aslan Frunze Летающее блюдце, пробив облака, круто спикировало вниз, на мгновение повисло футах в пятидесяти над землей и затем гулко шлепнулось на поросшую вереском лужайку. - Ну и посадочка, черт бы меня побрал! - ругнулся капитан Викстпфл. Разумеется, он не произнес в точности эти слова. Для человеческого уха его замечание прозвучало бы кудахтаньем вспугнутой наседки. Старший пилот Кртклугг снял с пульта управления три щупальца, вытянул все четыре ноги и с облегчением откинулся в кресле. - А при чем здесь я, если автоматика, как всегда, барахлит, - проворчал он. - Впрочем, чего и требовать от корабля, который еще пять тысячелетий назад следовало отправить на свалку? Если эти крохоборы и бюрократы с Базовой планеты... - Ну, хватит. Все-таки мы сели, даже не разбив корабля, а я, признаться, был готов к худшему. Попросите Крайстила и Дэнстора зайти ко мне. Перед тем как они отправятся в путь, я хочу еще раз с ними поговорить. С первого же взгляда было ясно, что Крайстил и Дэнстор принадлежат к совершенно иной породе живых существ, нежели остальные члены экипажа. У них было всего по одной паре рук и ног, а глаз на затылке не было вовсе, не говоря уже о прочих физических несовершенствах, которые их коллеги деликатно старались не замечать. Впрочем, именно эти недостатки и делали их пригодными для выполнения порученной миссии, так как при несложном гриме - если только не рассматривать их слишком придирчиво - они вполне могли сойти за людей. - Уверены ли вы, что правильно поняли задание? --спросил капитан. - Разумеется, - слегка обиженно ответил Крайстил. - Мне не впервые приходится вступать в контакт с отсталыми расами. Мои познания в антропологии... - Ну, ладно. А как насчет языка? - Это уж дело Дэнстора. Впрочем, и я владею им вполне сносно. Язык-то уж больно простенький, а ведь мы как-никак целых два года крутились на орбите, слушая их радиопередачи. - Вопросы есть? - Только один... - Крайстил замялся. - Из передач нам удалось установить, что социальная система у них крайне отсталая, а преступления и беззакония встречаются чуть ли не на каждом шагу. Многие зажиточные граждане в целях самозащиты вынуждены нанимать так называемых "сыщиков", или "частных агентов". И хотя мы знаем, что это против правил, нам все-таки хотелось бы... - Договаривайте. - Видите ли, сэр, штучка-другая аннигиляторов типа Марк III придала бы нам больше уверенности. - И слушать не хочу! Если только об этом узнают на Базе, мне трибунала не миновать. Вдруг вы укокошите парочку туземцев - да мне тогда вовек не разделаться с Комиссией по межзвездной политике, Обществом по охране аборигенов и еще с десятком подобных учреждений! - Но если нас убьют, хлопот у вас будет еще больше, - взволнованно заметил Крайстил, - в конце концов вы отвечаете за нашу безопасность. Вспомните радиопостановку, о которой я вам рассказывал. Там шла речь об обычной семье, однако не прошло и получаса, как были совершены два убийства. - Так и быть, уговорили. Но получите только аннигиляторы типа Марк II - не то вы все там разнесете с перепугу. - Благодарю, капитан, теперь нам куда легче. Итак, я буду докладывать вам каждые полчаса. Думаю, что часика за два мы управимся. Капитан Викстпфл провожал их взглядом до тех пор, пока они не скрылись за гребнем холма. - Ну, почему из всего экипажа мне приходится посылать именно эту парочку? - тяжело вздохнул он. - Ничего не поделаешь, - ответил пилот, - первобытные народы боятся всего необычного. При виде нас они переполошатся, и мы опомниться не успеем, как нам на голову посыпятся бомбы. Тише едешь - дальше будешь. Капитан Викстпфл рассеянно сплетал свои щупальца в клубок, что всегда служило у него верным признаком озабоченности. - В конце концов, если они не вернутся, я всегда смогу улететь и объявить эту планету опасной зоной. - При этой мысли лицо его прояснилось. - Да, это избавит нас всех от кучи хлопот. - Значит, мы только зря потеряли время на ее изучение? - возмутился пилот. - Вовсе нет, - ответил капитан, вновь расплетая щупальца, - наш отчет пригодится следующей экспедиции. Я укажу в донесении, что ее следует послать сюда, ну, скажем, через пять тысяч лет. К этому времени планета может стать вполне цивилизованной, хотя, признаться, я в этом сильно сомневаюсь. Сэмуэль Хиггинсботам достал кусок сыра и бутылку сидра и собрался было заморить червячка, когда увидел на тропинке двух незнакомцев. Они направлялись к нему. Сэм вытер рот тыльной стороной ладони, осторожно поставил бутылку рядом с ящиком для садовых инструментов и с удивлением воззрился на приближающуюся парочку. - Доброе утро, - приветливо произнес он, дожевывая сыр. Незнакомцы остановились. Один из них (это был Крайстил) принялся исподтишка листать маленькую записную книжку, полную самых нужных фраз и выражений первой необходимости, вроде: "Прежде чем мы перейдем к сводке погоды, прослушайте штормовое предупреждение", "Руки вверх - ты у меня на мушке!" и "Вызываю свободные такси". Дэнстор, чья память не нуждалась в подобных вспомогательных средствах, отозвался достаточно быстро. - Доброе утро, достопочтенный селянин, - произнес он, в совершенстве подражая выговору диктора Би-би-си, - не соблаговолишь ли ты проводить нас до ближайшего селения, деревушки, городка и тому подобного цивилизованного обиталища? - Чего? - переспросил Сэм. Он подозрительно уставился на незнакомцев и только тут заметил, что с их одеждой что-то неладно. Он смутно понимал, что свитер с высоким воротом не вяжется со смокингом и брюками в полоску, популярными среди городских франтов. Что же касается второго незнакомца, все еще продолжавшего рыться в своей записной книжке, то он был одет в полный вечерний костюм, который был бы безукоризненным, если бы не красно-зеленый галстук, тяжелые солдатские башмаки и жокейская шапочка. Крайстил и Дэнстор старались как могли, но неуемное желание смотреть все телеспектакли подряд их подвело. И только то обстоятельство, что других источников информации у них не было, позволяло смотреть сквозь пальцы на их портновские просчеты. Сэм почесал в затылке. Инострашки какие-то, подумал он. Горожане и то так не выдрючиваются. Он указал им дорогу и дал подробнейшие объяснения с таким валлийским акцентом, что ни один англичанин, живущий вне зоны приема радиостанций западного Уэллса, не понял бы более одного слова из трех. Крайстил и Дэнстор, жившие так далеко, что до их родной планеты еще не долетели сигналы первых радиопередатчиков, поняли и того меньше. Однако они уловили общий смысл и поспешили ретироваться восвояси, смутно подозревая, что их знание английского языка далеко не так совершенно, как им прежде казалось. Вот так, без особой помпы, не попав в учебники истории, состоялся первый контакт Человечества с Пришельцами. - А может, следовало все ему рассказать? - задумчиво, но без большой уверенности спросил Дэнстор. - Это сильно упростило бы нам задачу. - Судя по одежде и выполняемой работе, этот человек не ученый и не влиятельная персона. Сомневаюсь, чтобы он вообще сумел понять, кто мы такие. - А вот еще один! - Дэнстор протянул руку вперед. - Не надо бежать к нему, еще перепугается. Пойдем не торопясь навстречу, и пусть он сам вступит в разговор. Прохожий решительно направился к ним и прошел между ними, даже не заметив их присутствия; прежде чем Дэнстор и Крайстил успели опомниться, он уже скрылся за поворотом тропинки. - Подумать только! - воскликнул Дэнстор. - Не расстраивайся, - философски заметил Крайстил, - уверяю тебя, что от этого было бы еще меньше проку, чем от первого. - Ну и дикарь! Они с негодованием посмотрели вслед профессору Фицсиммонсу, который в потрепанном туристском костюме совершал утренний моцион, погрузившись в размышления над одной из сложнейших проблем ядерной физики. И Крайстил впервые подумал, что, пожалуй, установить контакты вовсе не так просто, как он весьма самонадеянно полагал. Литтл Милтон оказался ничем не примечательной английской деревушкой, приютившейся у подножия холмов, за которыми осталось летающее блюдце. Улицы были почти безлюдны, так как мужчины отправились на работу, а женщины, благополучно завершив утомительную утреннюю процедуру собирания и выпроваживания из дому своих господ и повелителей, еще не успели привести себя в порядок. Вот почему Крайстил и Дэнстор дошли почти до самого центра деревни, прежде чем повстречали живую душу, оказавшуюся деревенским почтальоном. Почтальон, завершающий свой утренний объезд, находился в скверном расположении духа - ему пришлось две лишние мили крутить педали, чтобы завезти на ферму Доджсона грошовую открытку. В довершение всего посылка с грязным бельем, которое Гуннер Ивэнс еженедельно посылал в стирку своей любящей мамочке, оказалась гораздо тяжелее обычного; в этом не было ничего удивительного, если принять во внимание, что в белье были запрятаны четыре банки мясных консервов, позаимствованные им на хозяйской кухне. - Будьте добры... - учтиво обратился к почтальону Дэнстор. Однако тот не был расположен к болтовне. - Занят. Уйма работы, - буркнул он и исчез. - Это уж слишком! - возмутился Дэнстор. - Неужели все они ведут себя так? - Наберись терпения, - ответил Крайстил, - не забывай, что их обычаи совершенно отличны от наших; необходимо время, чтобы завоевать их доверие. Как антрополог, имеющий опыт работы с первобытными племенами, я не нахожу в их поведении ничего удивительного. - Тогда давай стучаться в дома, - сказал Дэнстор, - уж тут-то они от нас не убегут. - Попробуем, - не слишком уверенно согласился Крайстил, - только избегай всего мало-мальски похожего на церковный храм, не то не миновать беды. Впрочем, даже самый неопытный из космических пришельцев не принял бы домишко, предоставленный муниципальным советом престарелой вдове Томкинс, за церковный храм. Старуха Томкинс была так приятно поражена, увидав у порога своего дома двух джентльменов, что даже не обратила внимания на некоторые странности их туалета. На протяжении секунды она приняла их сначала за адвокатов, сообщающих о неожиданном наследстве, затем за газетных репортеров, берущих интервью в связи с сотым днем ее рождения (на самом деле ей исполнилось только девяносто пять, но она набавляла себе года). Взяв в руки грифельную доску, которую всегда держала у двери, она обрадованно приветствовала гостей. - Пишите вот здесь, - прошамкала она, протягивая доску, - вот уже двадцать лет, как я ничего не слышу. Крайстил и Дэнстор растерянно переглянулись. Такой оборот событий они не предвидели. К тому же с письменностью землян они до сих пор были знакомы только по объявлениям на телевизионных экранах и пока еще не сумели ее расшифровать. Но тут Дэнстора, обладавшего фотографической памятью, осенило. Неловко держа в руке мелок, он начертал на доске фразу, которая, по его убеждению, служила общепринятым знаком к прекращению разговора. Когда опечаленные незнакомцы удалились, престарелая вдова в полнейшем недоумении принялась разглядывать каракули на своей доске. Прошло немало времени, прежде чем ей удалось их разобрать - Дэнстор к тому же допустил несколько ошибок, - и тут ее недоумение возросло еще больше. На доске было написано: ПЕРЕДАЧА ПРЕРВАНА ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ Идее Дэнстора нельзя было отказать в остроумии, но бедная старушка так никогда и не постигла всей ее глубины. Не более повезло им и в следующем доме. Дверь открыла молодая особа, чей словарный запас состоял в основном из смешков и хихиканий. Какое-то время она пыталась взять себя в руки, но потерпела неудачу, и тогда, изнемогая от смеха, она захлопнула дверь перед самым носом пришельцев. Прислушиваясь к ее приглушенному истерическому хохоту, Крайстил и Дэнстор пришли к скорбному для себя выводу, что их маскировка вовсе не столь безупречна, как им бы того хотелось. Миссис Смит, хозяйка третьего дома, в отличие от всех прежних собеседников была отнюдь не прочь поболтать, что и доказала на деле - она тараторила со скоростью не менее 120 слов в минуту, причем с акцентом, из-за которого в ее словах было так же трудно разобраться, как и в речи Сэма Хиггинсботама. Дэнстор, едва лишь ему удалось вставить слово, принес ей свои извинения, и они двинулись дальше. - Неужели никто из них не умеет говорить на том же языке, что и радио? - горестно изливал он свою душу. - Как же в таком случае они умудряются понимать свои собственные радиопередачи? - Должно быть, мы выбрали неудачное место, - ответил Крайстил, чей оптимизм заметно поубавился. В дальнейшем, когда его последовательно принимали то за сотрудника Института Гэллапа (проводящего опрос общественного мнения), то за кандидата от консервативной партии, то за коммивояжера, торгующего пылесосами, и, наконец, за спекулянта местного черного рынка, его вера в себя оказалась окончательно подорванной. Но вот, в шестом или седьмом по счету доме дверь им открыла не домохозяйка, а долговязый юнец. В его потной ладони был зажат журнал с изображением ракеты, летящей над изрытой кратерами планетой. Что это за планета - оставалось неясным, но уж, во всяком случае, это была не Земля. Через всю обложку шла надпись: "Потрясающая псевдонаучная фантастика. Цена 25 центов". Крайстил и Дэнстор обменялись многозначительными взглядами. Наконец-то нашелся человек, который по своему развитию способен их понять! Воспрянув духом, Дэнстор обратился к юнцу: - Надеюсь, вы нам поможете. Нам никак не удается объясниться с аборигенами. Видите ли, мы только что прилетели на эту планету, и нам хотелось бы вступить в контакт с вашим правительством. - Ага, - ответил Джимми Уильямс, который сам еще не совсем вернулся на Землю после многочисленных подвигов, совершенных им в образе бесстрашного астронавта на одной из внешних лун Сатурна. - А где же ваш корабль? - Там, за холмами. Нам не хотелось никого пугать. - Это ракета? - Ну что вы! Конечно, нет. Уже много тысячелетий, как ракетами никто не пользуется. - А как же тогда он летает? Он у вас на атомной энергии? - Вероятно, - ответил Дэнстор, чьи познания в физике всегда были весьма шаткими, - а что, разве существует еще какая-нибудь энергия? - Так мы ничего не добьемся, - нетерпеливо прервал его Крайстил, - мы сами должны задавать ему вопросы. Спроси у него, где здесь поблизости живут члены правительства, которые смогли бы нас принять? Но прежде чем Дэнстор сумел перевести вопрос, из глубины дома раздался громогласный окрик: - Джимми! Кто там? - Двое... людей, - не без колебания ответил Джимми, - то есть они выглядят совсем как люди. А на самом деле они прилетели с Марса. Я всегда тебе говорил, что это вот-вот должно случиться. Послышались тяжелые шаги, и из полумрака прихожей возникла слоноподобная женщина со свирепым выражением лица. Она метнула разъяренный взгляд на незнакомцев, взглянула на обложку журнала в руках Джимми и мгновенно все поняла. - Постыдились бы! - завопила она, напирая грудью на Крайстила и Дэнстора. - Мало мне бездельника сына, который все свободное время тратит на чтение этой белиберды, так еще являются взрослые люди и морочат ему голову! Тоже мне марсиане! Скажите еще, что вы прилетели на летающей тарелочке. - Но я ни слова не сказал про Марс, - робко запротестовал Дэнстор. Бам! Дверь с грохотом захлопнулась, и из-за нее послышались звуки сварливой перебранки, характерный треск раздираемой бумаги и, наконец, громкий вопль, свидетельствующий о тяжких телесных и душевных Страданиях. Так бесславно закончилась и эта попытка. - Ну, - произнес наконец Дэнстор, - что же мы предпримем теперь? Кстати, с чего он взял, будто мы прибыли с Марса? Насколько я помню, это даже не самая близкая к ним планета. - Понятия не имею, - ответил Крайстил, - они, видно, считают, будто к ним могут прилететь только с какой-нибудь очень близкой планеты. Вот они поразятся, когда узнают, откуда мы. Подумать только, приняли нас за марсиан! Да те, если верить отчетам, еще почище здешних жителей! (Крайстил начал терять научную беспристрастность.) - Может, не стоит больше стучаться в дома, - предложил Дэнстор, - должны же люди появиться и на улице. Не успели они сделать нескольких шагов, как убедились в справедливости этого предположения: их окружила целая ватага ребятишек, выкрикивавших что-то непонятное, но явно оскорбительное. - Надо задобрить их подарками, - беспокойно проговорил Дэнстор, - это лучший способ войти к туземцам в доверие. - А ты захватил подарки? - Нет, но я думал, что ты... Однако, прежде чем Дэнстор успел закончить фразу, их мучителей словно ветром сдуло. Прямо на них двигалась внушительная фигура в голубом мундире. У Крайстила заблестели глаза. - Полицейский, - прошептал он, - верно, собирается расследовать убийство по соседству. Может, он уделит нам минутку, - без особой, впрочем, надежды закончил он. Констебль Хинкс с немалым удивлением осмотрел незнакомцев, однако голос его прозвучал совершенно бесстрастно. - Привет, джентльмены. Что-нибудь ищете? - Совершенно верно, - ответил Дэнстор самым миролюбивым и дружелюбным тоном, на какой только был способен. - Не могли бы вы помочь нам? Дело, видите ли, в том, что мы только что прилетели на вашу планету и хотели бы вступить в контакт с вашим правительством. - Вот как? - поразился Хинкс. Последовала долгая пауза, впрочем, не такая уж и долгая, ибо полицейский Хинкс был весьма смышленым молодым человеком и не имел ни малейшего желания до конца своих дней оставаться деревенским констеблем. - Только что прилетели, говорите вы? И, должно быть, на летающей тарелочке? - Вот именно, - ответил Дэнстор и облегченно вздохнул, не уловив в голосе полицейского ноток недоверия или даже враждебности, которые, к сожалению, слишком часто вызывались этим сообщением на более отсталых планетах. - Ну и лады, - дружелюбно проговорил Хинкс. (Не то чтобы он боялся, что они начнут буянить - на его взгляд, они были довольно хлипкой парочкой.) - Вы только скажите, что вам надо, и я все устрою. - Я очень рад, - ответил Дэнстор. - Понимаете, мы умышленно приземлились в этом глухом уголке, чтобы не вызвать паники. Желательно, чтобы о нашем прибытии знало как можно меньше людей до тех пор, пока мы не свяжемся с вашим правительством. - Вполне вас понимаю, - ответил констебль, украдкой озираясь по сторонам в поисках случайного прохожего, которого можно было бы отправить с донесением к сержанту в участок. - А что вы собираетесь предпринять потом? - Сожалею, но мы не уполномочены обсуждать вопросы нашей политики по отношению к Земле, - уклончиво ответил Дэнстор. - Могу лишь сказать, что мы совсем недавно открыли эту часть Вселенной и намерены содействовать ее прогрессу. Мы сумеем помочь вам в самых различных областях. - Очень любезно с вашей стороны, - с признательностью отозвался Хинкс. - Полагаю, что сейчас нам лучше всего пройти в участок и позвонить оттуда премьер-министру. - Безмерно вам благодарен, - ответил Дэнстор. Пришельцы доверчиво зашагали по направлению к участку, стараясь держаться поближе к констеблю, несмотря на все старания последнего идти сзади них. - Сюда, джентльмены, - сказал Хинкс, учтиво вводя их в комнату, которая - даже по отсталым земным стандартам - была скверно освещена и практически не обставлена. Но прежде чем Крайстил и Дэнстор успели осмотреться, раздался громкий щелчок, и они обнаружили, что их провожатый отделен от них дверью, сделанной из толстых стальных прутьев. - Не надо волноваться, - произнес Хинкс, - все будет хорошо. Я мигом вернусь. Ужасное подозрение, закравшееся в души Крайстила и Дэнстора, быстро сменилось пугающей уверенностью. - Мы заперты! - Это тюрьма! - Что нам делать? - Послушайте, ребята, - послышался откуда-то слабый голос, - не знаю, понимаете ли вы по-английски, но дайте же человеку поспать. Только тут пленники обнаружили, что они не одни в комнате. В самом углу на койке лежал молодой человек в потрепанном костюме и, приоткрыв один глаз, укоризненно смотрел на них. - Слушай, - нервно воскликнул Дэнстор, - как по-твоему, это опасный преступник? - В данный момент он не выглядит особенно опасным, - ответил Крайстил. (Его ответ был ближе к истине, чем он сам подозревал.) - Послушайте, кто вы такие? - спросил незнакомец, с трудом усаживаясь на койке, - Вы что, были на маскараде? О, бедная моя головушка! - и он снова растянулся на койке. - Подумать только, тяжелобольного человека засадили в тюрьму! - с участием воскликнул Дэнстор. Затем, повернувшись к незнакомцу, ответил ему по-английски: - Я не знаю, почему мы попали сюда. Мы только сказали, кто мы такие и откуда, и вот что случилось. - Так кто же вы такие? - Мы только что прилетели из... - Не стоит все начинать сначала, - прервал его Крайстил, - все равно никто нам не поверит. - Эй, вы там, - сказал незнакомец, вновь усаживаясь на койке, - на каком языке вы болтаете? Я знаю несколько, но ни один из них не похож на ваш. - Ладно, расскажи ему, - сказал Крайстил, - все равно до возвращения полицейского нам нечего делать. В этот самый момент констебль Хинкс был занят важным разговором со смотрителем ближайшей психиатрической лечебницы, который упорно настаивал на том, что все его пациенты находятся на своих местах. Он все же пообещал произвести тщательную проверку и сообщить о ее результатах. Хинкс положил трубку и, размышляя, не является ли вся эта история дурацким розыгрышем, тихонько подошел к камере. Трое арестованных были заняты дружеской беседой, и он так же на цыпочках отошел прочь. Всем троим не мешает немного остынуть. Он нежно погладил себя по скуле, вспомнив, какую баталию выдержал сегодня на рассвете, прежде чем ему удалось доставить мистера Грэхэма в участок. Вышеупомянутый молодой человек уже почти протрезвился после ночной пирушки, о которой он нисколько не жалел. (Согласитесь, если вы идете на выпускной экзамен, ожидая провала, и вдруг обнаруживаете, что сдали с отличием, - такое событие нельзя не отметить.) Однако, слушая Дэнстора, который уже не надеялся, что ему поверят, Грэхэм начал опасаться, что винные пары еще не выветрились из его головы. В подобных обстоятельствах, решил он, надо вести себя так, будто принимаешь все за чистую монету, и ждать, пока галлюцинации не развеются сами собой. - Если ваш корабль и в самом деле стоит здесь за холмами, - заметил он, - то вам, должно быть, ничего не стоит связаться с ним и попросить помощи. - Мы предпочли бы выпутаться сами, - с достоинством ответил Крайстил, - к тому же вы не знаете нашего капитана. Звучит довольно убедительно, подумал Грэхэм. Во всей этой истории вроде нет ни одного слабого места. И все же.... - Знаете, мне трудно поверить, что вы умеете строить межзвездные корабли и не в состоянии выбраться из жалкого полицейского участка. Дэнстор взглянул на Крайстила. Антрополог беспокойно заерзал. - Выбраться отсюда мы можем без труда, - ответил он, - но нам не хотелось бы прибегать к крайним мерам. Вы себе даже не представляете, сколько шуму наделает подобная история и сколько объяснительных записок нам придется написать в свое оправдание. А потом, даже если мы и выберемся отсюда, полицейский патруль схватит нас, прежде чем мы сумеем добраться до корабля. - Только не в этой деревушке, - улыбнулся Грэхэм, - особенно если нам удастся заскочить в "Белый олень". Я оставил там свой автомобиль. - Ах, так, - обрадованно произнес Дэнстор и, повернувшись к своему спутнику, вступил с ним в оживленную дискуссию. Затем очень осторожно извлек из внутреннего кармана черный цилиндрик - он обращался с ним примерно с той же уверенностью, с какой нервозная старая дева впервые держит в руках заряженный пистолет. Крайстил тут же отступил в самый дальний угол камеры. Грэхэм с леденящей душу уверенностью вдруг понял, что он трезв как стеклышко и что выслушанная им история от начала до конца является правдой. Не было ни грохота, ни треска, ни снопа электрических искр, ни разноцветных лучей, но кусок стены фута три шириной вдруг исчез, оставив после себя маленькую горку песка. Яркий солнечный свет хлынул в камеру, и Дэнстор с глубоким вздохом облегчения спрятал свое таинственное оружие. - Идемте, - пригласил он Грэхэма, - мы вас ждем. Погони не было, поскольку констебль Хинкс все еще спорил по телефону со смотрителем больницы. Пройдет еще несколько минут, прежде чем этот сообразительный молодой человек вернется в камеру и испытает самое большое потрясение за всю свою служебную карьеру. В "Белом олене" ни одна душа не удивилась при виде Грэхэма - все знали, где и как он провел ночь, и не раз выражали надежду, что местный суд отнесется к нему с достаточным снисхождением. Крайстил и Дэнстор без особого доверия уселись на заднее сиденье потрепанного "бентли", который Грэхэм ласково окрестил "Розочкой". Но под ржавым капотом скрывался мощный мотор, и вскоре они уже удалялись от Литтл Милтона со скоростью пятьдесят миль в час. Эта поездка могла служить отличной иллюстрацией того, что всякая скорость относительна: Крайстил и Дэнстор, на протяжении последних лет путешествовавшие в космосе со скоростью многих миллионов миль в секунду, за всю свою жизнь не испытывали такого страха. Когда Крайстил вновь обрел дар речи, он вытащил миниатюрный передатчик и вызвал корабль. - Мы уже возвращаемся, - шум ветра заглушал его голос, и ему приходилось кричать, - нам удалось захватить вполне разумное человеческое существо, и мы везем его с собой. Ждите нас... уфф! черт!.. Прошу прощения, мы только что проехали через мостик... примерно через десять минут. Что? Что? Разумеется, нет. Для нас это не составило никакого труда. Все прошло на редкость удачно. Пока. Грэхэм лишь раз оглянулся назад, чтобы узнать, как чувствуют себя его пассажиры. Зрелище было довольно жалкое, поскольку фальшивые уши и волосы (приклеенные не слишком прочно) унесло ветром и из под грима начали проступать их собственные черты. Грэхэм с беспокойством отметил, что, кажется, у его новых знакомых, кроме всего прочего, отсутствуют носы. Ладно, со временем можно привыкнуть ко всему. А времени у него, как видно, будет предостаточно. То, что произошло потом, все вы, разумеется, хорошо знаете, и все же полная история первого контакта Пришельцев с людьми и те несколько необычные обстоятельства, при которых Посол Грэхэм стал представителем Человечества во Вселенной, так и остались неизвестными. Мы узнали эти подробности после долгих уговоров от самих Крайстила и Дэнстора во время нашей работы в Министерстве внеземных дел. Вполне понятно, что после блестящего успеха на Земле именно Крайстила и Дэнстора уполномочили установить первый контакт с нашими таинственными соседями, марсианами. Так же понятно в свете вышеприведенного рассказа, почему Крайстил и Дэнстор весьма неохотно и не без колебаний взялись за эту миссию. И, по правде говоря, мы не были чрезмерно удивлены, узнав, что с тех пор они не давали о себе знать. Last-modified: Sun, 22 Oct 2000 15:13:58 GMT * * * Артур Кларк. Охота на крупную дичь Перевод В. Голанта Источник: А.Кларк, Космическая одиссея 2001 года. Сборник науч.-фант. произведений. М., "Мир", 1970. OCR & Spellcheck: Aslan Frunze По единодушному признанию, среди постоянных посетителей "Белого оленя" никто не мог сравниться с Гарри Первисом в искусстве рассказывать удивительные истории (хотя, на наш взгляд, некоторые из них страдали известными преувеличениями). Не следует, впрочем, думать, что никто не пытался оспаривать это первенство. Бывали случаи, когда кое-кому удавалось даже превзойти Гарри. Быть свидетелем поражения чемпиона всегда в общем-то приятно, и, должен признаться, я не без удовольствия вспоминаю, как профессор Хинкелберг одержал победу над Гарри на его же собственной спортивной площадке. Круглый год в "Белом олене" полно американцев. Подобно завсегдатаям кабачка, это чаще всего ученые или писатели, и в книге посетителей, которую Дрю держит за стойкой, можно найти немало прославленных имен. Нередко такие посетители являются по собственному почину и решаются робко назвать свое имя только при случае. (Как-то раз один весьма застенчивый лауреат Нобелевской премии битый час просидел неопознанным в углу, прежде чем набрался храбрости и сообщил, кто он такой.) Иные же прибывают с рекомендательными письмами. Многих приводят с собой постоянные посетители, а потом бросают их на произвол судьбы. Профессор Хинкелберг подкатил однажды на огромном "кадиллаке", задняя часть которого весьма смахивала на рыбий хвост. Машину он взял напрокат на Гросвенор-Сквер, где их стоит превеликое множество. Одному богу известно, как ему удалось провести такую громадину по переулкам, ведущим к "Белому оленю", но, удивительное дело, оба крыла остались целехонькими. Профессор был высокий худой человек с лицом, напоминающим одновременно Генри Форда и Уилбура Райта; такие обветренные, сожженные солнцем лица вызывают в нашей памяти американских пионеров, этих суровых неразговорчивых людей. Впрочем, последняя примета не соответствовала действительности: профессор Хинкелберг говорил как долгоиграющая пластинка, запущенная на 78 оборотов. Не прошло и десяти секунд, как мы уже знали, что он зоолог из колледжа в Северной Виргинии, сейчас в отпуске, занимается изучением планктона по заданию Управления военно-морских исследований, что он без ума от Лондона и даже любит английское пиво, о нас прочел в письме, напечатанном в журнале "Сайенс", но не верил, что мы и впрямь существуем, что Эдлай Стивенсон - парень подходящий, но если демократы хотят вернуться к власти, им придется импортировать Уинстона[1]*, что ему хотелось бы знать, кой черт испортил все наши телефоны-автоматы и как вернуть гору медяков, которую они проглотили, что кругом пустые кружки и нельзя ли их наполнить, ребята? Ударная тактика профессора в общем возымела свое действие, но когда он на миг замолк, чтобы перевести дыхание, я подумал: "Гарри следует быть начеку, не то этот тип переговорит его в два счета". Я взглянул на Первиса, сидевшего неподалеку от меня, - губы его презрительно морщились. Тогда я уселся поудобнее, чтобы посмотреть, как развернутся события. Народу в тот вечер собралось довольно много, а потому прошло порядочно времени, прежде чем профессор Хинкелберг был представлен всем. Гарри, который обычно первым спешил познакомиться со знаменитостью, на сей раз упорно держался в сторонке. Но Артуру Винсенту - он исполняет у нас обязанности неофициального секретаря клуба и следит за тем, чтобы каждый расписался в книге для посетителей, - все же удалось загнать его в угол. - Вам, разумеется, найдется, о чем поговорить с Гарри, - в приливе невинного энтузиазма сказал Артур профессору. - Вы ведь оба ученые, не так ли? С Гарри случаются самые необычайные вещи. Гарри, расскажите профессору, как вы нашли в своем почтовом ящике кусок урана-235... - Я не думаю, - ответил Гарри с некоторой поспешностью, - чтобы профессору, гм... Хинкелбергу хотелось забивать себе голову такими пустячными историями. Уверен, что он и сам может рассказать о многом. Впоследствии я долго ломал голову над этим ответом. Он не соответствовал характеру Гарри. Обычно, как только представлялась возможность, Первис делал рывок вперед. Быть может, на этот раз он решил изучить соперника и подождать, когда профессор допустит первую ошибку, чтобы тут же его прикончить. Если так, то он недооценил противника. У него не осталось ни единого шанса. Потому что профессор Хинкелберг стартовал подобно ракете, с ходу набрав максимальную скорость. - Странно, что вы об этом знаете, - сказал он. - Совсем недавно я действительно столкнулся с удивительным случаем. О таком не напишешь в научной работе, но, кажется, я могу облегчить душу и рассказать вам одну любопытную историю. Кажется, могу, что бывает нечасто из-за этой проклятой секретности. Но, к счастью, до сих пор никому не пришло в голову засекретить опыты д-ра Гриннела и о них можно говорить. Насколько мне удалось понять, Гриннел - один из тех ученых, кто пытается объяснить механизмы нервной системы биотоками, то есть явлениями электрическими. Подобно Грею Уолтеру, Шэннону и другим, он начал с того, что создал модели, способные воспроизводить простейшие действия живых организмов. Самым большим его достижением оказалась механическая кошка: она могла ловить мышей и падать на все четыре лапы, когда ее сбрасывали с высоты. Очень скоро, однако, Гриннел стал экспериментировать в другой области, поскольку открыл явление, названное им "нейроиндукцией". Если несколько упростить этот термин, то окажется, что речь идет ни более ни менее, как о методе управления поведением животных. Уже давно известно, что все процессы, происходящие в мозгу, сопровождаются возникновением слабых электрических токов - их научились регистрировать, но подлинная природа этих сложных волновых колебаний все еще не раскрыта. Гриннел и не пытался исследовать ее, слишком уж сложен такой анализ. То, чего он достиг, гораздо проще, хотя и это далось ему нелегко. Он подсоединял регистрирующее устройство к мозгу различных животных, что дало ему возможность составить небольшую "библиотеку" (если так можно выразиться) электрических импульсов, связанных с поведением подопытных животных. Одна форма кривой напряжения соответствовала повороту вправо, другая - движению по кругу, третья - состоянию полного покоя и так далее. Интересно, не правда ли? Но Гриннел на этом не успокоился. "Проигрывая" зарегистрированные импульсы, он сумел заставить подопытных животных повторять определенные действия - хотели они того или нет. Теоретическую возможность этого признает едва ли не каждый невролог. Но из-за чрезвычайной сложности нервной системы в практический успех могли бы поверить очень немногие. К тому же свои первые опыты Гриннел ставил на примитивных животных, которые обладают сравнительно простыми рефлексами. - Я присутствовал только при одном его эксперименте, - сказал Хинкелберг. - По стеклянной пластине полз крупный полевой слизень, соединенный несколькими тонкими проволочками с контрольной панелью, которой манипулировал Гриннел. На ней было всего две шкалы, но, регулируя, он мог заставить слизня двигаться в любом направлении. Человеку непосвященному опыт показался бы заурядным, но я-то понимал, какие огромные последствия может иметь подобное открытие. Помнится, я сказал Гриннелу: "Надеюсь, это адское устройство никогда не будет применено к людям". Я читал книгу Оруэлла "1984" и хорошо представлял себе, что можно было бы сделать с такой вот игрушкой. Потом дела меня захлестнули и я не вспоминал обо всем этом примерно год. А за год Гриннел, как видно, значительно усовершенствовал свой прибор и стал работать с более сложными организмами, хотя по чисто техническим соображениям ограничился беспозвоночными. Он разработал серию "приказов", которые умел теперь передавать подопытным животным. Вам может показаться невероятным, что такие разные существа, как черви, улитки, насекомые, ракообразные, подчиняются одним и тем же электрическим командам, однако это все же так. Не будь д-ра Джексона, Гриннел, вероятно, провел бы остаток жизни в своей лаборатории, постепенно поднимаясь по эволюционной лестнице животного царства. Удивительный человек, этот Джексон. Вам, конечно, знакомы некоторые его фильмы. Правда, многие считали его не столько ученым, сколько охотником за славой, а в академических кругах к нему относились с недовернем из-за разносторонности его интересов. Он возглавлял экспедиции в пустыню Гоби и в верховья Амазонки, добрался даже до Антарктиды. Из каждой поездки он привозил рукопись очередного бестселлера и несколько миль отснятой кинопленки "Кодахром". Я утверждаю, несмотря на все возражения, что он действительно внес ценный вклад в науку, хотя вклад этот был в известной мере случайным. Не знаю, как проведал Джексон о работе Гриннела и как уговорил его сотрудничать. Впрочем, он умел убеждать людей. Вероятно, соблазнил Гриннела перспективой крупных ассигнований - надо сказать, члены правлений прислушивались к его мнению. Так или иначе, но с этого времени Гриннел и его работа были окутаны тайной. Ходили слухи, будто он конструирует новый прибор с учетом всех новейших усовершенствований. Когда его об этом спрашивали, он начинал нервничать, смущался и отделывался общей фразой: "Мы собираемся охотиться на крупную дичь". На подготовку ушел еще год. Я представляю, что Джексон, который вечно торопился, под конец выходил из себя от нетерпения. Но вот все было готово, и Гриннел исчез со всеми своими ящиками. Куда? Известно было, только общее направление - в Африку. И за всем этим стоял Джексон. Я думаю, он очень старался избежать преждевременной огласки. Естественно - если принять во внимание фантастический характер экспедиции. Мы жадно ловили малейшие намеки и, как нам казалось, поняли, что Джексон хочет с помощью прибора Гриннела провести совершенно уникальную съемку диких животных в естественной среде. Только потом мы узнали, что он ловко обвел нас вокруг пальца. Впрочем, что касается меня, то я всегда относился с недоверием к этим слухам - разве что Гриннелу удалось как-то совместить свой прибор с радиопередатчиком. Мне представлялось маловероятным, что он сумеет прикрепить свои проволочки и электроды к слону, несущемуся в атаку на врага... Они, разумеется, и сами это понимали. Теперь-то вывод, к которому они пришли, очевиден для всех. Морская вода - хороший проводник. И вовсе они не собирались в Африку, просто вышли на простор Атлантики. В то же время они не лгали нам, это действительно была охота на крупную дичь. Именно так. На самую большую дичь, какая только существует... Мы никогда не узнали бы о том, что произошло, если б их радист не любил поболтать с приятелем-коротковолновиком, жившим в Штатах. Только его свидетельство позволяет нам восстановить ход событий. Судно Джексона - небольшая яхта, купленная по дешевке и приспособленная для нужд экспедиции, - дрейфовало вблизи экватора, к западу от побережья Африки. Яхта находилась над самым глубоким местом Атлантики. Гриннел "ловил рыбу": электроды были опущены в пучину, а Джексон, вооружившись кинокамерой, с нетерпением ждал улова. Они ждали целую неделю. За это время у всех успело испортиться настроение. И вот наконец во второй половине одного совершенно безветренного дня стрелки на приборе Гриннела дрогнули. Что-то попало в сферу действия его электродов. Принялись постепенно выбирать канат. До этого момента почти вся команда считала ученых "чокнутыми", но сейчас, когда что-то медленно поднималось из мрачной глубины в несколько тысяч футов и наконец достигло поверхности, всех охватило волнение. Кто осудит радиста за то, что он нарушил приказ Джексона, почувствовав острую потребность потолковать с приятелем, сидевшим в полной безопасности на суше? Не стану расписывать, что предстало их взору. Это уже сделано до меня рукою мастера. Вскоре после того, как мы обо всем узнали, я перелистал "Моби Дика" и нашел нужное место. Я и сейчас могу процитировать его на память. Эти строки я теперь, вероятно, вовек не забуду. Звучат они так: "...огромная мясистая масса длиною в несколько фарлонгов, вся какого-то переливчатого желтовато-белого цвета... От центра ее во все стороны отходило бесчисленное множество длинных рук, крутящихся и извивающихся, как целый клубок анаконд, и готовых, казалось, схватить без разбору все, что бы ни очутилось поблизости"[2]*. Да, Гриннел и Джексон охотились за самым большим и таинственным из живых существ - гигантским кальмаром. Самым большим? Почти наверняка: Bathyteuthis достигает ста футов в длину, не уступая в этом кашалоту. Впрочем, он не так тяжел, как кашалот, который охотно закусывает кальмаром в обеденный час. И вот теперь ученым представилась возможность изучать чудовище в таких идеальных условиях, в каких никому еще не доводилось. Похоже, что Гриннел безмятежно занимался дрессировкой твари, а Джексон тем временем в упоении накручивал кинопленку, ярд за ярдом. Им не грозила опасность, хотя кальмар был вдвое больше яхты. Гриннел видел в нем просто еще одного моллюска, которым мог управлять, словно марионеткой, с помощью кнопок и стрелок. Вот он закончит опыт, вернет кальмара назад, в глубину, а тот, уплыв, некоторое время будет чувствовать себя словно пьяница с похмелья. Чего бы я только не отдал, чтобы заполучить этот фильм! Не говоря уже о научной ценности, в Голливуде на нем можно было бы сколотить целое состояние. Джексон знал, что делает, не так ли? Он правильно оценил возможности прибора Гриннела и использовал его наилучшим образом. То, что произошло потом, случилось не по его вине. Профессор Хинкелберг вздохнул и отхлебнул добрый глоток пива, словно набираясь сил, чтобы закончить рассказ. - Нет, уж если кто и виноват, так Гриннел. Вернее, был виноват. Бедняга Гриннел! Видимо, опыт настолько взволновал его, что он пренебрег мерами предосторожности, о которых наверняка помнил бы в лаборатории. Иначе как объяснить, что у него под рукой не оказалось запасного предохранителя, чтобы заменить перегоревший?! Нельзя особенно винить и Bathyteuthis. Думаю, и вы обиделись бы, если бы кому-нибудь вздумалось так помыкать вами. А если бы приказы вдруг перестали поступать и вы снова сделались бы хозяином самому себе, то уж, конечно, постарались бы оставаться им и впредь. Но что мне хотелось бы знать: продолжал ли Джексон крутить свой фильм до самого конца? 1 * Имеется в виду Уинстон Черчилль. - Прим. перев. 2 Г. Мелвилл, Моби Дик, М., 1967, стр. 307. Фарлонг - 201 метр. - Прим. перев. Last-modified: Fri, 11 Aug 2000 19:43:12 GMT * * * Артур Кларк. Плоды воспитания Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА OCR, spellechecking by Wesha the Leopard Бабушке моя затея ужасно не понравилась, хотя она еще застала те времена, когда в прислуги нанимали людей. - Если ты воображаешь, что я соглашусь разделить свой дом с мартышкой!.. - Ну полно, бабуля, не будь такой старомодной! К тому же Доркас вовсе не обезьяна, - сказала я убедительным голосом. - Вот как? И кто же она... то есть оно? Я полистала проспект Биоинженерной Корпорации. - Вот, послушай. "Супершимп, зарегистрированный под торговой маркой ПАН САПИЕНС, является разумным антропоидом, созданным на базе генотипа шимпанзе путем селекции и генетических модифика..." - А что я говорила? Обезьяна, как есть обезьяна! - Ты слушай дальше. "Обладает достаточным словарным запасом для понимания простых команд и может быть натренирован на исполнение любых обязанностей в домашнем хозяйстве или других несложных рутинных работ. Послушен, привязчив, чистоплотен, приучен пользоваться туалетом. Особенно хорош для присмотра за детьми..." - Нет, только не это... Неужто ты позволишь Джонни и Сьюзен общаться с гориллой?! Я со вздохом отложила брошюру. - Боюсь, тут ты права, бабуля. Доркас очень дорогая, и если эти маленькие негодяи... Но в этот момент раздался звонок в дверь, посыльный попросил меня расписаться, я наскоро подмахнула бумаги - и Доркас вошла в нашу жизнь. - Привет, Доркас, - сказала я. - Надеюсь, тебе у нас понравится. Большие печальные глаза уставились на меня из-под тяжелых надбровий. Сказать по чести, мне случалось видеть людские физиономии и побезобразнее, но фигурой она отнюдь не блистала, имея четыре фута в высоту и почти столько же в ширину. В своей аккуратно отглаженной униформе Доркас живо напомнила мне вышколенную горничную из кинофильма XX века, хотя ступни ее были босы и занимали на полу слишком много места. - Доброе утро, мэм, - ответила она, артикулируя не совсем четко, но вполне разборчиво. - Боже мой, она говорящая! - взвизгнула бабуля. - Ну разумеется... Доркас умеет произносить пятьдесят слов, а понимает целых двести. Ее словарный запас еще увеличится, когда она к нам привыкнет, но на первых порах следует придерживаться вокабулярия, помещенного на страницах 43 и 44 инструкции по пользованию, - пояснила я и быстро всучила брошюру онемевшей бабушке, которой на сей раз не удалось отыскать подходящих слов для выражения собственных чувств. Доркас освоилась очень быстро. Ее подготовка (домашние работы по классу А, уход за детьми младшего возраста) оказалась безупречной, и к концу первого месяца она справлялась практически со всеми обязанностями - от сервировки стола до хлопотной процедуры переодевания маленьких негодяев. Поначалу, правда, она продемонстрировала раздражающую манеру поднимать вещи с пола ногой (что, казалось, было для нее столь же естественно, как делать это руками), и понадобилось какое-то время, чтобы отучить ее от этой дурной привычки. В конце концов проблему решил один из тлеющих окурков, которые бабуля по обыкновению роняет где попало. Что до всего прочего, то характер у обезьяны оказался уравновешенный, к работе она относилась добросовестно и никогда не вступала в пререкания. Конечно, назвать Доркас особо сообразительной было никак нельзя, и кое-какие задания мне приходилось растолковывать ей довольно долго, однако через несколько недель я полностью свыклась со всеми ее достоинствами и недостатками. Труднее всего было привыкнуть к тому, что моя домработница все-таки не вполне человек, и нет никакого смысла вовлекать ее в те специфические беседы, какие женщины обычно ведут между собой. Впрочем, она выказывала явный интерес к нарядам, будучи неравнодушной к ярким цветам, и позволь я Доркас одеваться согласно ее собственному вкусу, она выглядела бы точь-в-точь беглянкой из шапито. Дети же, к моей великой радости, ее буквально обожали... Я прекрасно знаю, что говорят соседи о Джонни и Сью, и вынуждена согласиться с тем, что их замечания недалеки от истины. Воспитывать парочку буйных отпрысков, чей отец пребывает в отсутствии по меньшей мере триста дней в году, не так-то легко и просто, а в довершение ко всему дело усугубляет бабуля, которая сразу начинает бессовестно баловать их, стоит мне лишь отвернуться. Собственно, и Эрик ничуть не лучше, поскольку делает то же самое каждый божий день. когда его корабль находится на Земле, ну а суммарные последствия приходится расхлебывать мне. Могу только посоветовать никогда не выходить замуж за звездолетчика: доходы, конечно, солидные, но романтики ни на грош. Когда Эрик вернулся с Венеры, имея три недели отпуска в кармане, наша новая служанка была уже полноправным членом семьи. Эрик воспринял это как должное; в конце концов на других планетах ему попадались куда более странные создания. Без брюзжания о непомерных расходах, разумеется, не обошлось, однако я справедливо указала ему, что теперь, когда большая часть домашней работы снята с моих плеч, мы сможем провести вместе гораздо больше времени и успеем сделать все необходимые визиты, что в прошлый раз совершенно не удалось. Словом, я жаждала вновь окунуться в светскую жизнь, которая в Порт-Годдарде буквально бьет ключом, даром что он торчит как раз посредине Тихого океана (после того, что случилось в Майами, космодромы были вынесены подальше от цивилизации). Кроме бесконечного потока Очень Важных Персон вперемешку с путешественниками из разнообразных уголков Земли (и не только), там имеются и местные знаменитости. В любом обществе всегда существует общепризнанная законодательница вкусов и мод, этакая grande dame, служащая своим неудачливым соперницам двойным эталоном - для порицания и подражания. У нас в Порт-Годдарде царила Кристина Свансон, чей муж дослужил до чина командора Космической Службы, и об этом факте она никому и никогда не позволяла забывать. Стоило лишь очередному лайнеру коснуться Земли, как все офицеры Базы получали приглашение на очередной прием в ее роскошном особняке, искусно декорированном в архаичном стиле XIX века, и пренебрегать этим приглашением без чрезвычайно уважительной причины категорически не рекомендовалось... Даже если в программу входил вернисаж живописных творений хозяйки дома! Кристина мнила себя большим художником, так что одним из главных ужасов этих вечеринок являлась настоятельная необходимость отпускать поощрительные реплики по поводу ее пачкотни (вторым кошмаром был ее любимый резной мундштук длиною в метр). За время, истекшее после прошлогоднего визита Эрика, она успела сменить стиль и вступила в свой квадратный период. - Ах, дорогие мои, эти скучные продолговатые картины ужасно устарели! Они совершенно не гармонируют с космической эрой, - принялась объяснять она. - Ведь там, в пространстве, нет ни верха, ни низа, нет горизонталей и вертикалей, так с какой это стати у современной картины одна сторона должна быть больше другой?! В идеале она должна выглядеть совершенно одинаково, как ни повесь, и я над этим работаю... - Удивительно логичная идея, - благовоспитанно заметил Эрик (командор Свансон был его непосредственным начальником), а когда хозяйка отошла подальше, вполголоса пробормотал: - Не могу сказать, как висят ее картины, но точно знаю, что не той стороной к стене! Я была с ним полностью согласна. До замужества я несколько лет брала уроки живописи и, смею заверить, неплохо в ней разбираюсь. Мои собственные полотна давно уже пылятся в гараже, но наберись я такой наглости, как Кристина, чтобы устроить в Порт-Годдарде свой личный вернисаж, он наверняка прошел бы успешно. - Знаешь, Эрик, - злорадно хихикнула я, - даже Доркас сможет написать картину получше, если я ее немного подучу! Он фыркнул и чуть было не поперхнулся виски. - А что, это мысль! Попробуй когда-нибудь, если Кристина совсем зарвется... Я тут же забыла об этом разговоре и вспомнила о нем только через месяц, когда Эрик уже был в космосе. Конкретный повод к нашей стычке особого значения не имеет, скажу лишь, что речь на заседании муниципального совета шла о перспективах хозяйственного развития Порт-Годдарда, по поводу чего мы с Кристиной имели диаметрально противоположные мнения. Ее точка зрения победила (как всегда), и я в ярости вылетела из зала, изрыгая, что называется, дым и пламя. Первым существом, которое попалось мне на глаза, когда я ворвалась в наш дом, оказалась Доркас, мирно разглядывающая цветные картинки в иллюстрированном еженедельнике - вот тут мне и вспомнились слова Эрика. Отшвырнув сумку и избавившись от шляпки, я произнесла твердым голосом: - Доркас! Сейчас мы с тобой пойдем в гараж. Понадобилось немало времени, чтобы откопать мольберт и ящик с кистями и красками из груды всяческого хлама (развинченные маленькими негодяями игрушки, пустые упаковочные коробки, ласты и маски для подводного плавания, старые кастрюльки, рождественские бумажные гирлянды, сломанные рабочие инструменты... черт побери, у Эрика никогда не хватает времени, чтобы как следует прибраться перед полетом!). В общей куче обнаружились также начатые когда-то холсты, и я решила, что для первого раза и они сойдут. Выбрав осенний пейзаж, не продвинувшийся далее единственного костлявого дерева, я поставила его на мольберт и авторитетно изрекла: - А сейчас, Доркас, я буду учить тебя рисовать! План мой был крайне прост и не вполне честен. Хотя приматов еще в XX веке неоднократно поощряли к размазыванию краски по полотну, ни один из них, насколько мне известно, не создал ничего такого, что можно было, не кривя душой, назвать подлинным произведением искусства. В общем-то я была уверена, что у Доркас тоже ничего путного не получится... Но кто уличит меня в том, что я направляла ее руку? А вся слава достанется ей. На самом деле я отнюдь не собиралась идти на полный обман. Да, я набросаю углем эскиз, смешаю краски и лично выполню самую сложную часть работы, однако и Доркас будет принимать в ней посильное участие. Я надеялась, что она справится с закрашиванием обведенных контуром участков, а может быть, даже выработает нечто вроде собственной манеры. Если повезет, прикинула я, Доркас выполнит примерно четвертую часть работы, и тогда я с чистой совестью смогу утверждать, что все это дело ее рук... В конце концов, разве Микеланджело и Леонардо не ставили свои имена на картинах, процентов на девяносто написанных их подмастерьями? Ну а я выступлю в роли подмастерья Доркас! Должна признаться, меня постигло изрядное разочарование. Хотя Доркас быстро догадалась, в чем суть дела, и поняла, как надо использовать кисти и палитру, ухватки ее оказались до боли неуклюжими. Казалось, бедняжка никак не может решить, как ей сподручней размазывать краски, и потому постоянно перекладывает кисть из одной руки в другую... Кончилось тем, что первую картину я написала сама, участие же Доркас ограничилось десятком ярких жирных мазков. С другой стороны, глупо было бы ожидать, что она станет мастером за каких-то два или три урока, тем более что по сути это не имело значения: мне всего лишь придется сделать истину чуть более растяжимой, когда я начну безапелляционно утверждать, что единственным автором картины является моя антропоидная служанка. Торопиться было некуда, ибо задумки подобного рода требуют тщательного исполнения, и тем не менее уже через пару месяцев продукция "Студии Доркас" исчислялась дюжиной живописных работ. Тематика их, естественно, была ограничена тем, что супершимп может узреть в Порт-Годдарде: этюд лагуны в голубых тонах, вид нашего дома в пейзаже, импрессионистский набросок ночного старта (зеркальный блеск металла и взрывы ярких пятен на угольно-черном фоне), бытовая сценка с рыбаками, пальмовая роща... Словом, сплошной стандарт, но что-то иное наверняка показалось бы подозрительным; не думаю, чтобы до приезда к нам Доркас часто бывала вне стен лаборатории, где ее растили и воспитывали. Лучшие из этих картин (а некоторые были и впрямь недурны, уж можете мне поверить) я развесила по дому в таких местах, где мои друзья просто не могли их не заметить, а далее все разыгрывалось как по нотам. Сперва восхищенные ахи, затем мой твердый отказ от авторства, недоумевающие вопросы... и наконец изумленные возгласы: "КАК!", "НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!" и "КТО БЫ МОГ ПОДУМАТЬ!!!" Скептиков я сразила тем, что позволила кучке избранных полюбоваться процессом творчества. Полагаю, нет нужды пояснять, что подобной чести были удостоены лишь ни черта не смыслящие в живописи, картина же являла собой абстрактную композицию в красном, черном и золотом, которую никто не осмелился критиковать. Доркас эффектно смотрелась за мольбертом и провела показательный сеанс не хуже опытного киноактера, умело имитирующего игру на музыкальном инструменте. В целях дальнейшего распространения сенсации я раздарила несколько картин в качестве забавных безделушек, стараясь при этом, чтобы облагодетельствованный непременно отметил нотку уязвленного самолюбия в моей дежурной фразе: "Я наняла эту обезьяну для работы по дому, а не для Музея изобразительных искусств!" Разумеется, я была достаточно благоразумна, чтобы не проводить сравнений между творениями Доркас и мазней Кристины, поскольку прекрасно знала, что наши общие знакомые сделают это за меня. Когда мадам Свансон нанесла мне неожиданный визит, дабы обсудить нашу ссору, как подобает двум приличным людям, я поняла, что она на крючке... Я повела ее пить чай в гостиную, увешанную работами Доркас, где и позволила себе грациозно капитулировать под лучшей из них (полная луна встает над лагуной - холодная, голубая и необыкновенно мистическая; при каждом взгляде на нее я испытывала вполне заслуженную гордость). Мы не обмолвились ни единым словом ни о картинах, ни о Доркас, однако в глазах моей гостьи я увидела все, что хотела увидеть. Через день очередная выставка Кристины, запланированная на следующую неделю, была отменена. Мудрость карточных игроков гласит, что после крупного выигрыша следует немедленно выходить из игры... Не сочти я за труд хоть немного задуматься, то уразумела бы, конечно, что Кристина мне этого не спустит и рано или поздно нанесет жестокий контрудар. Время она рассчитала блестяще: дети в школе, бабуля в гостях, а я уехала за покупками на другой конец острова. Должно быть, она сперва позвонила по телефону, дабы удостовериться, что дома действительно никого нет, а точнее говоря, ни единого человека... Что касается Доркас, то после первых же попыток мы строго-настрого запретили ей брать трубку: по телефону речь супершимпа подозрительно напоминает разговор мертвецки пьяного человека, а это, сами понимаете, чревато ненужными осложнениями. Полагаю, я правильно реконструировала последовательность событий. Итак, Кристина подъехала к дому, выразила глубокое огорчение по поводу моего отсутствия и пригласила себя войти. Не тратя времени зря, она тут же принялась обрабатывать Доркас, но подобную ситуацию я как раз предусмотрела... "Это сделала Доркас, - каждый раз наставляла я своего антропоида, указывая пальцем на только что законченную картину. - Ты поняла? Нет, не Мисси, только Доркас! Доркас!" В конце концов, полагаю, бедняжка сама в это поверила. Если профилактическое промывание мозгов и лексикон из пятидесяти слов ввели в заблуждение самозванную гостью, то длилось оно не слишком долго. Кристина была дама решительная, а Доркас - простая душа. Должно быть, мадам Свансон немало удивилась тому, с какой готовностью ее отвели в знаменитую студию в гараже, где она намеревалась обнаружить неопровержимые доказательства гнусного подлога и обмана... Подъехав к дому получасом позже, я почуяла крупные неприятности, как только заметила чужую машину. Надежда на то, что я успела вернуться вовремя, тут же рассеялась, как только я вошла в дом, где царила немыслимая, мертвая тишина. Слишком поздно... ЧТО-ТО УЖЕ ПРОИЗОШЛО! В противном случае Кристина никак не смогла бы удержаться от разглагольствований, даже если ее аудиторию составляет один-единственный шимпанзе: тишина для нее - такой же вызов, как чистый холст, и она усердно заполняет ее звуками собственного голоса. В доме было невыносимо тихо. На цыпочках я проследовала через пустую гостиную, пустую столовую, кухню и вышла во двор через черный ход. Дверь гаража оказалась открытой. Подкравшись к ней, я заглянула внутрь. И это был момент горькой истины! Освободившись наконец от моего влияния, Доркас действительно развила собственный стиль. Свою новую картину она писала быстрыми, мощными и точными мазками, но только совсем не так, как я ее долго и старательно учила. А уж что там было изображено... Я была жестоко уязвлена в самое сердце, когда разглядела ту отвратительную карикатуру, которая явно доставляла Кристине бездну удовольствия. После всего, что я сделала для Доркас, это была чистейшей воды неблагодарность! Теперь-то я, конечно, знаю, что она не имела в виду ничего плохого и попросту самовыражалась... Психологи и искусствоведы, сочинившие те дурацкие комментарии к ее выставке в Музее Гугенгейма, утверждают, что портреты кисти Доркас не только проливают свет на взаимоотношения людей и животных, но впервые в истории человеческой расы дают нам возможность взглянуть на себя со стороны. Однако в тот день, когда я, накричав на Доркас, отослала ее на кухню, этот интересный аспект явно ускользнул от моего внимания. Что расстроило меня еще больше, так это бесполезно потерянное время, растраченное мной на исправление ее дурных манер и постановку техники рук: игнорируя все мои указания, она сидела перед мольбертом, скрестив их на груди! Но даже тогда, в самом начале ее блистательной карьеры свободного художника, было абсолютно ясно, что в одной ее ноге таланта не в пример больше, чем в обеих моих руках, вместе взятых... Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА Last-modified: Wed, 06 Sep 2000 11:29:24 GMT * * * Артур Кларк. Вопрос пребывания ________ Copyright Arthur C Clarke Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 A question of residence. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ Я уже описывал смешную, так сказать, ситуацию перед взлетом первой экспедиции на Луну. Получилось так, что американский, русский и британский корабли совершили посадку практически одновременно. Однако, никто не объяснил, почему британский корабль вернулся назад примерно на две недели позже остальных. О, я знаю официальную версию; я должен знать, поскольку сам помогал ее состряпать. Правда в том, что она далека от того, что происходило, но вряд ли слишком далека. По любому счету объединенная экспедиция имела триумфальный успех. Был только один несчастный случай и способ, которым умер Владимир Суров, сделал его бессмертным. Мы собрали столько данных, что ученые Земли будут заняты ими целые поколения, и они перевернут почти все наши представления о природе и окружающей нас вселенной. Да, наши пять месяцев на Луне были проведены хорошо, и мы могли вернуться домой с таким триумфом, который выпадал на долю лишь некоторым героям. Однако перед этим еще очень многое нужно было привести в порядок. Приборы, которые были рассеяны по всей лунной поверхности, все еще вели запись и многое из информации, которую они собрали, не могло быть передано автоматически на Землю. Не было смысла всем трем экспедициям оставаться на Луне до последней минуты; персонала одной было бы достаточно, чтобы завершить работу. Но кто из добровольцев возьмет на себя эту заботу, пока другие полетят назад к славе? Это была трудная проблема, но ее нужно было разрешить очень быстро. Припасы нас мало беспокоили. Автоматические грузовые ракеты могли снабжать нас воздухом, пищей и водой так долго, как нам хотелось оставаться на Луне. Мы были все в добром здравии, хотя немного устали. Никакие предсказанные психологические проблемы не возникали, возможно потому, что все мы были так поглощены нашими задачами, что просто не было времени для беспокойства насчет помешательств. Но, конечно, мы все думали о возвращении на Землю к своим семьям. К первому изменению планов подтолкнуло нас то, что Циолковский вышел из игры, когда почва под одной из посадочных опор внезапно опустилась. Корабль остался стоять прямо, но корпус корабля был сильно напряжен и в герметических отсеках появились дюжины утечек. Мы много дебатировали относительно ремонта на месте, но было решено, что слишком рискованно взлетать в таком состоянии. У русских не было альтернативы, кроме как отправиться назад на Годдарде и Индеворе; при использовании топлива с Циолковского наши корабли были способны взлететь с превышением нагрузки. Однако, обратный полет будет проходить в тесноте и неудобстве по всем условиям, потому что все должны будут есть и спать поочередно. Следовательно, должен вернуться на Землю первым американский или британский корабль. В течение этих последних недель, когда работа экспедиции близилась к завершению, отношения между командиром Ванденбургом и мной становились все более натянутыми. Я даже подумал, не должны ли мы решить вопрос жребием.... Другой проблемой, занимавшей мое внимание, была дисциплина команды. Возможно, это слишком сильно сказано; у меня и в мыслях не было, что возможен мятеж. Но все мои люди теперь стали немного рассеянными и, не будучи на дежурстве, рассаживались по углам и писали как бешеные. Я знал, что происходит, потому что и сам был вовлечен в это. На Луне не было человека, который бы не продал исключительные права какой-нибудь газете или журналу, и все мы стремились уложиться в срок. Радио-телетайп на Землю действовал непрерывно, посылая десятки тысяч слов в день, и даже большой кусок бессмертной прозы был продиктован по звуковым каналам. Профессор Уильямс, наш астроном, человек с практическим складом ума, зашел ко мне однажды с решением моей главной проблемы. "Капитан," сказал он, рискованно балансируя на моем расшатанном столе, который я использовал для работы в надувном доме, "нет ли технических причин, по которым мы должны отправиться на Землю первыми?" "Нет," сказал я, "дело единственно в славе, фортуне и стремлении увидеть снова свои семьи. Признаю, что это не технические причины. Мы могли бы остаться здесь еще на год, если Земля будет продолжать снабжать нас. Однако, если ты хочешь предложить именно это, я с превеликим удовольствием тебя придушу." "Нет, не так плохо. Основная часть людей вернется назад, остающаяся группа может последовать за ними самое позднее через две или три недели. Им достанется честь за самопожертвование, терпение и такую добродетель." "Которые будут плохой компенсацией за то, чтобы быть дома вторыми." "Правильно - нам нужно еще что-нибудь, чтобы повысить ее ценность. Немного материального вознаграждения." "Согласен. Что ты предлагаешь?" Уильямс показал на календарь, висящий на стене напротив меня, между двух красоток, которых мы стащили на Годдарде. Продолжительность нашего пребывания указывалась днем, перечеркнутым красными чернилами; большой вопросительный знак на последнем двухнедельном отрезке показывал время, когда первый корабль отправится на Землю. "Вот вам ответ," сказал он. "Если мы отправимся назад вот здесь, понимаете, что произойдет? Давайте я расскажу вам." Он рассказал и я пнул себя за то, что не подумал об этом первым. На следующий день я объяснил мое решение Ванденбургу и Краснину. "Мы остаемся и сделаем здесь уборку," сказал я. "Это просто здравый смысл. Годдард больше нашего судна и может взять дополнительно четверых, а мы только двоих, да и то будет тесно. Если вы стартуете первым, Ван, меньше людей зачахнут из-за того, что останутся дольше необходимого." "Это очень великодушно с вашей стороны," отвечал Ванденбург. "Не хочу скрывать, что мы будем счастливы отправиться домой. И это логично, я признаю, теперь, когда Циолковский не действует. Однако, это кажется большой жертвой для вашей группы и мне не хочется иметь перед вами преимущество." Я энергично махнул рукой. "Не думайте об этом," ответил я. "Вы, парни, еще не успеете схватить всю славу, как мы вернемся и возьмем свою часть. Кроме того, мы посмотрим отсюда на ваше возвращение на Землю." Краснин смотрел на меня с задумчивым выражением и я почувствовал, что мне трудно ответить на его пристальный взгляд. "Ненавижу быть циником," сказал он, "но знаю, что возникают маленькие подозрения, когда кто-то дает большую фору без хороших причин. И откровенно, я не думаю, что причин, о которых вы говорили, достаточно. У вас должно быть что-то еще в вашем рукаве, не так ли?" "О, ну хорошо," сказал я. "Я надеялся на ваше доверие, но вижу, нет пользы пытаться убедить кого-нибудь в чистоте моих мотивов. У меня есть причина, и вы тоже можете узнать ее. Но пожалуйста, не говорите о ней всем вокруг; мне не хочется у людей на Земле разрушать иллюзии. Они все еще думают о нас как о благородных и героических искателях знаний; давайте так все и оставим ради всех нас." Затем я вытащил календарь и объяснил Ванденбургу и Краснину то, что уже объяснил мне Уильямс. Они слушали сначала со скептицизмом, затем с сочувствием. "Я и не знал, что это так плохо," сказал наконец Ванденбург. "Американцам этого не понять," сказал я грустно. "Во всяком случае, этот способ существует уже пол-столетия и ничего лучшего нет. Так вы согласны с моим предложением?" "Конечно. Это нам подходит. Пока готовится следующая экспедиция, Луна ваша." Я вспомнил эту фразу две недели спустя, когда наблюдал за Годдардом, рвущимся в небо к далекой, манящей Земле. Стало одиноко теперь, когда американцы и все русские, кроме двух, улетели. Мы завидовали им и приему, который они получили, и с ревностью смотрели по ТВ их триумфальное шествие по Москве и Нью-Йорку. Затем мы вернулись к работе и нашему времяпрепровождению на досуге. Когда мы чувствовали депрессию, мы производили небольшое суммирование на кусочке бумаги и немедленно восстанавливали свою бодрость. Красные пометки ставились в календаре, когда заканчивался короткий земной день - день, который имел мало связи с медленным циклом лунного времени. Наконец, мы были готовы; все приборы собраны, все пробы и образцы надежно размещены на корабле. Двигатели вернулись к жизни, дав нам на мгновение ощущение веса, который мы почувствуем, вернувшись на Землю. Под нами расстилался ковер лунного ландшафта, который мы узнали так хорошо, что почувствовали мягкое сожаление; через считанные секунды уже нельзя было увидеть ни одного признака строений и инструментов, которые нами так трудолюбиво воздвигались и которые будут использованы будущими исследователями. Путешествие домой началось. Мы возвращались на Землю в дискомфорте, но без происшествий, около Космической Станции Три присоединились к уже полуразобранному Годдарду и были быстро доставлены вниз, в мир, который покинули семь месяцев назад. Семь месяцев: это, как указал Уильямс, была очень важная цифра. Мы пробыли на Луне больше половины финансового года - и для всех нас это был самый доходный год за всю нашу жизнь. Рано или поздно, я полагаю, эта межпланетная лазейка будет заткнута; департамент внутренних налогов все еще находится в арьергарде борьбы с такими действиями, и мы аккуратно защищены Секцией 57, параграф 8 Главы о доходных действиях 1972 г. Мы написали свои книги и статьи на Луне - и до тех пор, пока лунное правительство не введет взимание подоходного налога, мы будем класть в карман каждый пенни. А если правила, в конце концов, обернутся против нас - ладно, ведь есть еще Марс.... Last-modified: Sun, 22 Oct 2000 15:18:33 GMT * * * Артур Кларк. Движущая сила Перевод В. Голанта Источник: А.Кларк, Космическая одиссея 2001 года. Сборник науч.-фант. произведений. М., "Мир", 1970. OCR & Spellcheck: Aslan Frunze Мы обсуждали сенсационный процесс, слушавшийся в Олд Бэйли, когда Гарри Первис, который обладал прямо-таки невероятной способностью повернуть разговор в желательном ему направлении, обронил как бы невзначай: - Помню, мне довелось однажды выступать в качестве эксперта-свидетеля в довольно интересном деле. - Только свидетеля? - подзадорил его Дрю, ловко наполнив пивом "Бэсс" две кружки одновременно. - Да... Сложное было дело. Оно слушалось в начале войны, когда ожидалось вторжение. Только поэтому вы ничего не знали о нем в то время. - С чего это вы взяли, что мы о нем не слышали? - с подозрением спросил Чарли Уиллис. Гарри явно заметал следы. Поймать его на этом удавалось нечасто. Qui s'excuse s'accuse[1]*, подумал я и решил посмотреть, как он вывернется. - Дело было весьма необычным, - ответил он с достоинством, - и вы, конечно, помнили бы о нем, если бы хоть одним глазом заглянули в судебный отчет. Мое имя склонялось в этой связи достаточно часто. Случай, о котором идет речь, произошел в отдаленной части Корнуэлла, а герой его принадлежал к представителям редкой породы полоумных ученых. Лучший экземпляр этой породы, какой мне доводилось видеть. Возможно, впрочем, что такая характеристика не совсем справедлива, - поспешно поправился Первис. - Просто Гомер Фергюсон был несколько эксцентричен, и за ним водились маленькие слабости: к примеру, для ловли мышей он держал в доме удава, а в комнатах всегда ходил босой. Но он был так богат, что все старались не замечать подобных мелочей. Гомер - незаурядный ученый, компетентный в различных областях. Когда-то давно он окончил Эдинбургский университет, но никогда в жизни по-настоящему не работал - немудрено с такой кучей денег. Он купил у пастора старый дом неподалеку от Ньюкея и развлекался тем, что придумывал разные разности. За последние сорок лет он изобрел телевидение, шариковую ручку, реактивный двигатель и кое-какие другие безделушки. Ему, однако, и в голову не приходило заботиться о патентах, и все изобретения числятся за другими. Это его мало тревожило, ибо он отличался необыкновенной щедростью во всем, что не касалось трат. Первис, оказывается, приходился ему дальним родственником по каким-то сложным линиям, одним из немногих еще здравствующих. Поэтому, когда однажды от Гомера пришла телеграмма, взывающая о немедленной помощи, он, разумеется, незамедлительно откликнулся на зов. Никто не знал толком, сколько у Гомера денег и что он собирается с ними делать. Но Гарри полагал, что шансов у него не меньше, чем у любого другого претендента на наследство, и не желал их терять. Не без трудностей он добрался до Корнуэлла и явился в дом священника. Едва ступив за калитку, он увидел, что стряслось. Дядюшка Гомер (он, собственно, не был дядей в строгом смысле этого слова, но сколько Гарри себя помнил, его всегда называли так) ставил свои опыты в сарае рядом с домом. Теперь сарай стоял без крыши и окон и из него несло отвратительной вонью. Тут, несомненно, не обошлось без взрыва, и Гарри пришло в голову (конечно, без всякой задней мысли), что дядюшка, возможно, тяжело ранен и нуждается в советчике для составления нового завещания. Однако от этих иллюзии не осталось и Следа, как только старик - на вид идеальное воплощение здоровья (если не считать нескольких заплаток пластыря на лице) - открыл дверь. - Хорошо, что ты приехал так быстро, - прогудел он. Встреча с Гарри, видимо, доставила ему искреннее удовольствие. Но он тут же нахмурился. - Понимаешь, мой мальчик, я попал в пренеприятную историю, и мне нужна твоя помощь. Завтра в местном суде будет слушаться мое дело. Гарри был потрясен. Дядюшка Гомер всегда казался ему законопослушным гражданином, настолько законопослушным, насколько им мог быть автомобилист тех времен, когда бензин в Англии отпускался по карточкам. Что, если дело связано с черным рынком, как это часто случалось в те годы? Гарри не представлял себе, чем бы он мог ему помочь. - Очень жаль, дядя. А что случилось? - Это длинная история. Пойдем в библиотеку - там поговорим. Библиотека Гомера Фергюсона занимала все западное крыло здания, давно нуждавшегося в ремонте. Гарри подозревал, что в стропилах чердака гнездились летучие мыши, но так никогда и не удосужился проверить свое предположение. Гомер расчистил местечко на столе, попросту сбросив книги на пол, а затем свистнул три раза кряду. Где-то сработало реле, приводимое в действие звуком, и из невидимого динамика раздался мрачный голос, говоривший с корнуэлльским акцентом. - Да, мистер Фергюсон? - Майда, пришлите мне бутылочку того виски. В ответ Майда негодующе фыркнула. Но через мгновение раздался грохот и треск, библиотечные полки раздвинулись, и в стене показался ленточный конвейер. - Майду никакими силами не заставить зайти в библиотеку, - пожаловался Гомер, беря поднос с бутылкой. - Она боится Боанерджеса, хотя бедняга удав совершенно неопасен. Гарри почувствовал прилив симпатии к невидимой Майде. Все шесть футов Боанерджеса обвивались вокруг шкафа с "Британской энциклопедией", и вздутие где-то в центре этих шести футов недвусмысленно свидетельствовало о том, что удав недавно плотно пообедал. - Как ты находишь виски? - спросил Гомер после того, как Гарри произвел дегустацию и чуть не задохнулся. - Да оно... не знаю, что и сказать. Оно... кхе... довольно крепкое. Никогда не думал, чтоб шотландское... - Э, да не обращай внимания на этикетку. Эта Марка не имеет никакого отношения к Шотландии. В том-то и беда. Я сварганил его здесь. - Дядя! - Да, я знаю, это противозаконно, и все такое. Ерунда! В наши дни хорошего виски не достать - все идет на экспорт. Вот я и подумал: будет только патриотично, если я сам стану изготовлять его для себя, чтобы поддержать компанию по выкачиванию долларов. Но акцизные чиновники рассуждают иначе. - Лучше расскажите мне эту историю с самого начала, - попросил Гарри. Его мрачная уверенность, что ему не удастся вытащить дядюшку из этого переплета, все крепла. Гомер всегда имел пристрастие к бутылочке, и нехватки военного времени сильно ему докучали. Кроме того (Гарри уже намекал на это), он не имел склонности швыряться деньгами и постоянно ворчал, что из-за налогов ему приходится платить за бутылку виски в несколько раз дороже, чем она действительно стоит. Окончательно убедившись, что достать виски все равно негде, он решил действовать на свой страх и риск. Принятию такого решения, вероятно, в немалой степени способствовали древние обычаи края, где он жил. Вот уже несколько веков Управление таможен и акцизов ведет непрерывную войну с корнуэлльскими рыбаками. Ходили слухи, что у прежнего владельца этого старинного дома был лучший в округе винный погреб (после епископского) и при этом он ни разу не заплатил ни пенни налога с его содержимого. Поэтому дядюшка Гомер чувствовал себя обязанным продолжить древнюю и благородную традицию. Несомненно, его вдохновлял также и дух чисто научного исследования. Он был убежден, что все эти разговоры о виски, которое надо выдерживать в течение семи лет в бочке из дубовой клепки, - самая настоящая чепуха. И не сомневался, что с помощью ультразвука и ультрафиолетовых лучей добьется большего эффекта. Несколько недель все шло хорошо. Но однажды поздно вечером произошла авария - из тех, что случаются и в лучших лабораториях. Не успел дядюшка сообразить, что произошло, как оказался сидящим верхом на балке, а куски медного змеевика разбросало по всему участку, прилегающему к дому. Но и это бы еще полбеды. К несчастью, поблизости происходили учения отряда гражданской обороны. Услыхав взрыв, ополченцы со всех ног ринулись к сараю с автоматами системы "Стен" наизготове. Что, вторжение? Если да, то они с ним справятся в два счета. Бойцов несколько разочаровало то обстоятельство, что причиной переполоха оказался всего лишь дядюшка. Но в округе все давно привыкли к его опытам и нисколько не удивились происшедшему. На беду дяди лейтенант, командовавший отрядом, оказался местным акцизным чиновником. Зрелище, представшее его глазам, не нуждалось в объяснении: превосходно развитое обоняние мгновенно поведало ему обо всем. - И вот завтра, - сказал дядя Гомер с видом мальчугана, попавшегося на хищении сладостей, - я должен предстать перед местным судом по обвинению в незаконном владении самогонным аппаратом. - Я полагаю, что делом должна была бы заняться выездная сессия присяжных, а не местный административный суд, - возразил Гарри. - Мы здесь у себя, и поступаем так, как считаем нужным, - не без гордости ответил Гомер. Вскоре Гарри убедился в справедливости его слов. Этой ночью, они почти не спали. Гомер рассказал о том, какой линии защиты намерен придерживаться, отверг все возражения Гарри и поспешно собрал аппарат, который намеревался представить суду. - На суд такого состава обычно производят сильное впечатление эксперты, - пояснил он. - Хорошо бы рискнуть и заявить, что ты - представитель военного министерства. Но они всегда смогут проверить. Поэтому мы просто скажем правду - я имею в виду твое видное положение в науке. - Благодарю, - сказал Гарри. - Но что, если мое начальство узнает, чем я тут занимаюсь? - Ну и что же? Ты ведь выступишь только от собственного имени. Это твое частное дело. - Да уж, конечно, частное, - сказал Гарри. На следующий день они уселись в древний "остин", водрузили туда аппарат и поехали в деревню. Суд заседал в одном из классов местной школы. На какое-то мгновение Гарри показалось, что он перенесся на много лет назад и ему предстоит неприятное объяснение со старым директором. - Нам повезло, - прошептал Гомер, когда они втиснулись на указанные им неудобные сиденья. - Председательствует майор Фотерингем. Мой приятель. Гарри согласился, что это очень хорошо. Но в составе суда было еще двое заседателей, так что одного приятеля могло оказаться маловато. Оставалось надеяться не на протекцию, а на собственное красноречие. Классная комната была переполнена. Гарри удивился, что столько народу ухитрилось отлучиться с работы так надолго - судебные заседания редко бывают короткими. Но потом он сообразил, что дело должно было вызвать большой интерес, ибо, по крайней мере в довоенные времена, контрабанда являлась одним из основных занятий местных жителей. Впрочем, большой уверенности в том, что публика отнесется к обвиняемому с симпатией, у Гарри не было. Местные жители вполне могли рассматривать предпринимательскую деятельность дядюшки Гомера как нечестную конкуренцию. Но, с другой стороны, они, вероятно, из принципа одобряли любой способ натянуть нос акцизным. Секретарь огласил обвинительный акт, после чего суду были представлены вещественные доказательства. Они убедительно подтвердили виновность подсудимого. Куски медных трубок были торжественно осмотрены членами суда, и каждый из них, когда приходила его очередь, бросал суровый взгляд на дядюшку Гомера. Гарри пришел к выводу, что его шансы на гипотетическое наследство становятся все сомнительнее. После того как закончилось рассмотрение доказательств, майор Фотерингем повернулся к Гомеру. - Дело весьма серьезное, мистер Фергюсон. Надеюсь, вы сможете дать удовлетворительное объяснение. - Разумеется, могу, ваша честь, - ответил обвиняемый тоном оскорбленной невинности. Гарри с облегчением отметил довольное выражение, появившееся на лице его чести, и то, как нахмурился представитель Управления королевских таможен и акцизов. Впрочем, он быстро обрел привычную уверенность. - Желаете ли вы, чтобы суд назначил вам защитника? Я вижу, вы явились без адвоката. - Нет надобности. Дело основано на столь очевидном недоразумении, что его можно решить без всяких сложностей. Мне бы не хотелось вовлекать обвинение в лишние расходы по уплате судебных издержек. Эта фронтальная атака вызвала оживление в составе суда и краску на лице таможенника. Пожалуй, он начал терять свою самоуверенность. Если Фергюсон так убежден, что судебные издержки лягут на казну, значит, дела его совсем не плохи. Остается надеяться, что он просто блефует... Гомер подождал, когда в зале стихло легкое волнение, чтобы тут же вызвать бурю. - Я пригласил ученого эксперта, который объяснит вам, что именно произошло в доме священника. Учитывая характер доказательств, я прошу из соображений безопасности, чтобы дело слушалось in camera[2]*. - Вы хотите, чтобы я распорядился очистить зал? - недоверчиво переспросил председатель. - Боюсь, что да, сэр. Мой коллега, доктор Первис, полагает, что чем меньше народу будет знать об этом деле, тем лучше. Надеюсь, что, выслушав его заключение, вы с ним согласитесь. Очень жаль, если мне будет позволено так выразиться, что оно привлекло столько внимания. Я опасаюсь, что в результате этого некоторые, гм... секретные данные могут достигнуть ушей... нежелательных лиц. И Гомер метнул гневный взгляд на таможенного чиновника, который смущенно заерзал на месте. - Что ж, пусть будет так, - сказал майор Фотерингем. - Все это чрезвычайно необычно, но ведь мы и живем в необычные времена. Господин секретарь, потрудитесь очистить зал. Приказ был выполнен, хотя вызвал суматоху и ропот публики. Обвинение заявило протест, решительно отклоненный судом. Затем, сопровождаемый любопытными взглядами немногих оставшихся в зале, Гарри Первис снял чехол с аппарата, с трудом извлеченного из малолитражного "остина". Представив суду документы, удостоверяющие его научную квалификацию, Гарри занял место для свидетелей. - Я хочу сообщить суду, ваша честь, что исследования, которые я веду, касаются взрывчатых веществ, и именно поэтому я знаком с работами обвиняемого. Первая часть его заявления полностью соответствовала истине. К сожалению, первая и последняя. Потому что обо всем, о чем далее говорил Гарри, этого никак нельзя было сказать. - Вы имеете в виду бомбы и все такое? - Именно, но, разумеется, в самом широком смысле. Вы, конечно, понимаете, что мы неустанно бьемся над созданием новых и более эффективных взрывчатых веществ. Кроме того, государственные исследовательские институты, да и вообще академический мир всемерно заинтересованы в заимствовании плодотворных идей из внешних источников. И вот совсем недавно дя... гм... мистер Фергюсон любезно представил нам свои соображения относительно создания взрывчатого вещества совершенно нового типа. И что самое интересное - он предложил использовать в качестве взрывчатки невзрывчатые вещества, вроде сахара, крахмала и т. п. - Что? - спросил председатель. - Взрывчатка из невзрывчатых веществ? Глупости! Гарри снисходительно улыбнулся. - Понимаю, сэр, с первого взгляда это действительно кажется невероятным. Но, как и большинство великих идей, предложение гениально просто. Боюсь, однако, что мне придется прибегнуть к кое-каким пояснениям. Члены суда слушали очень внимательно, но несколько настороженно. Гарри заподозрил, что им уже приходилось иметь дело с экспертами. Он подошел к столу, стоявшему посреди классной комнаты и уставленному колбами, бутылями с жидкостями, трубками. - Надеюсь, мистер Первис, - нервно сказал председатель, - что вы не собираетесь ставить здесь опасные опыты? - Разумеется, нет, сэр. Я только продемонстрирую несколько общих научных положений. Хотел бы еще раз напомнить, сколь важно, чтобы все услышанное и увиденное вами не вышло за пределы этих стен. Он сделал многозначительную паузу, дабы произвести на всех должное впечатление. - Мистер Фергюсон, - начал он, - намерен использовать одну из основных сил природы. Это сила, которой подчинено все живое, сила, благодаря которой живете и вы, джентльмены, хотя, возможно, никогда о ней не слыхали. Он приблизился к колбам и бутылям. - Приходилось ли вам когда-нибудь задумываться над тем, - спросил он, - как умудряются соки дерева подняться до его высокой кроны? Требуется затратить немало энергии, чтобы поднять жидкость на высоту в сто, а то и более трехсот футов над землей. Откуда берется эта энергия? Сейчас я вам это продемонстрирую. Перед вами прочный сосуд, разделенный проницаемой перегородкой. По одну сторону перегородки налита чистая вода, по другую - насыщенный раствор сахара... ну, и некоторых других веществ, которые я не намерен называть. В этих условиях создается давление, именуемое осмотическим. Чистая вода стремится проникнуть через перегородку, как будто ей обязательно нужно разбавить раствор в другой половине сосуда. Сейчас я закупорил сосуд. Прошу вас обратить внимание на манометр справа. Вы видите, что стрелка ползет вверх. Это и есть осмотическое давление. Та же сила действует внутри всех клеток нашего тела, обусловливая в них движение жидкостей. Это она гонит сок вверх по стволу дерева - от корней до самых верхних веточек. Эта могучая сила действует повсеместно. Но мистер Фергюсон - первый, кто попытался покорить ее, и в этом его великая заслуга. Гарри вновь прибег к эффектной паузе и оглядел присутствующих. - Мистер Фергюсон, - возгласил он, - осуществил попытку создать осмотическую бомбу. Смысл этих слов не сразу дошел до судей. Затем майор Фотерингем перегнулся через стол и приглушенным голосом спросил: - Неужели ему удалось изготовить такую бомбу и она взорвалась в его мастерской? - Именно так, ваша честь. Приятно, я сказал бы даже чрезвычайно приятно, выступать перед столь прозорливым составом суда. Труды мистера Фергюсона увенчались успехом. Он как раз собирался сообщить нам о своем изобретении, когда в силу случайной оплошности предохранительное устройство бомбы не сработало. Последствия вам известны. Полагаю, что никаких иных доказательств мощи этого оружия не требуется. Значение же его становится очевидным, если вспомнить, что растворы, используемые нашим славным ученым-патриотом, состоят из самых обычных химических веществ. Майор Фотерингем несколько растерянно повернулся к юристу, поддерживавшему обвинение. - Мистер Уайтинг, - сказал он, - есть ли у вас вопросы к свидетелю? - Разумеется, есть, ваша честь. Никогда не слышал такой смехотворной... - Прошу вас ограничиться вопросами по существу дела. - Прекрасно, ваша честь. Могу ли я спросить свидетеля, чем он объяснит наличие в воздухе большого количества паров алкоголя сразу же после взрыва? - Сомневаюсь, чтобы нос таможенника можно было назвать прибором, способным произвести точный количественный анализ. Однако я подтверждаю, что известное количество таких паров действительно образовалось. Упомянутый мною раствор содержит около 25 процентов спирта, что ограничивает подвижность неорганических ионов и вызывает повышение осмотического давления. Подобного эффекта и следовало добиваться. Произнося эту речь, Гарри с удовлетворением подумал: "Так, противник хоть ненадолго, но задержан!" Он оказался прав. Прошло несколько минут, прежде чем последовал второй вопрос. Представитель обвинения потряс в воздухе обломками медных трубок. - А какова же функция вот этого? - спросил он, стараясь придать голосу самый саркастический тон. Но Гарри никак не отреагировал на него. - Трубки, ведущие к манометрам, - ответил он без промедления. По лицам членов суда было заметно, что все эти высокие материи уже превзошли пределы их понимания. Этого и добивался Гарри. Но у обвинения был еще один камень за пазухой. Акцизный чиновник и его проницательный юрист принялись о чем-то шептаться. Гарри с беспокойством взглянул на дядюшку Гомера, который пожал плечами, словно хотел сказать: "А я-то тут при чем!" Юрист таможенного управления поспешно приподнялся. - Я прошу разрешения представить суду дополнительные доказательства. - И он положил на стол пакет в коричневой бумаге. - Разве это не противоречит процессуальным требованиям, ваша честь? - запротестовал Гарри. - Все вещественные доказательства вины моего коллеги следовало представить заранее. - Беру ходатайство обратно, - мгновенно сдался юрист. - Будем считать, что представляемое вещественное доказательство не имеет отношения к данному делу. Оно послужит материалом для другого процесса. Он сделал зловещую паузу, чтобы значение этих слов было усвоено присутствующими. - Тем не менее, если мистер Фергюсон согласен ответить на наш вопрос сейчас, все сомнения могут быть развеяны немедленно. Было очевидно, что оратор менее всего хотел или ожидал получить подобное объяснение. Он сорвал коричневую обертку, и все увидели три бутылки виски знаменитой марки. - Ха, - сказал дядюшка Гомер, - а я-то недоумевал... - Мистер Фергюсон, - прервал его председатель суда. - Разъясняю, что вы вправе не давать показаний, если у вас нет достаточных побуждений. Гарри Первис с благодарностью посмотрел на майора Фотерингема. Он сразу сообразил, что произошло. Копаясь в руинах лаборатории, обвинение обнаружило несколько бутылок самогона. Действия эти были, вероятно, незаконны, ибо производились без предъявления ордера на обыск, поэтому, очевидно, они и не представили эту улику заранее. Ведь поначалу дело казалось и без того достаточно ясным. Теперь же оно казалось и того яснее... - Эти бутылки, - сказал представитель казны, - не содержат напитка, указанного на этикетке. Они, несомненно, употреблены как удобные вместилища для - скажем так - химических растворов, используемых обвиняемым. Тут он с неприязнью поглядел на Гарри Первиса. - Мы подвергли растворы анализу и получили в высшей степени интересные результаты. Помимо необычайно высокого содержания спирта, то, что находится в этих бутылках, практически неотличимо от... Ему так и не довелось закончить свою непрошенную и, конечно, нежелательную хвалу мастерству дядюшки Гомера. Ибо в этот момент Гарри Первис услышал пронзительный, зловещий свист. Сначала он подумал, что на их головы летит бомба, но тут же сообразил, что тревога не объявлялась и предупреждения о воздушном налете не было. Затем он разобрал, что свист возник где-то поблизости - ну конечно же, на столе, стоявшем посреди комнаты. - В укрытие! - не своим голосом скомандовал он. Суд выполнил приказание со скоростью, совершенно не свойственной британскому правосудию. Все трое членов суда исчезли под помостом, на котором стояла учительская кафедра. Те же, кто находился в самом классе, кинулись на пол или залезли под парты. Какое-то время все оставалось по-прежнему тихо, и взволнованный Гарри решил было, что объявил ложную тревогу. Затем раздался глухой взрыв и звон бьющегося стекла, а в классе запахло как на винокуренном заводе после налета немецкой авиации. Присутствующие неторопливо вылезли из своих укрытий. Осмотическая бомба постояла за себя. И - что было самым важным - полностью уничтожила вещественные доказательства, предъявленные обвинением. Судьи неохотно прекратили дело. Они не без основания чувствовали, что их достоинство подверглось унижению. К тому же по возвращении домой всем им предстояли неприятные объяснения - от них разило как из бочки. И хотя секретарь суда поспешил распахнуть окна (как ни странно, все окна уцелели), алкогольные пары упорно не желали рассеиваться. Выбирая мелкие осколки из своих волос, Гарри Первис подумал, что завтра в классе ученики будут несколько навеселе. Майор Фотерингем и впрямь оказался свойским парнем. Гарри услышал, как он сказал Гомеру, покидая разгромленное помещение: - Послушайте, Фергюсон, пройдут столетия, прежде чем мы получим бутылки с горючей смесью, обещанные военным министерством. Почему бы вам не изготовить несколько этих ваших бомб для отряда гражданской обороны? Если они и не подорвут танка, то по крайней мере напрочь укатают экипаж и лишат его способности вести боевые действия. - Я обязательно займусь этим, - ответил дядюшка Гомер, сам несколько ошарашенный ходом событий. Впрочем, пока они ехали назад, к дому священника, по узким, извилистым дорогам, тянувшимся вдоль высоких стен из дикого камня, он полностью оправился. - Надеюсь, дядя, - заметил Гарри, когда они выбрались на сравнительно ровный участок пути и можно было, не опасаясь за свою жизнь, поговорить с водителем, - что вы не собираетесь восстанавливать самогонный аппарат. Учтите: теперь они будут следить за вами, как ястребы, и второй раз вам от них не отвертеться. Дядюшка ответил мрачно и не по существу: - Проклятые тормоза! А ведь только перед войной я приводил их в порядок. - Эй! - вскричал Гарри. - Осторожно! Но было уже поздно. Они вырвались к перекрестку, где был повешен совершенно новый "кирпич". Дядюшка изо всех сил нажал на тормоза. Сначала ничего не произошло. Но затем левые колеса остановились, в то время как правые продолжали бодро крутиться. Машина сделала поворот кругом, к счастью, не перевернулась и влетела в кювет. Гарри укоризненно посмотрел на дядюшку и уже подбирал подходящие к случаю выражения, когда с боковой дорожки выехал мотоцикл. Да, денек все же выдался злополучный. Местный полицейский сержант с утра сидел в засаде у нового знака и ловил автомобилистов. Он отвел мотоцикл к обочине и сунул голову внутрь "остина". - У вас все в порядке, мистер Фергюсон? - осведомился он. Но тут нос его сморщился, брови нахмурились, и он стал похож на Юпитера, собирающегося поразить смертного ударом молнии. - Нет, так дело не пойдет, - решительно сказал он. - Придется привлечь вас к суду. Водить машину под влиянием... очень серьезное нарушение. - Но я весь день и капли в рот не брал! - запротестовал дядюшка, размахивая перед носом сержанта рукавом, от которого так и несло спиртом. - Так я этому и поверил! - фыркнул рассерженный полицейский, вытаскивая записную книжку. - Боюсь, что вам все-таки придется последовать за мной в участок. Ваш приятель в состоянии вести машину? Гарри Первис ответил не сразу. Он был занят тем, что бился головой о приборную доску... - Итак, - спросили мы у Гарри, - что же они сделали с вашим дядей? - О, его оштрафовали на пять фунтов и лишили прав за вождение машины в нетрезвом виде. К сожалению, в суде председательствовал уже не майор Фотерингем. Зато оба заседателя были прежние. Вероятно, они сочли, что даже если он на сей раз и в самом деле ни в чем не виноват, все равно - всему есть предел. - А достались вам после него какие-нибудь капиталы? - Черта с два! Он, разумеется, меня очень благодарил и обещал не забыть в завещании. Но, как вы думаете, чем он занимался, когда я виделся с ним в последний раз? Пытался создать эликсир жизни. При мысли о вопиющей несправедливости всего сущего Гарри вздохнул. - Иногда, - сказал он мрачно, - я опасаюсь, что дяде удалось сварганить свое снадобье. Врачи говорят, что более здорового семидесятилетнего мужчины они не видывали. Так что на мою долю, кроме забавных впечатлений и тяжкого похмелья, не выпало ничего. - Похмелья? - переспросил Чарли Уиллис. - Вот именно, - ответил Гарри и в его взгляде мелькнул отблеск далеких воспоминаний. - Дело в том, что акцизный чиновник добрался не до всех вещественных доказательств. Нам пришлось... гм... уничтожить остальные, на что ушла почти целая неделя. За это время мы сделали немало ценнейших открытий, но, убей меня бог, если я помню, каких. 1 * Кто оправдывается, тот сам себя обвиняет (франц.). 2 * В закрытом судебном заседании (лат.).--Прим. перев. Last-modified: Sun, 22 Oct 2000 15:10:48 GMT * * * Артур Кларк. Песни далекой Земли (c) Copyright Arthur C Clarke, 1958 (c) Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1997 Из сборника: Arthur C Clarke. "The other side of the sky.", 1958 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. Лора ждала под пальмами, поглядывая на море. Лодка Клайда уже виднелась как крохотная метка на далеком горизонте - только трещинка, разделяющая море и небо. Минута за минутой она увеличивалась в размерах, пока не отделилась от лишенного деталей голубого шара, который обозначал мир. Теперь она могла видеть Клайда, стоявшего на носу судна неподвижно как статуя, обвив рукой мачту, в то время как его глаза искали ее среди теней. "Где ты, Лора?" монотонно вопрошал его голос из радио-браслета, который он дал ей, когда они обручились. "Иди и помоги мне - мы должны отвезти домой хороший улов." Так! сказала себе Лора, вот почему он просил меня поспешить на берег. Просто чтобы наказать Клайда и заставить его немного побеспокоиться, она игнорировала его вызов, пока он не повторил его дюжину раз. И даже тогда она не стала нажимать кнопку "Передача" красивого, жемчужно-золотого браслета, а медленно появилась из тени огромного дерева и спустилась по наклонному берегу. Клайд посмотрел на нее с укоризной, но наградил удовлетворенным поцелуем, когда вышел на берег и вытащил лодку. Затем они вместе стали выгружать улов, вычерпывая большую и маленькую рыбу из обоих корпусов катамарана. Лора воротила нос, но помогала старательно, пока ожидающий пескоход не был нагружен доверху жертвами мастерства Клайда. Это была хорошая добыча; когда Лора выйдет за Клайда, гордо сказала она себе, она никогда не будет голодать. Неуклюжие, панцирные существа в море их юной планеты не были настоящей рыбой; должно пройти еще сто миллионов лет, прежде чем природа подарит им чешую. Но они были достаточно хороши для еды и первые колонисты дали им названия, которые, как и многие другие традиции, они принесли с незабвенной Земли. "Вот это да!" бормотал Клайд, заталкивая хорошую имитацию лосося в сверкающую кучу. "Сети я поправлю позже - поехали!" С трудом найдя подножку, Лора запрыгнула на пескоход позади него. Гибкие валы момент буксовали в песке, затем начали схватывать. Клайд, Лора и сотня фунтов собранной рыбы начали подъем по волнистому пляжу. Они проделали половину своего короткого путешествия, когда простой, беззаботный мир, который они знали всю свою юную жизнь, внезапно пришел к своему концу. Знак этого был написан на небе, где будто бы гигантская рука прочертила куском мела полосу по голубому своду небес. Клайд и Лора видели, как сверкающий туманный след начал расплываться по краям, исчезая в клочьях облаков. Теперь они услышали падающий сверху, с многомильной высоты, звук, которого их мир не знал уже целые поколения. Инстинктивно они схватили друг друга за руки, смотрели на снежно-белый след поперек неба и слышали тонкий визг, доносящийся от границы космоса. Опускающийся корабль уже исчез за горизонтом, когда они обернулись друг к другу и выдохнули, почти одновременно, магическое слово: "Земля!" После трехсот лет молчания родной мир еще раз коснулся Талассы.... Зачем? Спрашивала себя Лора, когда прошел долгий момент возбуждения, и визг рвущегося воздуха превратился в эхо с небес. Что произошло, если после стольких лет с могущественной Земли прибыл корабль в этот спокойный, очарованный мир? Здесь не было места для других колонистов, на этом единственном острове на покрытой водой планете, и Земля знала это достаточно хорошо. Ее автоматические разведывательные корабли составляли карты и зондировали Талассу из космоса пять столетий назад, в первые дни межзвездных исследований. Люди посылали экспедиции в межзвездные пучины, а их электронные слуги шли перед ними, исследуя миры чужих солнц и возвращаясь с запасом знаний, как пчелы, несущие мед в родительский улей. Такой разведчик и нашел Талассу, исключение среди миров, с единственным островом в безбрежном море. Когда-нибудь здесь родятся континенты, но сейчас это была новая планета, история которой еще не написана. Автоматической ракете понадобилось сто лет, чтобы вернуться домой и еще более ста лет собранные знания спали в памяти огромного компьютера, который собирал всю мудрость Земли. Первая волна колонизации не коснулась Талассы; было открыто много других, прибыльных миров - миров, не состоящих на девять десятых из воды. Наконец, пришли первые пионеры; только двенадцать миль от того места, где стояла Лора, было до того, где предки оставили первый след ноги на планете и объявили ее принадлежащей человечеству. Они выравнивали холмы, сажали растения, передвигали реки, строили города и фабрики и размножались, пока не достигли естественных пределов для своей земли. Со своей плодородной почвой, отсутствием сезонов и мягкой, полностью предсказуемой погодой, Таласса была миром, не способным причинить вред своим приемным детям. Пионерский дух продолжался, возможно, пару поколений, после чего колонисты пришли к согласию работать столько, сколько необходимо (но не больше), мечтали ностальгически о Земле и предоставили будущему заботиться о себе самому. Поселок был полон разговоров, когда Клайд и Лора прибыли туда. Новость о том, что корабль погасил свою бешеную скорость и теперь направляется сюда на небольшой высоте, очевидно ища места для посадки, уже распространилась сюда с северной части острова. "У них старые карты," сказал кто-то. "Десять к одному, что они приземлятся за холмами, там, где приземлилась первая экспедиция." Это была хорошая догадка, и в считанные минуты весь наличный транспорт двинулся от поселка по редко используемой дороге на запад. В качестве мэра такого важного культурного центра, как Палм Бей (население: 572; занятия: ловля рыбы, гидропоника; промышленность: нет), отец Лоры возглавлял процессию на своей официальной машине. Правда, многолетней давности краска на ней, возможно, немного поистерлась; одна надежда была, что визитеры не обратят внимания на случайные пятна голого металла. В остальном автомобиль считался довольно новым; Лора отчетливо помнила возбуждение, вызванное его появлением всего тринадцать лет назад. Небольшой караван различных машин, тракторов и даже пары мощных пескоходов перевалил за холмы и остановился около памятного знака с его простыми, но выразительными словами: МЕСТО ПОСАДКИ ПЕРВОЙ ЭКСПЕДИЦИИ НА ТАЛАССУ 1 ЯНВАРЯ, ГОД НОЛЬ (28 Мая год от РХ 2626) Первой экспедиции, повторила Лора про себя. Второй никогда не было - и вот она здесь.... Корабль появился так низко и бесшумно, что они заметили его только когда он был почти над их головами. Не было звука работающих двигателей - только короткий шелест листьев от струи воздуха, пронесшейся над деревьями. Затем стало еще тише, и Лоре показалось, что сияющий овоид, покоящийся на грунте, был большим серебряным яйцом, ожидающим высиживания, чтобы принести нечто новое и странное в спокойный мир Талассы. "Какой он маленький," прошептал кто-то позади нее. "Они не могли прилететь с Земли в такой штуке!" "Конечно, нет," ответил какой-то, неизбежный в таких случаях, самозваный эксперт. " Это только шлюпка - сам корабль в космосе. Помните, как первая экспедиция ... " "Шшш!" кто-то прервал его. "Они выходят!" Это произошло за одно биение сердца. Секунду назад корпус был цельным и гладким настолько, что глаз напрасно искал хоть какой-нибудь признак двери. А теперь, мгновением позже, появилась овальная дверь с коротким трапом, опустившимся на землю. Ничто не двигалось, но что-то происходило. Как это делалось, Лора не могла представить, но она приняла чудо без удивления. От корабля, прилетевшего с Земли, только и можно было ожидать таких чудес. В темном входном проеме появились фигуры; ни одного звука не раздалось из ожидающей толпы, когда визитеры медленно вышли и стояли, щурясь в ярком свете незнакомого солнца. Их было семеро - все мужчины - и они не выглядели супер-существами, как она ожидала. Они все были приблизительно среднего роста и имели тонкие, хорошо прорисованные черты, но были так бледны, что их кожа казалась совсем белой. Они казались, кроме того, обеспокоенными и неуверенными, что сильно озадачило Лору. Впервые ей показалось, что их посадка на Талассе могла быть непреднамеренной, и что визитеры были удивлены встретить здесь островитян, приветствующих их появление. Мэр Палм Бея, оказавшийся перед лицом величайшего момента своей карьеры, выступил вперед, чтобы произнести речь, над которой он начал бешено работать, как только автомобиль покинул поселок. За секунду перед тем, как открыть рот, внезапное сомнение поразило его и начисто вытерло из головы подготовленные слова. Все автоматически подразумевали, что корабль прибыл с Земли - но ведь это была только догадка. Это могли быть посланцы другой колонии, которых было по меньшей мере, дюжина и гораздо ближе, чем родительский дом. В панике не следуя протоколу, отец Лоры смог сказать только: "Мы приветствуем вас на Талассе. Вы с Земли - я полагаю?" Это "Я полагаю?" сделало мэра Фордиса бессмертным; пройдут столетия, пока кто-то обнаружит, что эта фраза была не совсем оригинальной. Из всей толпы только Лора не услышала утвердительного ответа, произнесенного на английском, который немного ускорился за столетия разделяющие их. В этот момент Лора впервые увидела Леона. Он вышел из корабля, спеша присоединиться к своим компаньонам на трапе. Может быть он делал какую-нибудь регулировку приборов; может быть - это казалось более вероятным - он сообщал о встрече на большой главный корабль, который висел над ними в космосе, далеко за пределами границ атмосферы. Какова бы ни была причина, с этого момента Лора видела только его. В первое же мгновение она поняла, что ее прежняя жизнь больше никогда не вернется. Это было что-то совсем новое, за пределами всего ее жизненного опыта, одинаково удивительное и тревожное. Причиной тревоги была ее любовь к Клайду; удивление и восторг вызывало новое и неизвестное, вошедшее в ее жизнь. Леон не был высок, как его компаньоны, но был скроен гораздо основательней и производил впечатление сильного и энергичного человека. Его глаза, очень темные и живые, были глубоко посажены, и черты его лица нельзя было назвать красивыми, но Лоре они показались тревожаще привлекательными. Это был человек, который видел то, что Лора не могла и вообразить - человек, который ходил по улицам Земли и видел ее сказочные города. Что он делал здесь, на одинокой Талассе и почему читалось напряжение и беспокойство в его ищущих глазах? Он уже взглянул на нее, но его пристальный взгляд не задержался на ней. Затем он повернулся, как будто что-то всплыло в его памяти, и в первый раз увидел Лору, и все, что ее окружало, как будто пробудилось для него. Их глаза встретились, преодолевая пропасть времени, пространства и опыта. Озабоченность исчезла из его глаз и напряженные морщины разгладились; он улыбнулся. Были уже сумерки, когда речи, банкеты, приемы, интервью были закончены. Леон очень устал, но его ум был слишком возбужден, чтобы позволить ему уснуть. После напряжения нескольких последних недель, когда он был разбужен сигналом тревоги и боролся вместе со своими коллегами за спасение корабля, трудно было осознать, что они, наконец, в безопасности. Какое невероятное счастье, что обитаемая планета оказалась так близко! Даже если им не удастся отремонтировать корабль и завершить двухвековой полет, который еще им предстоял, они, по крайней мере, могут остаться среди друзей. Никакое терпящее бедствие судно, на море или в космосе, не могло надеяться на большее. Ночь была прохладной и спокойной, в огне незнакомых звезд. Но здесь было и несколько старых друзей, хотя древний узор созвездий был безнадежно потерян. Здесь был могучий Ригель, не ослабевший за все световые годы, которые лучи должны были преодолеть, прежде чем достигли его глаз. А это, должно быть, гигант Канопус, почти в направлении их полета, но гораздо дальше, так что когда они достигнут своего нового дома, он будет казаться не ярче, чем в небе Земли. Леон тряхнул головой, чтобы стереть оцепенение, гипнотический образ бесконечности из своих мыслей. Забудь о звездах, сказал он себе; ты окажешься наедине с ними достаточно скоро. Обратись к этому маленькому миру, пока ты здесь, пусть это только частичка пыли на дороге между Землей, которую ты никогда больше не увидишь и целью твоего путешествия через две сотни лет от этого мгновения. Его друзья уже спали, усталые и довольные, как и должно быть. Скоро он присоединится к ним - как только беспокойный дух позволит ему. Но сначала, раз уж представился случай, он должен посмотреть что-нибудь в этом мире, в этом оазисе в пустыне космоса, населенном его соплеменниками. Он покинул длинный, одноэтажный гостевой дом, который готовился для них в такой спешке, и вышел на единственную улицу Палм Бея. Вокруг не было ни души, хотя из нескольких домов доносилась убаюкивающая музыка. Казалось, весь поселок решил лечь спать пораньше - возможно, исчерпав весь запас возбуждения и гостеприимства прошедшего дня. Это устраивало Леона, который хотел побыть один, пока беспокойные мысли не оставят его в покое. В тихой ночи стал слышен глухой шум моря и звук его шагов по пустынной улице. Под пальмами стало темно, когда свет поселка увял за его спиной, но меньшая из двух лун Талассы была высоко на юге и ее любопытное желтое сияние давало достаточно света для его прогулки. Он пересек узкую полосу деревьев и вышел на берег океана, покрывавшего почти всю планету. Вдоль кромки воды тянулась линия рыбацких лодок и Леон медленно пошел по направлению к ним, желая посмотреть, как мастера Талассы решили одну из самых старых человеческих проблем. Он одобрительно осмотрел тройные пластиковые корпуса лодок, силовые лебедки для подъема сетей, компактные двигатели, радио с антеннами, позволяющими определять направление. Эта почти примитивная, но совершенно адекватная простота глубоко тронула его; трудно было осознать огромный контраст с запутанной сложностью могучего корабля, висящего сейчас над его головой. На момент он дал увлечь себя фантазии; как было бы приятно забыть все годы тренировок и учебы и поменять жизнь инженера звездного корабля на мирное, безбедное существование рыбака! Им, наверное, нужен кто-нибудь, чтобы содержать в порядке их лодки, и, возможно, он мог бы предложить несколько усовершенствований.... Он отбросил прочь розовые мечты, не пытаясь проанализировать их очевидные недостатки, и пошел вдоль подвижной линии пены, где волны теряли свою последнюю силу, разбиваясь о берег. Под ногами были обломки новорожденной жизни юного океана - пустые раковины и существа, которые могли покрывать берега Земли миллиард лет назад. Здесь, например, были плотно закрученные спирали трилобитов, которые он видел раньше в некоторых музеях. Это хорошо: образцы, однажды послужившие ее намерениям, Природа повторяет бесконечно от мира к миру. Слабое желтое сияние быстро распространялось по восточной части неба; Леон увидел, что Селена, вторая луна, показала край своего диска из-за горизонта. С удивительной скоростью весь ее диск поднялся из моря, залив берег неожиданным светом. И в этой вспышке сияния Леон увидел, что он не один. В пятидесяти ярдах дальше по берегу, на одной из лодок сидела девушка. Она сидела к нему спиной и смотрела на море, по-видимому не подозревая о его присутствии. Леон заколебался, не желая нарушить ее одиночество и чувствуя неуверенность в такого рода делах. Казалось очень вероятным, что в такое время и в таком месте она кого-нибудь ждет; может быть, безопасней и тактичней тихонько повернуть в поселок. Он принял решение слишком поздно. Как будто пораженная потоком нового света, залившем берег, девушка оглянулась и увидела его. Она поднялась на ноги с неспешной грацией, не показывая ни тревоги, ни досады. Когда Леон смог увидеть ясно ее лицо в лунном свете, он был удивлен его удовлетворенным выражением. Лишь двенадцать часов назад Лора бы негодовала, если кто-нибудь предложил ей встретиться с совершенно чужим человеком здесь, на пустынном берегу, в час, когда весь остальной мир спал. Даже теперь она пыталась оправдать свое поведение, сказав себе, что чувствовала усталость, не могла заснуть и поэтому решила прогуляться. Но она знала в своем сердце, что это не было правдой; весь день ее преследовал образ юного инженера, чье имя и должность она ухитрилась узнать, не вызвав, как она надеялась, слишком большого любопытства ее друзей. Вовсе не было случайностью, что она увидела его выходящим из гостиного дома; она почти весь вечер смотрела с крыльца отцовской резиденции на другую сторону улицы. И уж определенно не случай, а детально и тщательно разработанный план привел ее на берег, как только она убедилась в направлении, которое выбрал Леон. Он подошел и остановился в дюжине шагов. (Узнал ли он ее? Понял ли он, что это не было случайностью? На мгновение храбрость почти покинула ее, но отступать было слишком поздно.) Затем он подарил ей улыбку, которая, казалось, осветила его лицо и показался ей еще моложе. "Хелло," сказал он. "Я не думал, что встречу кого-нибудь в это ночное время. Надеюсь, я не потревожил вас." "Конечно нет," ответила Лора, пытаясь сделать, насколько могла, свой голос ровным и лишенным эмоций. "Я с корабля, вы конечно знаете. Я подумал, что стоит посмотреть Талассу, пока я здесь." При последних словах внезапное изменение выражения пробежало по Лориному лицу; досада, которую увидел Леон, озадачила его, потому что для нее не было никаких причин. Затем его осенила внезапная догадка, он вспомнил, что уже видел эту девушку и понял, что она делает здесь. Это была девушка, которая улыбнулась ему, когда он выходил из корабля - нет, не так; он был единственный, кто улыбнулся ей.... Казалось, нечего было больше сказать. Они смотрели друг на друга через полосу песка, каждый удивляясь чуду, которое свело их вместе через необозримое время и пространство. Затем, как бы повинуясь бессознательно принятому соглашению, все еще без слов, они сели лицом друг к другу на борт одной из лодок. Это глупо, сказал себе Леон. Что я делаю здесь? Какое право имею я, странник, проходящий мимо их мира, касаться жизни этих людей? Я должен извиниться и покинуть эту девушку на берегу и это море, принадлежащее ей по праву рождения. Но он не ушел. Яркий диск Селены поднялся высоко над морем, когда он произнес, наконец: "Как вас зовут?" "Я Лора," ответила она с мягким акцентом островитянки, казавшимся таким милым, но иногда трудным для понимания. "А я Леон Карелл, помощник курсового инженера, Звездный корабль Магеллан." Она улыбнулась тому, как он представился, и в этот момент Леон понял, что она уже знала его имя. Неожиданная мысль поразила его; несколько минут назад он чувствовал себя смертельно усталым и хотел вернуться к своему запоздалому сну. Однако теперь он был совершенно бодр и уравновешен, как бывало в предвкушении нового и непредсказуемого приключения. Но следующее замечание Лоры было достаточно предсказуемо: "Как вам понравилась Таласса?" "Дайте мне время," попросил Леон. "Я видел только Палм Бей и ничего больше." "Вы будете здесь - долго?" Пауза была едва ощутима, но его ухо отметило ее. Это был вопрос, действительно имеющий значение. "Я не знаю точно," ответил он вполне честно. "Это зависит от того, сколько времени потребуется для ремонта." "Что у вас случилось?" "О, мы столкнулись с чем-то слишком большим для нашего метеорного экрана. И - бах! - это был его конец. Теперь мы должны сделать новый." "И вы думаете, что сможете сделать его здесь?" "Мы надеемся. Главной проблемой будет поднять около миллиона тонн воды на Магеллан. К счастью, я думаю, Таласса сможет нам ее дать." "Воды? Я не понимаю." "Ну, вы знаете, что звездные корабли движутся почти со скоростью света; даже в этом случае требуются годы, чтобы долететь до цели, так что мы должны находиться в состоянии анабиоза и доверять автоматам вести корабль." Лора кивнула. "Конечно - также и наши предки добрались сюда." "Скорость не доставляет проблем, если космос действительно пуст - но это не так. Звездный корабль сталкивается с тысячами атомов водорода, частичками пыли и иногда с большими фрагментами каждую секунду своего полета. При скорости, близкой к световой, эти удары космических обломков имеют огромную энергию и могут разрушить корабль. Поэтому мы несем щит в миле перед кораблем и позволяем разрушаться ему вместо корабля. В вашем мире существуют зонты?" "Отчего же, да," ответила Лора явно удивленная неуместным вопросом. "Тогда вы можете сравнить звездный корабль с человеком, идущим в ливень, прикрываясь зонтом. Дождь - это космическая пыль между звезд, и наш корабль будет в опасности, если потеряет зонт." "И вы сможете сделать новый из воды?" "Да; это лучший строительный материал во вселенной. Мы заморозим ее в виде ледяной горы, которая будет двигаться перед нами. Что может быть проще?" Лора не ответила; казалось, ее мысли потекли в другом направлении. Когда она заговорила, ее голос был так тих и задумчив, что Леон подался вперед, чтобы услышать ее в шуме набегающих волн: "И вы покинули Землю сто лет назад." "Сто четыре. Конечно, кажется, что прошло всего несколько недель с тех пор, как мы погрузились в глубокий сон, когда автопилот разбудил нас. Все колонисты все еще в анабиозе; они не будут знать, что произошло." "А вы скоро присоединитесь к ним снова и проспите ваш путь к звездам." Леон кивнул, избегая ее глаз. "Правильно. Посадка произойдет на несколько месяцев позже, но что это значит для путешествия в триста лет?" Лора показала на остров позади него, затем на безбрежное море, у края которого они стояли. "Странно думать, что ваши спящие друзья никогда не узнают ничего обо всем этом. Мне жалко их." "Да, только мы, пятьдесят или около того инженеров сохраним воспоминания о Талассе. Для остальных это будет не более чем запись столетней давности в вахтенном журнале." Он посмотрел на Лорино лицо и снова увидел печаль в ее глазах. "Почему вы так огорчились?" Она покачала головой не в силах ответить. Как можно выразить чувство одиночества, которое охватило ее при словах Леона? Жизнь людей, все их надежды и страхи были так малы перед невероятной огромностью того, чему они бросили вызов. Мысль о трехсотлетнем путешествии, завершенном только наполовину, заставила ее ум сжаться от ужаса. И еще - в ее венах текла кровь ранних пионеров, которые проделали тот же путь до Талассы столетие назад. Ночь потеряла свое очарование; Лора почувствовала вдруг страстное желание оказаться в своем доме с семьей, в маленькой комнате, где было все, чем она владела и где был мир, который она знала и любила. Холод космоса заморозил ее сердце; она жалела, что затеяла это сумасшедшее приключение. Это было время - больше чем время - расстаться. Когда она поднялась на ноги, то заметила, что они сидели на лодке Клайда и удивилась, какое бессознательное приглашение ума заставило выбрать именно ее из всего небольшого флота, протянувшегося вдоль берега. При мысли о Клайде ее охватила дрожь неуверенности и даже вины. Никогда в своей жизни, за исключением нескольких мимолетных мгновений, она не думала о других мужчинах, кроме него. Теперь она уже не могла претендовать на это. "Что случилось?" спросил Леон. "Вы замерзли?" Он протянул к ней руку и в первый раз их пальцы соприкоснулись и она автоматически ответила на пожатие. Но после мгновения контакта она, как испуганный зверек, отдернула руку. "Со мной все в порядке," ответила она почти сердито. "Уже поздно - я должна пойти домой. До свидания." Ее реакция была такой внезапной, что Леон поразился. Не сказал ли он чего-то, что могло обидеть ее? Она уже быстро уходила, когда он позвал ее: "Увижу ли я вас снова?" Если она и ответила, звук волн унес прочь ее голос. Он смотрел ей вслед, озадаченный и немного сердитый, не в первый раз в своей жизни удивляясь, как трудно иногда понять мысли женщины. Мгновение он подумал последовать за ней и повторить вопрос, но сердцем знал, что в этом нет нужды. С неизбежностью, с какой солнце поднимется завтра, они встретятся снова. Теперь в жизни острова доминировал гигант, висящий на высоте в тысячу миль в космосе. Перед восходом и после заката, когда на земле было темно, но далеко вверху еще струились лучи солнца, Магеллан был виден как сверкающая звезда, самый яркий объект на всем небе, не считая двух лун. Но даже когда он не был виден - теряясь в свете дня или в затмении тени Талассы - он все равно был в мыслях людей. Трудно было поверить, что только пятьдесят человек из экипажа звездолета бодрствовали и даже половина из них не была на Талассе в одно и тоже время. Казалось, они были везде, обычно небольшими группками по-двое или по-трое, быстро передвигаясь на таинственных машинах или на антигравитационных скутерах, которые висели в нескольких футах над землей и передвигались так бесшумно, что делали жизнь в поселке довольно опасной. Несмотря на массу настойчивых предложений, визитеры не принимали участия в культурной и социальной деятельности острова. Они объясняли вежливо, но твердо, что пока безопасность корабля не будет гарантирована, у них нет времени на другие интересы. Позднее обязательно, но не теперь.... Таласса должна была ждать со всем возможным терпением, пока земляне установят свои инструменты, произведут необходимый осмотр, просверлят глубокие шахты в скалах острова и откроют счет экспериментам, которые, казалось, не имеют связи с их проблемами. Иногда они проводили короткие совещания с учеными Талассы, но в основном действовали самостоятельно. Это было не потому, что они проявляли недружелюбие; они работали с таким упорством и интенсивностью, что едва замечали что-либо кругом. Прошло два дня после их первой встречи, прежде чем Лора смогла поговорить с Леоном. Она видела его иногда спешащим по поселку, с озабоченным и отсутствующим выражением на лице, и они могли только обменяться улыбками. Но и этого было достаточно, чтобы привести в смятение ее чувства, нарушить покой мыслей и равновесие их отношений с Клайдом. Так давно, как она могла вспомнить, он был частью ее жизни; у них были свои ссоры и разногласия, но никогда еще в ее сердце не было вызова. Через несколько месяцев они должны были пожениться - но теперь она не была уверена в этом или в чем-нибудь еще. "Страсть" было плохим словом, которое применяется только к другим. Но как еще можно объяснить ее стремление быть с человеком, который внезапно вошел в ее жизнь ниоткуда и должен снова исчезнуть через несколько дней или недель? Без сомнения, великолепие и романтизм его происхождения частично сыграли свою роль, но одного этого было мало. Были другие земляне, красивей Леона, но она смотрела на него одного и ее жизнь теперь была пустой, если его не было рядом. К концу первого дня только ее семья подозревала о ее чувствах; в конце второго каждый, мимо которого она проходила, дарил ее понимающей улыбкой. Невозможно было сохранить секрет в таком тесном и болтливом сообществе как Палм Бей и она знала, что лучше и не пытаться. Ее вторая встреча с Леоном была случайной - настолько, насколько могут быть случайными такие встречи. Она помогала отцу разбирать корреспонденцию и запросы, которые хлынули потоком с тех пор, как прибыли земляне, и пыталась сосредоточиться на своих заметках, когда дверь офиса открылась. Дверь открывалась так часто в последние несколько дней, что она и не поглядела на нее; ее младшей сестре было поручено принимать всех визитеров и беседовать с ними. Затем она услышала голос Леона; бумаги поплыли перед ее глазами, заметки стали казаться написанными на незнакомом языке. "Будьте добры, могу я увидеть мэра?" "Конечно, м-р -?" "Помощник инженера Карелл." "Пойду скажу ему. Не хотите ли присесть?" Леон устало направился к древнему креслу, которое было лучшим, что могла предложить приемная своим нечастым визитерам, и начал садиться, когда увидел, что Лора смотрит на него молча с другого конца комнаты. Наконец, он стряхнул свою усталость и снова встал. "Привет - я не знал, что вы работаете здесь." "Я живу здесь; мой отец мэр." Эта новость не особенно впечатлила Леона. Он подошел к столу и взял толстый том, который Лора просматривала в перерывах между ее секретарскими обязанностями. "История Земли," прочитал он, "от расцвета цивилизации до начала межзвездных полетов." И все в тысяче страниц! Жаль что она окончена триста лет тому назад. "Мы надеемся, что вы просветите нас. Много ли произошло с тех пор, как она была написана?" "Я полагаю, достаточно, чтобы заполнить пятьдесят библиотек. Но прежде чем покинуть вас, мы дадим возможность скопировать любые наши записи, так что ваши исторические книги станут устаревшими только на сто лет." Так они ходили вокруг да около, избегая говорить только о самом важном. Когда мы сможем встретиться снова? Лорины мысли безмолвно бились в ее голове, неспособные преодолеть барьер разговора. Действительно ли я нравлюсь ему, или он просто ведет вежливую беседу? Открылась внутренняя дверь и из своего офиса появился мэр с извинениями. "Сожалею, что заставил вас ждать, м-р Карелл, но на линии был президент - он прибудет после полудня. Что я могу для вас сделать?" Лора делала вид, что работает, но напечатала одно и тоже предложение восемь раз подряд, пока Леон объяснял послание от капитана Магеллана и не слишком поумнела, когда он закончил; оказывается, инженеры звездного корабля намерены возвести в головной части острова, в миле от поселка, некоторое оборудование и хотят быть уверены, что это не встретит возражений. "Конечно!" сказал мэр экспансивно, тоном ничего-не-будет-слишком-хорошо-для-гостей. "Начинайте - земля никому не принадлежит и там никто не живет. Что вы хотите сделать?" "Мы построим там гравитационный инвертор, и генератор должен быть укреплен в твердом основании. Возможно, будет небольшой шум, когда он начнет работать, но я не думаю, что он потревожит вас здесь в поселке. И разумеется, мы демонтируем оборудование, когда закончим." Лора любовалась отцом. Она прекрасно знала, что просьба Леона не имела особого значения для него, как и для нее, но никто бы не догадался об этом. "Превосходно - рад оказать любую посильную помощь. Не сообщите ли Капитану Голду, что президент прибудет в пять вечера? Я пошлю за ним свой автомобиль; прием в пять тридцать в зале приемов в поселке." Когда Леон поблагодарил и ушел, мэр Фордис подошел к своей дочери и забрал тонкую пачку корреспонденции, которую она не слишком аккуратно напечатала. "Мне кажется, он приятный молодой человек," сказал он, "но хорошая ли мысль так влюбиться в него?" "Я не знаю, что ты имеешь в виду." "Ну, Лора! Кроме прочего, я еще и твой отец и я не совсем ненаблюдателен." "Он" - всхлип - "ни капельки мне не интересен." "А ты ему интересна?" "Я не знаю. О, папа, я так несчастна!" Мэр Фордис не был храбрым человеком, так что оставалось сделать только одно. Он отдал ей свой платок и вернулся в офис. Наиболее трудной проблемой было то, что в ее жизни был Клайд и в этом ничто не могло помочь. Лора принадлежала ему - каждый это знал. Если бы его соперник был из другого поселка или из другой части Талассы, он знал бы точно, что нужно делать. Но законы гостеприимства и, кроме того, преклонение перед всем земным мешали вежливо попросить Леона переключить свое внимание на кого-нибудь другого. Это случилось не в первый раз, но никогда не причиняло особой тревоги. Наверное, это было оттого, что ростом Клайд был выше шести футов, пропорционально сложен и не имел ни капли лишнего жира в своей ста-девятнадцати-фунтовой фигуре. В течение долгих часов в море, когда не оставалось ничего, кроме как помечтать, Клайд мысленно проигрывал идею короткого и острого боя с Леоном. Он должен быть очень коротким; хотя Леон не был таким худым, как большинство землян, у него, как и у остальных, был бледный, бесцветный вид и он явно был неспособен противостоять тому, кто вел физически активную жизнь. Было одно беспокойство - бой не будет равным. Клайд знал, что публичное мнение осудит его, если он подерется с Леоном, тем не менее справедливость должна быть восстановлена. А насколько это будет справедливо? Это была большая проблема, беспокоившая Клайда, как она беспокоила много миллиардов людей до него. Казалось, Леон стал практически членом семьи; каждый раз, как Клайд приходил в дом мэра, землянин оказывался уже там под тем или иным предлогом. Ревность была чувством, которое Клайд никогда раньше не испытывал, и ему не понравились ее симптомы. Он все еще бесился из-за танцев. Произошло величайшее общественное событие за многие годы; было невероятно, чтобы оно повторилось за всю историю. Принимать в поселке одновременно президента, половину его совета и пятьдесят визитеров с Земли, было не то, что может повториться по эту сторону вечности. При всех своих размере и силе Клайд был хорошим танцором - особенно с Лорой. Но этой ночью у него было мало случаев проявить свои способности; Леон слишком оживленно демонстрировал последние па с Земли (последние, если проигнорировать факт, что они вышли из моды сто лет назад - если снова не вернулись, как новые). По мнению Клайда, техника Леона была плоха, а танцы уродливы; интерес, который Лора проявила к ним, был просто смешон. Он имел глупость сказать ей это, когда представился удобный случай, и это был последний танец, который он танцевал с Лорой в этот вечер. Клайд выносил бойкот сколько мог, затем направился в бар со вполне определенной целью. Он быстро ее достиг и только придя в чувство на следующее утро, понял, что он потерял. Танцы закончились рано. Была короткая речь президента - третья в этот вечер - представившего командира звездолета и обещавшего небольшой сюрприз. Капитан Голд также был краток; очевидно, он больше привык отдавать приказы, чем произносить речи. "Друзья," начал он, "вы знаете, почему мы здесь, и нет нужды говорить, как мы ценим ваше гостеприимство и доброту. Мы никогда не забудем вас и только сожалеем, что у нас так мало времени, чтобы узнать больше о вашем прекрасном острове и его людях. Надеюсь, вы простите нас за кажущуюся невежливость, но ремонт судна и безопасность наших компаньонов для нас главное. По большому счету, несчастье, которое привело нас сюда, может стать удачей для нас обоих. Нам оно оставит счастливые воспоминания и вдохновение. Все, что мы здесь видели, многому научит нас. Может быть, мы сделаем мир, который ждет нас в конце пути, таким же светлым домом человечества, каким вы сделали Талассу. Прежде чем мы продолжим путешествие, для нас будет долгом и удовольствием оставить вам все записи, какие возможно, чтобы заполнить тот пробел, который образовался с тех пор, как вы потеряли контакт с Землей. Завтра мы приглашаем ваших ученых и историков на наш корабль, где они смогут скопировать любые информационные ленты, какие пожелают. Так мы надеемся оставить вам те связи, которые обогатят ваш мир для последующих поколений. Это то немногое, что мы можем сделать. Но сегодня вечером наука и история могут подождать, потому что у нас на борту есть и другие ценности. Земля не бездельничала в течение веков, с тех пор как ваши праотцы покинули ее. Давайте послушаем вместе ее наследие, которое мы оставим на Талассе перед отбытием." Свет потускнел; зазвучала музыка. Никто из присутствующих никогда не забудет этот момент. В трансе и удивлении Лора слушала, что хотели выразить люди в звуках, донесшихся сюда через разделяющие их столетия. Время исчезло; она даже не сознавала, что Леон стоит рядом с ней, держа ее за руку, когда музыка стала тише и поплыла вокруг них. Это были вещи, о которых она совсем не знала, то, что принадлежало Земле и только Земле. Медленный звон могучих колоколов, поднимающийся как невидимый дым от вершин старых соборов; разговор терпеливых лодочников на тысячах языков, теперь потерянных навсегда, возвращающихся домой против прилива в последнем свете дня; песни армий, марширующих в бои, которые время стерло вместе с их болью и злом; глухой шум десяти миллионов голосов, когда люди больших городов пробуждаются, чтобы встретить рассвет; холодный танец Авроры над бесконечными ледяными просторами; рев могучих двигателей, пролагающих дорогу к звездам. Все это она слышала в музыке и песнях, текущих в ночи - песнях далекой Земли, перенесших ее через световые годы.... Чистое сопрано поднималось и билось, как птица, на пределе слышимости, в бессловесной жалобе, которая рвала сердце. Это был плач о любви, потерянной в одиночестве космоса, о друзьях и о домах, которых никогда больше не увидишь, и которые должны будут исчезнуть из памяти. Это была песня о всех потерях и в ней ясно говорилось о тех, кто был оторван от Земли на дюжины поколений и о тех путешественниках, которым казалось, что они покинули свои поля и города лишь неделю назад. Музыка умерла в темноте; с зачарованными глазами, избегая слов, люди Талассы стали медленно расходиться по домам. Лора не пошла с ними. От одиночества, которое пронзило ее душу, была только одна защита. И теперь она нашла ее в темном ночном лесу, когда руки Леона крепко обняли ее и их души и тела слились. Как путники, затерянные во враждебной пустыне, они чувствовали тепло и уют у костра любви. Пока горит этот костер, они были в безопасности среди теней, крадущихся в ночи, и вся вселенная с ее звездами и планетами казалась не более чем игрушкой в их руках. Для Леона все случившееся казалось не вполне реальным. Несмотря на опасность, приведшую их сюда, он иногда думал, что в конце путешествия будет трудно убедить себя, что Таласса не только видение его долгого сна. Эта сильная и бездумная любовь, например; он не просил ее - она пронзила его. Едва ли найдется хоть один, кто не поддался бы ей, если бы приземлился, как они, после недель такого напряжения, на этой мирной, приятной планете. Когда он был свободен от работы, они с Лорой совершали долгие прогулки в полях далеко от поселка, куда редко приходили люди, и только автоматические культиваторы нарушали их одиночество. Часами Лора расспрашивала его о Земле - но никогда не говорила о планете, которая была целью Магеллана. Он хорошо понимал причины этого и старался как можно лучше удовлетворить ее бесконечное любопытство о мире, который стал для нее "домом" едва ли не больше, чем для человека, который видел его собственными глазами. Она была горько разочарована, услышав, что время городов прошло. Вопреки всему, что мог рассказать ей Леон о полной децентрализации культуры, которая покрывала планету от полюса до полюса, она все еще мыслила в понятиях таких исчезнувших гигантов, как Чандригар, Лондон, Астроград, Нью Йорк, и ей было трудно осознать, что они исчезли навсегда, а с ними и образ жизни, который они представляли. "Когда мы покинули Землю," объяснял Леон, "самыми большими центрами населения были университетские городки типа Оксфорда, или Энн Эрбор, или Канберры; в некоторых из них было до пятидесяти тысяч студентов и профессоров. Другие города редко достигали и половины этой величины." "Но что случилось с ними?" "О, это был не простой процесс, но началось развитие средств коммуникации. Как только любой человек на Земле смог видеть и разговаривать с любым другим, просто нажав кнопку, исчезла главная необходимость в городах. Затем была открыта антигравитация и вы могли передвигать вещи или дома или что-нибудь еще прямо по небу, не беспокоясь о географии. Это завершило работу по преодолению расстояний, которую начал аэроплан на пару веков раньше. Кроме этого, люди получили возможность жить, где им нравится, и города стали уменьшаться." Лора помолчала; она лежала на траве, наблюдая за поведением пчелы, которых ее предки привезли с Земли. Пчела пыталась извлечь нектар из туземных цветов Талассы; насекомые еще не развились в этом мире и цветы были закрыты для летающих посетителей. Расстроенная пчела оставила безнадежное занятие и, сердито жужжа, полетела прочь; Лора надеялась, что у нее хватит смысла вернуться во фруктовый сад, где она найдет более дружественные цветы. Когда она заговорила снова, ее голос высказал мечту, которая преследовала человечество почти тысячу лет. "Как ты думаешь," сказала оно задумчиво, "преодолеем ли мы когда-нибудь скорость света?" Леон улыбнулся направлению ее мыслей. Путешествовать быстрее света - домой, на Землю, значило вернуться в родной мир, пока твои друзья еще живы - наверное, каждый колонист иногда мечтает об этом. "Я не надеюсь на это," сказал он. "Если бы было возможно, кто-нибудь уже осуществил бы это. Нет - мы должны проделывать медленный путь, потому что другого нет. Так уж построена вселенная и мы ничего тут не можем поделать." "Но я уверена, мы могли бы поддерживать контакт!" Леон кивнул. "Это верно," сказал он, "и мы пытаемся это сделать. Я не знаю в чем тут дело, но вы должны были давно уже услышать Землю. Мы высылали автоматы, несущие для всех колоний сообщения, содержащие полную историю всего, что произошло со времени их отправки, и просили направить ответ. Как только новости возвращаются на Землю, они переписываются и посылаются снова со следующим автоматом. Это что-то вроде межзвездной службы новостей с центром на Земле. Это конечно медленно, но другого способа нет. Если первый посланец новостей для Талассы потерялся, в пути должен находиться следующий - а может быть и несколько, на расстоянии двадцати или тридцати лет." Лора попыталась представить обширную, протянутую между звезд сеть сообщений, которыми обменивались Земля и ее далеко рассыпанные дети, и удивилась, как могла Таласса их не заметить. Но рядом с Леоном все это казалось неважным. Он был здесь, Земля и звезды были далеко. Что бы ни случилось плохого, это будет завтра.... В конце недели земляне построили на скалистой оконечности острова огромную, тяжелую пирамиду из металлических решеток, которая приютила несколько непонятных механизмов, направленных на море. Лора вместе с другими 571 обитателями Палм Бея и несколькими тысячами зрителей, пришедших в поселок, ждала первой пробы. Никому не позволили приблизиться к машинам ближе четверти мили - предосторожность, вызвавшая много тревоги среди наиболее нервных островитян. Знают ли земляне, что они делают? Предполагают, что что-то может пойти неправильно? И что же тогда они будут делать? Леон со своими друзьями был внутри пирамиды, делая последние регулировки - "курсовое фокусирование", как он объяснял Лоре, не вдаваясь в подробности. Она смотрела с тем же беспокойным непониманием, как и все островитяне, пока далекие фигурки не появились из пирамиды и не направились на край скалы, где было возведено все сооружение. Они остановились там, крохотная группа фигурок, выделяющихся силуэтами на фоне океана, глядящая в море. В миле от берега с водой происходило что-то странное. Казалось, там начинается шторм - но шторм, ограниченный поперечником в несколько сот ярдов. Волны величиной с гору вырастали, разбивались друг об друга и возникали снова. Через несколько минут волнение достигло берега, но центр маленького шторма оставался неподвижен. Лора подумала, что это было похоже на то, как будто невидимый палец протянулся с неба и начал размешивать воду. Внезапно картина изменилась. Теперь волны не бились друг об друга; они выстроились в ряд, передвигаясь все быстрее и быстрее в плотном круге. Конус воды поднялся к небу, становясь выше и тоньше каждую секунду. Он был уже в сотни футов высотой и звук вращения стал сердитым ревом, наполнявшим воздух и вселяющим ужас в сердца всех, кто его слышал. Всех, за исключением группы людей, вызвавших этого монстра из глубины, наблюдающих его в спокойной уверенности, игнорируя волны, разбивающиеся почти у их ног. Теперь вращающаяся башня воды быстро поднималась к небу, пронзая облака как стрела, направленная в космос. Ее покрытая пеной макушка уже исчезла из поля зрения и с неба пошел дождь, необычно большими каплями, как бывает перед грозой. Не вся вода, поднимаемая из единственного океана Талассы, достигала далекой цели; некоторая часть ускользала от контролирующих ее сил и падала назад от границы космоса. Толпа стала медленно расходиться, удивление и испуг уступили место спокойному восприятию. Люди умели управлять гравитацией уже пол-тысячи лет и этот трюк - хоть и очень эффектный - не мог сравниться с чудом перелета огромного звездолета от солнца к солнцу почти со скоростью света. Земляне теперь вернулись к своей машине, явно удовлетворенные результатами. Даже на расстоянии было видно, что они были счастливы - возможно, впервые с тех пор, как достигли Талассы. Вода для восстановления щита Магеллана, которая была на пути в космос, будет заморожена в нужной форме другими силами, которые эти люди заставили себе служить. Через несколько дней они будут готовы продолжить свой межзвездный полет. До этой минуты Лора надеялась, что их постигнет неудача. Когда она увидела рукотворную водяную трубу, поднимающую свою ношу в небеса, от ее надежды ничего не осталось. Труба иногда немного колебалась, ее основание передвигалось взад и вперед, как будто ища точку равновесия между могучими, невидимыми силами. Но все это было полностью под контролем и выполняло свою задачу. Для нее имело значение только одно: скоро она должна будет сказать Леону "прощай". Она медленно двинулась навстречу группе землян, пытаясь привести в порядок свои мысли и сдержать эмоции. Леон покинул своих друзей и шел ей навстречу. Облегчение и счастье были написаны у него на лице, но они быстро увяли, когда он увидел Лору. "Ну, вот," сказал он виновато, почти как школьник, застигнутый на месте преступления, "мы сделали это." "И теперь - как долго еще ты будешь здесь?" Он уставился в песок, избегая встретиться с ней взглядом. "О, дня три, может быть четыре." Она пыталась воспринять эти слова спокойно; в конце концов, она ведь ждала этого - в его словах не было ничего нового. Но она не смогла сдержаться и хорошо, что никого не было с ними рядом. "Ты не можешь улететь!" крикнула она в отчаянии. "Останься на Талассе!" Леон с нежностью взял ее за руки и прошептал: "Нет, Лора - это не мой мир; я никогда не привыкну к нему. Половина моей жизни прошла в подготовке к тому, что я сейчас делаю; я никогда не буду счастлив здесь, где больше не будет никаких преград. Через месяц я умру от скуки." "Тогда возьми меня с собой!" "Ты не понимаешь, что говоришь." "Понимаю!" "Ты только думаешь так; тебе будет более непривычно в моем мире, чем мне в твоем." "Я смогу научиться - я многое умею делать. До тех пор, пока мы будем вместе!" Он отодвинул ее на расстояние вытянутых рук и посмотрел ей в глаза. Они отражали печаль и искренность. Она действительно верила в то, что говорила. В первый раз чувство порядочности укололо его. Он забыл - или предпочел не вспомнить - насколько серьезней могут быть такие вещи для женщины, чем для мужчины. Он никогда не хотел причинить Лоре боль; он чувствовал к ней большую нежность и будет с трогательностью вспоминать ее всю свою жизнь. Теперь он понял, как и много мужчин перед ним, что не всегда просто сказать "прощай". Оставалось сделать только одно. Лучше короткая, резкая боль, чем долгая горечь. "Пойдем со мной, Лора," сказал он. "я покажу тебе кое-что." Они не разговаривали, пока Леон вел ее к клирингу, который земляне использовали как посадочную площадку. Она была забита частями загадочного оборудования, некоторые из них были упакованы, другие отставлены в сторону для островитян. Несколько антигравитационных скутеров были припаркованы в тени пальм; даже когда они не использовались, они не касались земли, а висели в паре футов над травой. Но не это интересовало Леона; он целенаправленно шел к сверкающему овалу, который выделялся на клиринге и обменялся несколькими словами с инженером, стоящим рядом с ним. Последовал короткий спор, затем другой сдался с видимым уважением. "Он не полностью загружен," объяснил Леон, помогая Лоре взойти на трап. "Но у нас есть еще такие же. Во всяком случае, другой челнок опустится сюда через пол-часа." Лора оказалась в мире, которого никогда не знала прежде - в мире технологии, в котором растерялись бы самые блестящие инженеры Талассы. На острове были машины, необходимые для жизни и счастья, но эти были далеко за пределами их сложности. Лора однажды видела большой компьютер, который фактически управлял жизнью островитян и с помощью которого улаживались разногласия не в одном поколении. Этот гигантский мозг был огромным и сложным, но казался теперь страшно простым по сравнению с машиной, которая впечатлила даже ее далекий от техники ум. Когда Леон сел к маленькой до смешного панели управления, казалось, его руки не делают ничего, а просто легко лежат на ней. Внезапно стены стали прозрачными - и под ними возникла уже сжавшаяся Таласса. Не было ни ощущения движения, ни малейшего звука, но остров уменьшался прямо на ее глазах. Туманный край мира, огромная дуга, разделяющая голубизну моря от бархатной черноты космоса, начал изгибаться все больше и больше каждую секунду. "Посмотри," сказал Леон, показывая на звезды. Корабль уже был виден и Лора почувствовала разочарование, что он такой маленький. Она увидела группы иллюминаторов вокруг центральной секции, но нигде на квадратном и угловатом корпусе больше не было других отверстий. За какую-то секунду иллюзия исчезла. Шок невероятности ударил по ее чувствам и поверг ее на край головокружения, когда она увидела, как безнадежно обмануты были ее глаза. Это были не иллюминаторы; корабль был все еще на расстоянии нескольких миль. То, что она видела, были пустые люки, через которые принимали и отправляли грузовые челноки, курсирующие между звездолетом и Талассой. В космосе нет чувства перспективы, все объекты кажутся одинаково ясными и резкими, независимо от расстояния. Даже когда корпус корабля возник рядом с ними, затмевая звезды бесконечными изгибами металла, все еще нельзя было судить о его величине. Она могла только примерно угадать, что он по меньшей мере около двух миль в длину. Грузовик пришвартовался, насколько могла судить Лора, без какого-либо вмешательства Леона. Она прошла за ним в небольшое контрольное помещение и, когда открылся воздушный шлюз, она с удивлением обнаружила, что может ступить прямо на палубу звездолета. Они стояли в одном из цилиндрических коридоров, которые тянулись в разных направлениях, насколько мог видеть глаз. Пол двинулся под их ногами, понеся их вперед быстро и легко - достаточно пораженная всем увиденным, Лора даже не почувствовала внезапного толчка, когда ступила на дорожку, понесшую ее вглубь корабля. Одной загадкой больше не имело значения. Их будет еще много до того как Леон закончит показывать ей Магеллан. Прошел час, прежде чем они встретили другое человеческое существо. За это время они прошли целые мили, иногда по движущимся коридорам, иногда поднимаясь по длинным трубам, в которых не было гравитации. Было ясно, что пытался сделать Леон: он хотел дать ей представление о размерах и сложности искусственного мира, который был построен, чтобы нести к звездам семена новой цивилизации. Один только двигательный отсек, заполненный гладкими, огромными монстрами из металла и кристаллов, был полмили длиной. Когда они стояли на балконе высоко над обширным пространством, где царствовала скрытая мощь, Леон сказал гордо и, возможно, не совсем точно: "Это все мое." Лора смотрела вниз на огромные, немыслимого вида механизмы, которые принесли к ней Леона через световые годы, и не знала, благословлять ли их за это или проклинать за то, что скоро они могут отнять его у нее. Они быстро прошли через обширные трюмы, заполненные всеми механизмами, инструментами и запасами, необходимыми на далекой планете, чтобы сделать ее домом, пригодным для человечества. Здесь были мили и мили полок, содержащих ленты микрофильмов или еще более компактных носителей, содержащих культурное наследие человечества. Здесь они встретили группу экспертов с Талассы, которые выглядели пораженными, пытаясь решить, сколько из этого богатства они смогут взять до отправления корабля. Вспомнив о своих предках, Лора подумала, были ли они также хорошо экипированы для полета через космос? Это было сомнительно; их корабли были гораздо меньше и Земля многого достигла в технике и межзвездной колонизации за века с тех пор, как была открыта Таласса. Когда спящие путешественники Магеллана достигнут своего нового дома, им будет гарантирован успех, если их дух будет соответствовать их материальным ресурсам. Они подошли к большой белой двери, которая мягко и бесшумно открылась при их приближении, обнаружив самое странное, что можно найти на космическом корабле - гардеробную, в которой рядами висела тяжелая меховая одежда. Леон помог одеться Лоре и оделся сам. Она недоумевая последовала за ним, когда он пошел к кругу замерзшего стекла, вделанного в пол, Затем он обернулся и сказал: "Там, куда мы идем, нет гравитации, так что держись ближе ко мне и делай в точности то, что я скажу." Прозрачная дверь в полу скользнула в сторону, как смотровой глазок на двери и из глубины поднялся такой холод, какой Лора не могла вообразить, не имя опыта. Тонкие нити влажности, сконденсированной в морозном воздухе, плясали вокруг нее как привидения. Она посмотрела на Леона, как бы желая сказать, "Неужели ты заставишь меня спуститься сюда?" Он решительно взял ее за руку и сказал: "Не беспокойся - ты не почувствуешь холода за несколько минут. Я пойду первым." Отверстие поглотило его; Лора поколебалась мгновение, затем опустилась за ним. Опустилась? Нет; это было неверно; здесь не существовало верха или низа. Гравитация отсутствовала - она поплыла, лишенная веса в этой хрупкой, снежно-белой вселенной. Вокруг нее были как бы пчелиные соты, сформированные из тысяч и десятков тысяч гексагональных ячеек. Они соединялись пучками труб и проводов и каждая ячейка была достаточно велика, чтобы вместить человека. И на самом деле, в каждой из них был человек. Они были здесь, спящие вокруг нее, тысячи колонистов, для которых Земля все еще была вчерашним днем. Какие они видели сны меньше чем на половине своего трехсотлетнего срока? Или их мозг почти не работал, оставляя людей между жизнью и смертью? Узкие бесконечные ремни с петлями для рук через каждые несколько футов были натянуты перед ячейками. Леон ухватился за один из них и они быстро поплыли мимо гигантской гексагональной мозаики. Дважды они меняли направление, хватаясь то за один ремень, то за другой, проделав таким образом около четверти мили. Леон отпустил ремень около одной из ячеек, неотличимых от множества других. Когда Лора увидела выражение на лице Леона, она уже знала, зачем он привел ее сюда и поняла, что ее битва уже проиграна. Лицо девушки, находящейся в прозрачном гробу, нельзя было назвать прекрасным, но оно было характерным и умным. Даже в своем столетнем сне оно казалось целеустремленным и волевым. Это было лицо женщины-пионера, которая будет стоять рядом со своим товарищем и помогать ему во всем, что будет необходимо, чтобы создать новую Землю. Долго, не ощущая холода, Лора смотрела на спящую соперницу, которая никогда не узнает о ее существовании. Была ли когда-нибудь во всей истории мира любовь, подумала Лора, которая кончилась бы в таком странном месте? Наконец она заговорила и ее голос был тих, как будто она боялась разбудить спящие здесь легионы. "Это твоя жена?" Леон кивнул. "Мне жаль, Лора. Я не хотел причинить тебе боль...." "Теперь это неважно. Это и моя вина." Она помолчала и посмотрела более внимательно на спящую женщину. "И твои дети тоже?" "Да; они родятся через три месяца после нашего прибытия." Как странно представить беременность, длящуюся девять месяцев и триста лет! Теперь все части мозаики встали на свои места; и в ней, она знала, для нее не было места. Эти терпеливо ожидающие множества людей будут преследовать ее всю оставшуюся жизнь. Когда прозрачная дверь закрылась за ней и тепло снова пробралось к ее телу, ей захотелось, чтобы холод, что вошел ей в сердце, мог также просто исчезнуть. Когда-нибудь, возможно, так и будет, но много дней и много одиноких ночей должны пройти, прежде чем настанет это время. Она не запомнила ничего о путешествии назад по лабиринтам коридоров и гулким помещениям; она удивилась, обнаружив себя снова в кабине маленького грузовика, который унес ее от Талассы. Леон прошел к контрольному щиту, сделал несколько регулировок, но не сел. "Прощай, Лора," сказал он. "Моя работа закончена. Будет лучше, если я оставлю тебя здесь." Он взял ее руки в свои. Теперь, в последний момент, когда они могли еще быть вместе, у них не находилось слов. Она даже не могла видеть его лицо из-за слез, застилавших ее глаза. Его руки сжались еще раз, затем ослабли. Он издал сдавленное рыдание и, когда она снова смогла видеть, кабина была пуста. Долгое время спустя ровный, искусственный голос с контрольной панели объявил: "Мы приземлились; пожалуйста, пройдите в передний воздушный шлюз." Она направила свои шаги к очертаниям открытой двери и увидела оживленный клиринг, который покинула целую жизнь назад. Небольшая толпа смотрела на корабль с пристальным интересом, как будто не видела его сто раз прежде. Сначала она не понимала причины; затем голос Клайда прокричал, "Где он? Я сыт этим по горло!" За пару прыжков он вскочил на трап и грубо схватил ее за руку. "Скажи ему, пусть выйдет, как мужчина!" Лора покачала головой. "Его нет здесь," ответила она. "Я сказала ему прощай. Я его никогда больше не увижу." Клайд уставился на нее с недоверием, затем понял, что она говорит правду. В этот момент она бросилась ему в обьятья, рыдая оттого, что ее сердце было разбито. Когда он увидел, в каком она упадке духа, его гнев улетучился и все, что он намеревался ей сказать, исчезло из его головы. Она снова принадлежала ему; важнее этого сейчас не было ничего. * Почти пятьдесят часов ревел гейзер на берегу Талассы, прежде чем закончил свою работу. Весь остров объективами телевизионных камер наблюдал образование айсберга, который будет нестись перед Магелланом на его пути к звездам. Может ли новый щит служить также хорошо, как и тот, что был сделан на Земле, удивлялись наблюдающие. Огромный конус льда был защищен в течение тех нескольких часов, пока он был близко от солнца Талассы, тонким как бумага, полированным металлическим экраном, который все время затенял его. Надобность в тени отпадет, когда начнется путешествие; в межзвездных просторах в ней нет нужды. Последний день пришел и закончился; не одно только Лорино сердце наполнилось печалью, когда солнце склонилось к закату и люди Земли сказали последнее прощай миру, который они никогда не забудут - и которого их спящие товарищи никогда не вспомнят. В той же мягкой тишине, как при первом приземлении, сверкающее яйцо поднялось с клиринга, сверкнуло на секунду в солнечном сиянии над поселком и направилось в свою естественную стихию. Затем Таласса ждала. Ночь взорвалась беззвучной вспышкой света. Небольшая до сих пор, пульсирующая, сверкающая точка, не больше обыкновенной звезды, стала теперь доминировать на небесах, затмевая бледный диск Селены и бросая резко очерченные тени на землю - тени, которые передвигались. Там, на границе космоса, пылал огонь, победивший солнце, готовясь повести звездолет в безбрежность последнего отрезка их прерванного путешествия. С сухими глазами Лора смотрела на это безмолвное великолепие, которое унесет к звездам половину ее сердца. Сейчас она была оглушена чувствами; если у нее остались слезы, они потекут потом. Спал ли уже Леон, или смотрел на Талассу, думая о том, что могло бы быть? Спящий или бодрствующий, какое это имело теперь значение...? Она чувствовала руки Клайда, обнимающие ее, и была рада ощущению комфорта, не сравнимого с одиночеством космоса. Это было то, чему она принадлежала; ее сердце больше не будет блуждать. Прощай, Леон - может быть, ты будешь счастлив в том мире, который ты и твои дети победят для человечества. Но думай иногда обо мне спустя два столетия своего пути. Она отвернулась от сверкающего неба и спрятала свое лицо на плече Клайда. Он гладил ее волосы с неуклюжей нежностью, пытаясь найти слова утешения, хотя понимал, что лучше промолчать. Он не ощущал победы; хотя Лора теперь принадлежала только ему, их старые близкие отношения можно было только вспоминать. Память о Леоне увянет, но никогда не умрет полностью. Клайд знал, что каждый день его жизни призрак Леона будет стоять между ним и Лорой - призрак человека, который не состарится ни на один день, когда они уже будут лежать в могиле. Свет с неба стал угасать, как будто угасла ярость звездных двигателей, когда они вышли на одинокую и безвозвратную дорогу. Лора только один раз отвернулась от Клайда, чтобы увидеть удаляющийся корабль. Их путешествие едва началось, но они уже мчались по небу быстрее метеора; через несколько мгновений они скрылись за краем горизонта, пересекли орбиту Талассы, миновали границу внешних планет и канули в пучину. Она ощущала сильные руки, обнимающие ее и чувствовала щекой биение сердца Клайда - сердца, которое принадлежало ей и которое она никогда больше не покинет. В тишине ночи внезапно раздался протяжный вздох тысяч наблюдающих людей и она поняла, что Магеллан исчез из вида за краем мира. Это было все. Она посмотрела на опустевшее небо, на которое вернулись звезды - звезды, на которые она никогда не посмотрит без того, чтобы не вспомнить Леона. Но он был прав, этот путь не для нее. Она знала теперь, с мудростью, не свойственной ее годам, что звездолет Магеллан совершает прыжок в историю; и это было то, в чем Таласса участвовать не могла. История ее мира началась и закончилась вместе с пионерами триста лет назад, но колонисты Магеллана будут идти к победам и достижениям таким великим, какие описаны в сагах человечества. Леон со своими компаньонами будут изменять климат, равнять горы, побеждать неизвестные опасности, пока восемь грядущих поколений Талассы будут все еще дремать под наполненными солнцем пальмами. Но кто может сказать, что лучше? Last-modified: Sun, 17 Sep 2000 13:57:54 GMT * * * Артур Кларк. Стартовая линия _________ Copyright Arthur C Clarke Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 The starting line. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ Историй о первой лунной экспедиции написано так много, что некоторые сомневаются, можно ли рассказать о ней что-то новое. Однако все официальные отчеты и свидетельства очевидцев, записи с места событий и радиовещание не дают, по моему мнению, полной картины. Они много рассказывают о сделанных открытиях - но очень мало о людях, которые их сделали. В качестве капитана "Индэвера" и командира Британского отряда я был свидетелем многих событий, описания которых вы не найдете в книгах, и о некоторых - хотя не о всех - я могу вам сейчас рассказать. Надеюсь, однажды мои коллеги с "Годдарда" и "Циолковского" выскажут свою точку зрения. Но командир Ванденбург все еще на Марсе, а командир Краснин где-то в пределах орбиты Венеры, так что, похоже, мы будем ждать их воспоминаний еще несколько лет. Исповедь, говорят, полезна для души. Определенно, я буду чувствовать себя счастливее, когда расскажу правдивые истории о времени первого лунного полета, вокруг которого всегда было много таинственного. Как все знают, американский, русский и британский корабли монтировались на орбите космической станции Три, в пятистах милях над Землей, из компонентов, доставляемых сюда грузовыми ракетами. Хотя все части были тщательно изготовлены на заводах, сборка и проверка кораблей заняли два года и за это время многие - кто не представлял всей сложности задачи - начали проявлять нетерпение. Они видели дюжины фотографий и телепередач о трех кораблях, плавающих здесь, в космосе, рядом со Станцией Три, по-видимому, совершенно законченных и готовых ринуться от Земли в любой момент. Чего не было видно на картинках, это тщательной и утомительной работы, которая еще велась среди тысяч трубок, проводов, моторов и приборов, которые подгонялись друг к другу и должны были подвергнуться всем мыслимым проверкам. Для старта не было установлено определенной даты; поскольку Луна всегда находится на одинаковом расстоянии, вы можете отправиться к ней почти в любое время, какое вам больше нравится - если вы готовы. Практически не было разницы, с точки зрения расхода топлива, взлетели бы вы при полной или при новой луне или в любой промежуток времени между ними. Мы были очень осторожны в предсказании времени старта, хотя многие пытались нас заставить определить его точно. Слишком много могло быть неисправностей на космическом корабле, и мы не собирались сказать Земле "гуд-бай" до тех пор, пока не были готовы до мельчайшей детали. Я всегда буду вспоминать последнее командирское совещание на борту космической станции, когда мы все объявили, что готовы. Поскольку это была совместная экспедиция, каждый отряд специализировался на своей особой задаче, и было согласовано, что мы все должны будем сделать посадку в течение двадцати четырех часов в выбранном месте Моря Спокойствия. Детали путешествия, однако, предоставлялось решать каждому командиру самостоятельно в предположении, что так мы не будем повторять ошибки друг друга. "Я буду готов," сказал командир Ванденбург, "к первому фальстарту в 09-00 завтра. А как насчет вас, джентельмены? Можем ли мы сообщить тоже самое Наземному Контролю о всех нас?" "Это окей для меня," сказал Краснин, которого никто не мог убедить, что его американский слэнг устарел на двадцать лет. Я кивнул в знак согласия. Правда, один блок топливных приборов еще плохо работал, но это не имело значения; он будет исправлен ко времени заполнения баков. Фальстарт представляет собой точную копию реального взлета со всей работой, какая будет выполняться, когда придет время подлинного старта. Мы, конечно, практиковались в тренажерах на Земле, но фальстарт был отличной имитацией того, что может случиться, когда мы в итоге отправимся на Луну. Единственная разница была в отсутствии шума моторов, который скажет нам, что вояж начался. Мы провели шесть полных имитаций взлета, разобрали корабли на кусочки для устранения всего, что не хотело работать отлично, после чего сделали еще шесть. "Индэвер", "Годдард" и "Циолковский" теперь были в одинаковом состоянии готовности. Осталось только заправить горючее и мы были готовы к отправлению. Беспокойство этих последних нескольких часов я не хотел бы испытать снова. Глаза всего мира были устремлены на нас; теперь было назначено время старта с неопределенностью только в несколько часов. Все заключительные тесты были проведены, и мы были уверены, что для готовности кораблей сделано все, что в человеческих силах. В это время я получил срочный и секретный личный радио-вызов от очень высокого официального лица. Предложение, которое было сделано, прозвучало с такой властностью, что не оставалось сомнений, что это приказ. Первый полет на Луну является, конечно, совместной экспедицией, напомнили мне, но подумайте о престиже, если мы будем первыми. Для этого достаточно всего пары часов.... Я был шокирован предложенным и высказал это. В то время Ванденбург и Краснин были моими хорошими друзьями и в этом деле мы были вместе. Я извинился, как мог, и сказал, что поскольку наши полетные траектории уже вычислены, ничего с ними уже сделать нельзя. Каждый корабль совершит полет по наиболее экономичному маршруту с точки зрения расхода топлива. Если мы вместе стартуем, мы и цели достигнем вместе - с точностью до секунды. К несчастью, на это у моего собеседника был готов ответ. Три наших корабля, заправленные и с экипажами на борту вращались вокруг Земли в полной готовности, прежде чем устремиться к Луне со своей спутниковой орбиты. На высоте пятисот миль мы обращались вокруг Земли за девяносто пять минут и только в одном месте за каждый оборот был момент, годный для начала полета. Если мы внезапно покинем орбиту на одном витке, другие вынуждены будут ждать девяносто пять минут, прежде чем смогут последовать за нами. И, таким образом, они и сядут на Луну через девяносто пять минут после нас.... У меня больше не было аргументов, и мне все еще немного стыдно, что я уступил и согласился обмануть двух своих коллег. Мы были в тени Земли, в кратком затмении, когда настал тщательно рассчитанный момент. Ванденбург и Краснин, честные ребята, подумал я, сделают еще один круг, после которого мы должны были стартовать вместе. Я редко чувствовал больший подъем в моей жизни, чем сейчас, когда нажал стартовую клавишу и внезапно ощутил силу двигателей, которые понесли меня от родного мира. Следующие десять минут у нас не было времени ни на что, кроме наших приборов, которые показали, что "Индэвер" придерживается рассчитанной орбиты. Почти в тот момент, когда можно было выключить двигатели, мы вышли из тени в ослепительное сияние солнца. Ночи больше не будет, пока мы не достигнем Луны после пяти дней свободного, безмолвного полета через космос. Космическая станция Три и два других корабля были уже в тысяче миль позади. Через восемьдесят пять минут Ванденбург и Краснин окажутся снова в стартовой позиции и могут отправиться вслед за мной, как планировалось. Но они не смогут меня догнать, и я надеялся, что они не будут слишком всбешенны, когда мы встретимся на Луне. Я переключился на заднюю камеру и посмотрел назад на светящуюся вдали космическую станцию, вышедшую из тени Земли. Был момент, когда я подумал, что "Годдард" и "Циолковский" все еще находятся там, где я их покинул.... Нет; они были на расстоянии полумили и шли с той же скоростью. Я секунду глядел на них, не веря своим глазам, прежде чем осознал, что каждый из нас был озадачен одной идеей. "Ах, вы, пара прохвостов!" выдохнул я в изумлении. Затем начал так смеяться, что прошло несколько минут, прежде чем смог вызвать сильно забеспокоившийся Наземный Контроль и сказать им, что все идет согласно плану - хотя этот случай не значился в первоначально объявленом плане.... Мы все очень робели, когда радировали друг другу, чтобы обменяться взаимными поздравлениями. Я думаю, каждый был втайне рад, что все так получилось. Остаток пути мы были на расстоянии не более нескольких миль, и посадочные маневры были настолько синхронизированы, что три наши тормозные реактивные струи коснулись Луны одновременно. Ну, почти одновременно. Я мог бы доказать, что согласно записи на ленте я коснулся поверхности на две пятых секунды раньше Краснина. Но я лучше не стану этого делать, потому что Ванденбург точно на столько же был впереди меня. Для дистанции в четверть миллиона миль, я думаю, вы могли бы назвать это фото-финишем.... Last-modified: Sun, 22 Oct 2000 15:18:57 GMT * * * Артур Кларк. Преходящее _________ Copyright Arthur C Clarke Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 Transience. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ Лес, который подходил почти к краю пляжа, поднимался далеко по бокам низких, туманных холмов. Под ногами песок был грубым и смешивался с мириадами разбитых раковин. Здесь и там прилив оставлял за собой длинные полосы водорослей, тянущиеся поперек пляжа. Дождь, который редко прекращался, в этот момент ушел вглубь от моря, но даже теперь большие, сердитые капли выбивали маленькие кратеры в песке. Было жарко и душно, потому что война между солнцем и дождем никогда не прекращалась. Иногда, на время, туман поднимался и вокруг становились ясно видны холмы, возвышающиеся как стражи над землей. Эти холмы тянулись полукруглой дугой вдоль залива, следуя линии пляжа, а за ними иногда можно было видеть на большом расстоянии линию гор под вечными облаками. Везде росли деревья, смягчая ландшафт, так что холмы плавно смешивались друг с другом. Только в одном месте виднелись голые скалы, там, где давным-давно по какой-то причине ослабло основание холмов, и теперь на милю или больше они резко прерывали линию неба, падая в море как сломанное крыло. Передвигаясь с осторожностью из-за опасения встретить диких зверей, ребенок прошел через заросли низкорослых деревьев на край леса. Мгновение он колебался; затем, поскольку казалось, что опасности нет, медленно прошел на пляж. Он был гол, крепко сложен и имел грубые, черные волосы, закрывающие его плечи. Его лицо, хотя и было почти зверинным, могло принадлежать человеческому роду, но глаза предавали его. Это не были глаза животного, потому что было что-то в их глубине, чего нет ни у одного животного. Но это было не более чем обещание. Для этого ребенка, как и для всей его расы, свет разума еще не взошел. Только волосы отличали его от зверей, среди которых он обитал. Племя недавно пришло на эту землю, и он был первым, кто ступил ногой на этот пустынный пляж. Что соблазнило его перейти от известных опасностей в лесу к неизвестным, а следовательно, более страшным опасностям этой новой стихии, он не мог бы сказать, даже если бы обладал даром речи. Он медленно направился к краю воды, все время оглядываясь на лес позади него; и тогда он видел, впервые во всей истории, что песок хранит отпечатки его ног. Он видел воду и раньше, но на земле ее всегда было мало. Теперь она простиралась перед ним в бесконечность, и звук ее движения непрекращающимся потоком бился в его ушах. С бесконечным терпением дикости он стоял на мокром песке, который оставляла за собой вода, и шаг за шагом следовал передвигающейся линии отлива. Когда волны с неожиданной энергией достигли его ног, он немного отступил в сторону земли. Но что-то задержало его здесь, у края воды, пока тени не протянулись вдоль песка и холодный вечерний ветер не начал подниматься вокруг него. Возможно, в его мозгу возникло удивление морем и какой-то намек на то, что оно будет значить для человека. Хотя первые боги его людей появятся лишь в будущем, он ощущал смутное чувство благоговения. Он понял, что перед ним что-то большее, чем все силы природы, с которыми он встречался раньше. Начался прилив. Далеко в лесу завыл волк и снова стало тихо. Звуки ночи окружили его и настало время уходить. В свете низкой луны были видны две линии следов, пересекающие песок. Медленно приближающийся прилив стирал их. Но они вернутся тысячами и миллионами в предстоящие века. Ребенок, играющий среди россыпи камней, ничего не знал о лесе, который когда-то господствовал в стране, окружающей его. От него не осталось и следа. Как будто эфемерный туман, что часто спускался с холмов, закрыл его на время и унес прочь. На это место пришли шахматные доски полей, наследство тысяч лет терпеливого труда. Сохранялась иллюзия неизменности, хотя менялось все, кроме линии холмов на фоне неба. На пляже теперь песок был мягок, а земля поднялась так, что старая линия прилива оказалась за пределами досягаемости волн. За волноломом и местами для прогулок дремал в сиянии золотого летнего дня небольшой городок. Здесь и там вдоль пляжа лежали, отдыхая, люди, сонные от жары и убаюканные глухим шумом волн. Далеко поперек бухты, бело-золотой на фоне воды, медленно двигался по морю большой корабль. Мальчик слышал далекий и слабый звук его винтов и видел крохотные фигурки, передвигающиеся по палубе и надстройкам. Для ребенка - и не только для него - это было удивительное и красивое зрелище. Он знал название корабля и страну, куда он направлялся; но не знал, что роскошный корабль был одновременно последним и самым большим в своем роде. Он едва видел в сиянии солнца белый след пара, который означал приговор гордому и одинокому гиганту. Вскоре огромный лайнер стал не более чем темным пятном на горизонте, и мальчик вернулся к своей прерванной игре, неутомимо строя из песка свои крепости. На западе солнце начало свой долгий путь к закату, но до вечера еще было далеко. Когда он, наконец, наступил, начался прилив. Послушный словам матери, ребенок собрал свои игрушки и усталый, но довольный, пошел к родителям. Он только разок оглянулся на замок из песка, который построил с таким трудом и который больше не увидит. Без сожаления он оставил его подступающим волнам, потому что завтра он вернется и будущее бесконечно простиралось перед ним. Он был слишком юн, чтобы знать, что это завтра приходит не всегда, касается ли это тебя или целого мира. Теперь изменилась даже линия холмов, стертая грузом лет. Не все изменения явились следствием работы природы, так как однажды ночью в далеко забытом прошлом что-то скользнуло вниз от звезд, и маленький город исчез во вращающемся столбе огня. Но это случилось так давно, что было уже за пределами печали и сожалений. Как падение знаменитой Трои или гибель засыпанной пеплом Помпеи, это было частью неисправимого прошлого и не могло пробудить жалости. На изломанной линии неба было расположено металлическое сооружение, поддерживающее путаницу зеркал, которые вращались и сверкали на солнце. Никто из предыдущих веков не смог бы разгадать его предназначение. Оно казалось бессмысленным как обсерватория или радиостанция для древнего человека. Но это не было ни тем ни другим. С полудня Брэн играл среди мелких луж, оставленных отступающим отливом. Он был совсем один, хотя робот, присматривающий за ним, неназойливо наблюдал с берега. Несколько дней назад здесь были другие дети, играющие у голубой воды этой безлюдной бухты. Брэн иногда удивлялся, куда они исчезли, но он любил одиночество и не слишком беспокоился об этом. Погруженный в свои мечты, он был рад остаться один. Последние несколько часов он соединял маленькие лужи запутанной сетью водных каналов. Его мысли были далеко от Земли, блуждая во времени и пространстве. Теперь вокруг него был скучный, красный песок другого мира. Он был Карденисом, главным инженером, старающимся спасти своих людей от наступающей пустыни. Брэн смотрел на пустое лицо Марса; он знал историю их долгой трагедии, когда помощь с Земли пришла слишком поздно. До горизонта море было пустынным, не потревоженным кораблями, как было веками. Когда-то, в начале времен люди выдержали бой с мировым океаном. Теперь казалось, что только одно мгновение лежит между появлением первых каноэ и уходом последнего мегатерия морей. Брэн даже не взглянул на небо, когда чудовищная тень простерлась над пляжем. В прошедшие дни такие серебряные гиганты поднимались над холмами сплошным потоком и теперь это не привлекло его внимание. Всю свою жизнь он наблюдал огромные корабли, поднимающиеся от Земли к небесам на своем пути к далеким мирам. Часто он видел, как они возвращались из своих долгих путешествий, опускаясь сквозь облака с грузом вещей, которые было трудно вообразить. Он иногда удивлялся, почему больше нет этих возвращающихся странников. Все корабли, которые он видел теперь, направлялись только отсюда; ни один корабль не опускался с неба и не вставал на якорь в большом порту за холмами. Почему так случилось, никто ему не объяснил. Он не знал, с кем поговорить об этом, видя, какую досаду вызывает этот вопрос. Робот мягко позвал его через полосу песка. "Брэн," донеслись слова, как эхо повторяющие интонации голоса его матери, "Брэн - время уходить." Ребенок оглянулся, его лицо выражало негодующее отрицание. Он не мог поверить. Солнце стояло еще высоко, а прибой был еще очень далеко. Вдоль берега его мать с отцом уже шли по направлению к нему. Они торопились, как будто у них было мало времени. Его отец снова и снова бросал быстрый взгляд на небо, затем быстро оглядывался, как будто хорошо знал, что там не на что смотреть. Но мгновением позже смотрел на небо опять. Упрямый и сердитый, Брэн стоял на берегу среди своих каналов и озер. Мать была странно молчалива, а отец взял его за руку и сказал спокойно: "Ты должен пойти с нами, Брэн. Нам пора отправляться." Ребенок молча показал на пляж. "Но сейчас слишком рано. Я еще не закончил." Отец отвечал без гнева, но очень печально: "Есть много дел, Брэн, которые теперь никогда не будут закончены." Все еще не понимая, мальчик повернулся к матери. "Тогда смогу я прийти сюда завтра?" С потерянным чувством удивления Брэн увидел, что глаза матери полны слез. И понял, наконец, что больше никогда не будет играть на песке у лазурной воды; никогда больше не почувствует толчки крохотных волн о свои ступни. Он слишком поздно нашел это море, а теперь должен покинуть его навсегда. Из будущего, холодя душу, пришел первый намек на долгие века изгнания, лежащие впереди. Он ни разу не оглянулся назад, когда они шли молча через прилипающий к ногам песок. В этот момент с ним была вся его жизнь, но он был слишком ошарашен, чтобы сделать что-нибудь, кроме как слепо идти в будущее, которое он не мог понять. Три фигуры уменьшались с расстоянием и, наконец, исчезли. Через какое-то время серебряное облако поднялось над холмами и медленно двинулось к морю. Низкой дугой, как будто с неохотой покидая мир, последний большой корабль поднялся к горизонту и исчез за краем Земли. Прилив возвратился, когда погас день. И хотя тьма наступала, низкое металлическое сооружение на холмах начало сверкать. Недалеко от зенита одинокая звезда не стала ждать, когда сядет солнце, и вспыхнула белым светом на фоне темнеющего неба. Вскоре ее компаньонки, числом в несколько тысяч, из тех, что знали люди, начали заполнять небеса. Теперь Земля была в центре вселенной и все небо сверкало светом. Но поднимающееся из-за моря двумя изогнутыми рукавами, что-то черное и чудовищное, затмевало звезды и, казалось, бросало тень на весь мир. Щупальца Темной Туманности уже касались границ солнечной системы.... На востоке большая желтая луна поднялась над волнами. Хотя люди сравняли ее горы и принесли на нее воздух и воду, ее лицо, смотрящее на Землю, было таким же, как в начале истории, и она по-прежнему вызывала приливы. Линия пены устойчиво двигалась вперед, смывая маленькие каналы и сравнивая тянущиеся цепочки следов. На линии неба свет от странного металлического сооружения внезапно погас и вращающиеся зеркала перестали сверкать в свете луны. Далеко на суше возникла слепящая вспышка гигантского взрыва, затем другая, затем, слабее, еще и еще. Теперь заколебалась земля, но ни один звук не потревожил одинокий пустынный берег. При свете потускневшей луны, под мириадами звезд, берег ждал своего конца. Он был пуст, каким был в начале веков. Только волны набегали на золотой песок. Человек пришел и ушел. Last-modified: Sun, 08 Oct 2000 19:40:49 GMT * * * Артур Кларк. Стрела времени Перевод: Ю.Эстрин Изд.: А.Кларк "Космическая одиссея 2001 года", М., "Мир", 1970 OCR & Spellcheck: Aslan Frunze Река пересохла, и озеро почти совсем обмелело, когда чудовище, спустившись по сухому руслу, стало пробираться по топкой безжизненной равнине. Далеко не везде болото было проходимым, но и там, где грунт был потверже, массивные лапы под тяжестью огромной туши увязали более чем на фут. Временами чудовище останавливалось и, быстро, по-птичьи поворачивая голову, осматривало равнину. В эти минуты оно еще глубже погружалось в податливую почву, и через пятьдесят миллионов лет люди по его следам сумели определить продолжительность этих остановок. Вода не вернулась, и палящее солнце превратило глину в камень. Затем пустыня укрыла следы защитным слоем песка. И лишь потом - миллионы лет спустя - сюда пришел Человек. - Как по-твоему, - проревел Бартон, пытаясь перекричать грохот, - уж не потому ли профессор Фаулер стал палеонтологом, что ему нравится играть с отбойным молотком? Или он только потом пристрастился к этому занятию? - Не слышу! - крикнул в ответ Дэвис, облокачиваясь на лопату с видом заправского землекопа. Он с надеждой поглядел на часы. - Давай скажем, что пора обедать. Он ведь снимает часы, когда возится с этой штукой. - Номер не пройдет, - прокричал Бартон, - он давно раскусил нас и всегда накидывает минут десять. Но попытка - не пытка. Все лучше, чем это чертово ковыряние. Оживившись, палеонтологи положили лопаты и направились к шефу. Когда они подошли, профессор выключил перфоратор, и наступила тишина, нарушаемая только пыхтением компрессора неподалеку. - Пора возвращаться в лагерь, профессор, - сказал Дэвис, небрежным жестом заложив за спину руку с часами, - вы же знаете, как ругается повар, когда мы опаздываем. Профессор Фаулер, член Королевской академии наук, обладатель множества научных званий, безуспешно попытался стереть со лба коричневую грязь. Мало кто из случайных посетителей раскопок мог узнать в этом загорелом, мускулистом полуобнаженном рабочем, склонившимся над излюбленным отбойным молотком, вице-президента Палеонтологического общества. Почти месяц ушел на расчистку песчаника, покрывавшего окаменелую поверхность глинистой равнины. Расчищенный участок в несколько сот квадратных футов представлял собой как бы моментальный снимок прошлого, пожалуй, наилучший из всех известных палеонтологам. Когда-то в поисках исчезающей воды сюда переселились десятки птиц и пресмыкающихся; с тех пор прошло несколько геологических эпох, от этих существ ничего не осталось, но следы их сохранились навечно. Почти все следы удалось распознать, кроме одного, принадлежавшего существу, неизвестному науке. Это был зверь весом в двадцать-тридцать тонн, и профессор Фаулер шел по следам пятидесяти-миллионнолетней давности с азартом охотника за крупной дичью. Кто знает, возможно, ему даже удастся настичь чудовище: в те времена равнина была предательски зыбким болотом, и, быть может, кости неизвестного ящера покоятся в одной из природных ловушек где-нибудь совсем рядом. Работа на раскопках была утомительной и кропотливой. Только самый верхний слой мог быть расчищен землеройными машинами; все остальное приходилось делать вручную. У профессора Фаулера было достаточно оснований никому не доверять отбойный молоток: малейшая оплошность могла стать роковой. Потрепанный экспедиционный джип, трясясь и подпрыгивая на ухабах скверной дороги, был уже на полпути от лагеря, когда Дэвис заговорил о том, что не давало им покоя с самого начала работ. - Сдается мне, наши соседи по долине не очень-то нас жалуют, а вот почему - ума не приложу. Казалось бы, мы в их дела не лезем, так могли бы и пригласить нас к себе, хотя бы ради приличия. - А может, это и впрямь военная лаборатория, - высказал Бартон вслух общее мнение. - Не думаю, - мягко возразил профессор Фаулер, - видите ли, я только что получил от них приглашение. Завтра я туда отправлюсь. Если это сообщение не произвело впечатления разорвавшейся бомбы, то лишь благодаря хорошо налаженной системе "домашнего шпионажа". Несколько секунд Дэвис размышлял над этим подтверждением своих догадок, а затем, слегка откашлявшись, спросил: - А что, они больше никого не приглашают? Намек был столь прозрачен, что профессор Фаулер улыбнулся. - Нет, приглашение адресовано только мне. Послушайте, ребята, я понимаю, что вы сгораете от любопытства, но, честное слово, я знаю не больше вашего. Если завтра что-либо прояснится, я вам обо всем расскажу. Но по крайней мере теперь хоть известно, кто заправляет этим хозяйством. Помощники навострили уши. - Кто же? - спросил Бартон. - Я полагаю. Комиссия по атомной энергии? - Возможно, что и так, - ответил профессор, - во всяком случае, возглавляют все Гендерсон и Барнс. На сей раз бомба попала в цель: Дэвис даже съехал с дороги. Впрочем, принимая во внимание качество дороги, последнее обстоятельство не имело ровно никакого значения. - Гендерсон и Барнс? В этой богом забытой дыре? - Вот именно, - весело отозвался профессор, - приглашение исходит от Барнса. Он выражает сожаление, что не имел возможности пригласить меня раньше, и просит заглянуть к ним на часок. - А он не пишет, чем они занимаются? - Ни слова. - Барнс и Гендерсон, - задумчиво проговорил Бартон. - Я ничего о них не знаю, разве только то, что они физики. В какой области они подвизаются? - Они оба крупнейшие специалисты по физике низких температур, - ответил Дэвис. - Гендерсон много лет был директором Кавендишской лаборатории. Недавно он опубликовал в "Nature" кучу статей. Все они - если я только правильно припоминаю - касались проблемы гелия II. Бартон и глазом не повел; он недолюбливал физиков и никогда не упускал случая сказать об этом. - Не имею ни малейшего представления, что за штука этот гелий II, - самодовольно заявил он, - более того, я совсем не уверен, что горю желанием узнать. Это был выпад против Дэвиса, который когда-то - в минуту слабости, как он сам любил говорить, - получил ученую степень по физике. "Минута" растянулась на несколько лет, пока Дэвис кружным путем не пришел в палеонтологию, но физика оставалась его первой любовью. - Гелий II - разновидность жидкого гелия, существующая только при температуре на несколько градусов выше абсолютного нуля. Он обладает совершенно удивительными свойствами, однако это никоим образом не объясняет, почему вдруг два ведущих физика оказались в этом уголке земного шара. Они въехали в лагерь. Лихо подкатив к стоянке, Дэвис, как всегда, рывком затормозил машину. Однако на сей раз джип стукнулся о стоящий впереди грузовик сильнее обычного, и Дэвис сокрушенно покачал головой. - Покрышки совсем износились. Хотел бы я знать, когда пришлют новые? - Прислали сегодня утром вертолетом вместе с отчаянной запиской от Эндрюса: он надеется, что тебе их хватит хотя бы на полмесяца. - Отлично! Сегодня же вечером я их и поставлю. Профессор Фаулер, шедший впереди, остановился. - Зря вы так торопились, Джим, - мрачно заметил он, - опять на обед солонина. Не следует думать, что в отсутствие шефа Бартон и Дэвис работали меньше обычного. Напротив, им приходилось туго, поскольку местные рабочие во время отлучек профессора доставляли вдвое больше хлопот. Тем не менее они как-то умудрялись выкраивать для болтовни значительно больше времени. Сразу же после приезда в экспедицию профессора Фаулера молодые палеонтологи заинтересовались необычными сооружениями, расположенными в пяти милях от места раскопок. Это была явно какая-то исследовательская лаборатория. Дэвис без труда распознал в высоких башнях атомные силовые установки. Уже одно это обстоятельство красноречиво свидетельствовало о важности исследований, хотя ничего и не говорило об их цели. На земном шаре было несколько тысяч таких установок, и все они обслуживали проекты первостепенной важности. Можно было придумать десятки причин, побудивших двух крупных ученых уединиться в этом глухом углу: чем опаснее исследования в области ядерной физики, тем дальше от цивилизации стараются их проводить. Некоторые исследования вообще отложили до создания орбитальных лабораторий. И все же было странно: зачем проводить эту работу - в чем бы она ни заключалась - в непосредственной близости от крупнейших палеонтологических раскопок? Впрочем, может, это просто случайное совпадение - ведь до сих пор физики не проявляли ни малейшего интереса к своим соседям и соотечественникам. Дэвис старательно расчищал один из гигантских следов, а Бартон заливал жидкой смолой уже расчищенные отпечатки. Работая, они бессознательно прислушивались, не возвестит ли шум мотора о приближении джипа. Профессор Фаулер обещал захватить их на обратном пути; остальные машины были в разгоне, и им совсем не улыбалось тащиться добрых две мили под палящими лучами солнца. Кроме того, им не терпелось поскорее узнать новости. - Как ты думаешь, - вдруг спросил Бартон, - сколько народу у них там работает? Дэвис выпрямился. - Судя по размерам здания, человек десять. - Тогда, должно быть, это не государственный проект, а их личная затея? - Возможно, хотя им все равно необходима серьезная финансовая поддержка. Впрочем, при такой научной репутации, как у Гендерсона и Барнса, получить ее не составляет труда. - Везет этим физикам! - сказал Бартон. - Стоит им только убедить какое-нибудь военное ведомство, что они вот-вот изобретут новое оружие, как им сразу же отваливают пару миллиончиков. Он произнес это с горечью; как и у большинства ученых, его отношение к этому вопросу было вполне определенным. Бартону доводилось отстаивать свои взгляды более решительно: он был квакером и в качестве принципиального противника военной службы весь последний год войны провел в дискуссиях с военными трибуналами, которые совсем не разделяли его убеждений. Шум мотора прервал их беседу, и они побежали навстречу профессору. - Ну как? - хором прокричали они. Профессор Фаулер задумчиво посмотрел на них; лицо его хранило абсолютную непроницаемость. - Удачный был денек? - спросил он наконец. - Имейте совесть, шеф! - запротестовал Дэвис. - Выкладывайте начистоту, что вам удалось разузнать. Профессор выбрался из машины и почистил рукой костюм. - Простите меня, коллеги, - смущенно произнес он, - я ничего не могу сказать вам, ровным счетом ничего. Раздались вопли протеста, но профессор был непреклонен. - Я провел очень интересный день, но дал слово молчать. Не могу сказать, что я понял толком, чем они занимаются; знаю только, что это целая революция в науке - пожалуй, по значимости не уступающая открытию атомной энергии. Впрочем, завтра к нам приедет доктор Гендерсон, посмотрим, что вам удастся выкачать из него. От разочарования оба палеонтолога несколько секунд не могли вымолвить ни слова. Бартон первым пришел в себя. - Ладно, но почему вдруг такой интерес к нашей работе? На мгновение Фаулер задумался. - Да, моя поездка не была простым визитом вежливости, - признался он, - меня просили помочь. А теперь еще один вопрос, и вам придется топать в лагерь пешком. Доктор Гендерсон прибыл на раскопки после полудня. Это был полный немолодой мужчина, одетый несколько необычно: единственную видимую часть его туалета составлял ослепительно белый лабораторный халат. Впрочем, в жарком климате этот эксцентричный наряд обладал несомненными достоинствами. Поначалу палеонтологи разговаривали с Гендерсоном вежливо-холодным тоном: они были обижены и не скрывали своих чувств. Но Гендерсон расспрашивал их с таким неподдельным интересом, что вскоре они оттаяли, и Фаулер предоставил им возможность показывать гостю раскопки, а сам пошел к рабочим. Картины давно минувших эпох произвели на физика глубокое впечатление. Битый час ученые водили его по котловану, рассказывая о существах, оставивших здесь свои следы, и строя предположения о будущих находках. В сторону от котлована отходила широкая траншея; заинтересовавшись следами чудовища, профессор Фаулер приостановил все другие работы. Затем траншея прерывалась: экономя время, профессор копал вдоль следов отдельные ямы. Неожиданно последний шурф оказался пустым. Стали копать кругом и выяснили, что гигантский ящер неожиданно свернул в сторону. - Тут-то и начинается самое интересное, - рассказывал Бартон слегка одуревшему от впечатлений физику. - Помните то место, где ящер останавливался и, видимо, оглядывался кругом? Так вот, похоже, он что-то углядел и припустился бежать в новом направлении, об этом можно судить по расстоянию между следами. - Вот уж никогда бы не подумал, что эти твари умели бегать! - Вряд ли это выглядело особенно грациозно, но при шаге в пятнадцать футов можно развить приличную скорость. Мы постараемся следовать за ним, сколько сможем. Кто знает, вдруг нам удастся обнаружить то, за чем он погнался. Мне кажется, профессор Фаулер мечтает найти утоптанное поле битвы с разбросанными по нему костями жертвы. Вот все рты разинут! - Картина в духе Уолта Диснея, - улыбнулся Гендерсон. Но Дэвис был настроен менее оптимистично. - Ни за кем он не гнался, просто жена позвала его домой. Наша работа на редкость неблагодарная; кажется, ты уже вот-вот на пороге открытия, и вдруг псе идет насмарку. То пласт оказывается размытым, то все покорежено из-за землетрясения, а то - что совсем обидно! - какой-нибудь идиот, сам того не подозревая, расколошматит вдребезги ценнейшую находку. - Могу вам только посочувствовать, - кивнул Гендерсон, - физику легче. Он знает, что если ответ существует, то рано или поздно он его найдет. Он сделал многозначительную паузу и заговорил, тщательно взвешивая каждое слово: - Было бы куда проще, не правда ли, если бы вы могли увидеть прошлое своими глазами, а не восстанавливать его шаг за шагом при помощи кропотливых и неточных методов. За два месяца вы прошли по этим следам ярдов сто, и все же они могут завести вас в тупик. Последовало длительное молчание. - Вполне естественно, доктор Гендерсон, что нас весьма интересуют ваши исследования, - задумчиво проговорил Бартон, - а поскольку профессор Фаулер отмалчивается, мы стали строить самые невероятные догадки. Не хотите ли вы этим сказать, что... - Не ловите меня на слове, - торопливо прервал его физик, - просто я грезил наяву. Что же касается наших исследований, то они еще очень далеки от завершения. Когда придет время, вы обо всем узнаете. Мы ни от кого не таимся, но мы вступили в совершенно неизведанную область, и, пока не обретем почвы под ногами, нам лучше помолчать. Держу пари, что если бы сюда явились геологи, то профессор Фаулер гонялся бы за ними с киркой в руках! - Вот и проиграете, - улыбнулся Дэвис, - скорее всего, он запряг бы их в работу! Но я вполне вас понимаю, сэр. Будем надеяться, что ждать придется не так уж долго. Этой ночью свет в палатке палеонтологов горел дольше обычного. Бартон не скрывал своих сомнений, но Дэвис уже успел построить на основе нескольких замечаний Гендерсона целую замысловатую теорию. - Ведь это все объясняет. И прежде всего - почему они выбрали именно это место. Иначе их выбор просто бессмыслен. Мы здесь знаем уровень почвы за последнюю сотню миллионов лет с точностью до дюйма и можем датировать любое событие с ошибкой менее одного процента. На Земле нет другого такого уголка, геологическая история, которого была бы изучена столь подробно; наши раскопки - самое подходящее место для такого эксперимента. - Ты и в самом деле считаешь, что возможно - пусть хотя бы только теоретически - построить машину, способную видеть прошлое? - Лично я даже не могу представить себе принцип ее действия. Но я не рискну утверждать, что это невозможно, в особенности для таких ученых, как Барнс и Гендерсон. - Гм. Я бы предпочел более убедительный довод. Послушай, а нельзя ли проверить твои догадки? Как насчет тех статей в "Nature"? - Я уже послал заказ в библиотеку колледжа. Мы получим их в конце недели. В работе ученого всегда существует определенная преемственность; быть может, статьи нам что-либо подскажут. Но статьи лишь усилили их недоумение. Дэвис не ошибся: почти все они касались необычных свойств гелия II. - Это поистине фантастическое вещество, - говорил Дэвис. - Если бы жидкости вели себя так при обычной температуре, мир бы перевернулся. Начнем с того, что у него совершенно отсутствует вязкость. Сэр Джордж Дарвин однажды сказал, что если бы океан состоял из гелия II, то кораблям не понадобились бы ни паруса, ни машины. Достаточно было бы оттолкнуть корабль от берега, а на другом берегу подставить что-нибудь мягкое. Вот только одна загвоздочка: в самом начале пути гелий потек бы через борт, вверх по обшивке и буль... буль... буль... посудина затонула... - Очень забавно, - заметил Бартон, - но при чем тут твоя драгоценная теория? - Пока ни при чем, - признал Дэвис, - но послушай: дальше - больше. Два потока гелия II могут течь сквозь одну и ту же трубу одновременно в противоположных направлениях: один поток как бы проходит сквозь другой. - Это уже выше моего понимания; все равно, как если бы я бросил камень одновременно вперед и назад. Держу пари, что объяснение этой штуки не обошлось без теории относительности. Дэвис продолжал внимательно читать статью. - Объяснение очень сложное, и я не буду притворяться, что понимаю его целиком. Оно основано на предположении, что жидкий гелий в определенных условиях может обладать отрицательной энтропией. - Мне это ни о чем не говорит, я и положительную энтропию никогда не мог уразуметь. - Энтропия - это мера распределения тепла во Вселенной. В самом начале, когда вся энергия была сконцентрирована в звездах, энтропия была минимальной. Когда во всем мире установится одинаковая температура, энтропия достигнет максимума. Вселенная будет мертва. В мире будет полно энергии, но ее не удастся использовать. - Это еще почему? - По той же причине, по какой вся вода в спокойном океане не способна привести в движение турбины гидроэлектростанции, а крохотное горное озерцо успешно с этим справляется. Необходима разность уровней. - Теперь понял. Я даже припоминаю, что кто-то назвал энтропию "стрелой времени". - Верно, это сказал Эддингтон. Дело в том, что любые часы, ну хотя бы маятниковые, можно заставить идти вспять. А энтропия - это улица с односторонним движением; с течением времени энтропия может только увеличиваться. Отсюда и выражение "стрела времени". - Но тогда отрицательная энтропия... Черт меня побери! С минуту друзья молча смотрели друг на друга. Затем приглушенным голосом Бартон спросил: - А что об этом пишет Гендерсон? - Вот фраза из его последней статьи: "Открытие отрицательной энтропии приводит к совершенно новым революционным представлениям и в корне меняет привычную картину мира. Этот вопрос будет подробнее рассмотрен в следующей статье". - И что же? - В том-то вся и штука: следующей статьи не было. Тому есть два объяснения. Во-первых, редактор журнала отказался публиковать статью. Это предположение можно сразу отбросить. Во-вторых, Гендерсон так и не написал следующей статьи, ибо новые представления оказались чересчур революционными. - Отрицательная энтропия - отрицательное время, - вслух размышлял Бартон, - звучит невероятно. А все-таки, быть может, и впрямь существует теоретическая возможность заглянуть в прошлое... - Придумал! - воскликнул Дэвис. - Выложим завтра профессору все наши предположения и посмотрим, как он будет реагировать. А сейчас, пока у меня еще не началось воспаление мозга, я намерен лечь спать. Спал он плохо. Ему снилось, что он шагает по пустынной дороге, и ни спереди, ни сзади, сколько видит глаз, дороге нет конца. Так он идет, миля за милей, и вдруг натыкается на дорожный указатель. Указатель поломан, и его стрелки лениво вращаются на ветру. Он пытается разобрать надписи. На одной стрелке написано "В будущее", на другой - "В прошлое". Им так и не удалось застать профессора Фаулера врасплох. Ничего удивительного - после декана он был лучшим игроком в покер во всем колледже. Пока Дэвис излагал свою теорию, профессор бесстрастно разглядывал взволнованных молодых людей. - Завтра я снова поеду туда и расскажу Гендерсону о ваших изысканиях. Может, он сжалится над вами, а может, мне самому удастся узнать что-нибудь новенькое. А сейчас - за работу. Но волнующая загадка настолько овладела всеми помыслами Дэвиса и Бартона, что они совершенно потеряли интерес к работе. И хотя они добросовестно занимались своим делом, их неотступно преследовала мысль, что трудятся они впустую. Если так, они были бы рады. Подумать только, что можно будет заглянуть в прошлое, прокрутить в обратном порядке всю историю Земли, раскрыть великие загадки минувшего, увидеть зарождение жизни и проследить весь ход эволюции от амебы до человека! Нет, это слишком прекрасно, чтобы можно было поверить! Придя к такому выводу, они возвращались к скребку и лопате, но не проходило и получаса, как у них мелькала мысль: а вдруг? И все повторялось сначала. Из второй поездки профессор Фаулер возвратился потрясенный и задумчивый. Единственно, что им удалось из него вытянуть, - это заявление, что Гендерсон выслушал выдвинутую ими теорию и похвалил их способности к дедукции. Вот и все. Но для Дэвиса и этого было вполне достаточно, хотя Бартона по-прежнему одолевали сомнения. Прошло несколько недель, и Дэвису удалось убедить его в своей правоте. Профессор Фаулер проводил все больше времени с Гендерсоном и Барнсом; порой палеонтологи не видели его по нескольку дней. Казалось, он утратил интерес к раскопкам и все руководство ими переложил на Бартона, который мог теперь возиться с отбойным молотком сколько душе угодно. Каждый день они продвигались по следам чудовища еще на два-три ярда. Судя по характеру следов, ящер мчался огромными прыжками и, казалось, должен был вот-вот настичь свою жертву. Еще несколько дней, и они раскроют чудом сохранившиеся свидетельства трагедии, совершившейся в этих местах пятьдесят миллионов лет назад. Однако сейчас это не имело никакого значения; из намеков профессора они заключили, что решающего эксперимента следует ждать со дня на день. Денек--другой, пообещал им профессор, и, если все пойдет хорошо, их ожиданию наступит конец. Сверх этого они не смогли вытянуть из него ни слова. Раз или два их навещал Гендерсон. Бесспорно, нервное напряжение наложило на него отпечаток. Было видно, что он умирает от желания поговорить о своей работе и лишь усилием воли заставляет себя молчать. Друзья не знали, восхищаться ли им подобным самообладанием или сожалеть о нем. У Дэвиса сложилось впечатление, что на сохранении тайны настаивает Барнс; о нем поговаривали, что он еще не опубликовал ни одной работы, не проверив ее предварительно два-три раза. Как ни бесила их подобная осторожность, ее вполне можно было понять. В то утро Гендерсон заехал за профессором Фаулером; как назло, у самых раскопок его машина сломалась. Впрочем, неудачниками оказались Дэвис и Бартон, поскольку профессор решил отвезти Гендерсона в джипе, предоставив своим помощникам возможность прогуляться в обеденный перерыв до лагеря и обратно пешком. Но они были даже готовы примириться с этой участью, если только их ожидание и в самом деле - как им намекнули - близилось к концу. Фаулер и Гендерсон сидели в джипе, а палеонтологи стояли рядом. Прощание было натянутым и неловким, казалось, все читали чужие мысли. Наконец, Бартон с присущей ему прямотой сказал: - Что ж, док, поскольку сегодня решающий день, позвольте пожелать вам удачи. Надеюсь получить от вас карточку бронтозавра на память. Гендерсон уже настолько привык к подобным подкалываниям, что почти не обращал на них внимания. Он улыбнулся, без особой, впрочем, радости, и заметил: - Ничего не обещаю. Мы еще можем здорово сесть в лужу. Дэвис уныло проверил носком ботинка, хорошо ли накачаны шины. Он обратил внимание, что покрышки были новые, со странным, прежде невиданным зигзагообразным рисунком. - В любом случае ждем, что вы нам все расскажете. Не то в одну темную ночь мы сами вломимся к вам в лабораторию и раскроем, чем вы там занимаетесь. - Если вы сумеете разобраться в нашем хаосе, - рассмеялся Гендерсон, - то вы - гении. Но если и в самом деле все пойдет хорошо, то вечером мы устроим маленькое торжество. - Когда вас ждать обратно, шеф? - Около четырех. Не хочется заставлять вас шагать пешком еще и к ужину. - Ладно. Ни пуха ни пера! Автомобиль скрылся в облаке пыли, оставив у обочины двух молодых людей, задумчиво глядевших ему вслед. - Если мы хотим быстрее провести время, - промолвил наконец Бартон, - надо приналечь на работу. Пошли. Бартон орудовал отбойным молотком в самом конце траншеи, протянувшейся от котлована более чем на сто ярдов. Дэвис занимался окончательной расчисткой только что отрытых следов. Отпечатки лап чудовища были очень глубокими и далеко отстояли друг от друга. Глядя вдоль траншеи, можно было видеть, как гигантское пресмыкающееся вдруг резко свернуло в сторону и вначале пустилось бежать, а затем поскакало, словно огромный кенгуру. Бартон попробовал мысленно представить себе эту картину: многотонное создание, приближающееся со скоростью экспресса. Что ж, если их догадки справедливы, то в недалеком будущем они не раз смогут любоваться подобным зрелищем. К концу дня они установили рекорд в скорости проходки траншеи. Грунт стал мягче, и Бартон продвигался вперед настолько быстро, что далеко опередил Дэвиса. Поглощенные работой, они забыли обо всем на свете, и только чувство голода вернуло их к действительности. Дэвис первым заметил, что уже поздно, и направился к другу. - Уже половина пятого, - сказал он, когда утих грохот, - шеф опаздывает. Я ему не прощу, если он отправился ужинать, вместо того чтобы заехать за нами. - Подождем еще полчасика, - сказал Бартон, - я догадываюсь, что его задержало. У них перегорела пробка, и они никак не могут ее починить. Но Дэвис не унимался. - Черт возьми, неужели нам снова придется идти в лагерь пешком? Поднимусь-ка я на холм и взгляну, не едет ли профессор. Он оставил Бартона прокладывать траншею в мягком песчанике и вскарабкался на невысокий холмик на берегу древнего русла. Отсюда хорошо просматривалась вся долина, и башни-близнецы лаборатории Гендерсона - Барнса четко выделялись на фоне однообразного пейзажа. Ни одно облачко пыли не выдавало движущейся машины: профессор Фаулер еще не выехал домой. Дэвис негодующе фыркнул. Топать две мили после такого утомительного дня и вдобавок ко всему опоздать к ужину! Он решил, что ждать бессмысленно, и уже начал спускаться по склону, как вдруг что-то привлекло его внимание, и он еще раз оглядел долину. Над обеими башнями - единственной видимой ему частью лаборатории - плыло жаркое марево. Он понимал, что башни должны быть горячими, но уж никак не раскаленными! Вглядевшись, он, к своему удивлению, обнаружил, что марево имеет форму полусферы диаметром около четверти мили. Неожиданно оно взорвалось. Ни ослепительной вспышки, ни пламени - только рябь пробежала по небу и растаяла. Марево исчезло и одновременно исчезли две высокие башни атомной электростанции. Чувствуя, как ноги у него стали ватными, Дэвис рухнул на землю и раскрыл рот в ожидании взрывной волны. Сердце сжалось от предчувствия беды. Звук взрыва не был впечатляющим; лишь протяжное глухое шипение прокатилось и замерло в спокойном воздухе. До затуманенного сознания Дэвиса только сейчас дошло, что грохот отбойного молотка утих - должно быть, взрыв был громче, раз и Бартон услышал его. Полная тишина. В выжженной солнцем долине не было заметно ни малейшего движения. Дэвис подождал, пока к нему вернулись силы, и, спотыкаясь, побежал вниз. Бартон, закрыв лицо руками, сидел на дне траншеи. Когда Дэвис подошел, он поднял голову. Дэвиса испугало выражение его глаз. - Значит, и ты слышал, - проговорил Дэвис. - По-моему вся лаборатория взлетела на воздух. Пошли, надо торопиться. - Что слышал? - тупо спросил Бартон. Дэвис изумленно уставился на друга. Затем он понял, что Бартон и не мог что-либо слышать; грохот отбойного молотка должен был заглушить все посторонние звуки. Ощущение катастрофы нарастало с каждой секундой; он чувствовал себя персонажем древнегреческой трагедии, беспомощным перед неумолимым роком. Бартон поднялся на ноги. Лицо его подергивалось, и Дэвис понял, что он на грани истерики. Однако, когда он заговорил, голос его прозвучал удивительно спокойно. - Ну и дураки же мы были! - сказал он. - Объясняли Гендерсону, что он строит машину, способную _в_и_д_е_т_ь_ прошлое. Воображаю, как он потешался над нами. Машинально Дэвис подошел к краю траншеи и взглянул на скалу, на которую впервые за последние пятьдесят миллионов лет упали солнечные лучи. Без особого удивления он разглядел на поверхности камня отпечаток покрышки со странным зигзагообразным рисунком, привлекшим сегодня утром его внимание. Отпечаток был неглубокий, казалось, он был оставлен джипом, мчавшимся на предельной скорости. Должно быть, так оно и было, ибо в одном месте отпечатки шин были перекрыты следами чудовища. Следы были очень глубокими, словно огромный ящер готовился к решительному прыжку на отчаянно удирающую добычу. Last-modified: Thu, 22 Jun 2000 17:40:54 GMT * * * Артур Чарлз Кларк. Двое в космосе Артур Чарлз Кларк (Шри Ланка) Перевод ТАТЬЯНЫ ГИНЗБУРГ Журнал "ТМ" OCR: Wesha the Leopard Грант делал запись в бортовом журнале "Стар Куин", когда дверь за его спиной отворилась. Оглядываться он не стал: на корабле, кроме него, был только один человек. Но так как Мак-Нил не начал разговора и не вошел, затянувшееся молчание в конце концов удивило Гранта, и он круто развернул свое вращающееся кресло. Мак-Нил просто стоял в дверях с онемевшим от ужаса лицом. - В чем дело? - сердито спросил Грант. - Вам дурно или случилось что? Инженер покачал головой. - Нам крышка, - просипел он наконец. - У нас нет больше запаса кислорода. И тут он заплакал. Грант промолчал. Совершенно машинально раздавив в пепельнице сигарету, он со злостью ждал, когда погаснет последняя искра. Ему уже сейчас как будто не стало хватать воздуха: горло его сжал извечный космический страх. Медленно освободившись от эластичных ремней, создававших, пока он сидел, слабую иллюзию весомости, Грант с привычным автоматизмом двинулся к двери. Мак-Нил не пошевелился. Даже со скидкой на пережитый шок поведение его казалось непростительным. Поравнявшись с инженером. Грант сердито толкнул его - может быть, тот очухается. Трюм был выполнен в форме полусферы, в центре которой проходили кабели к пульту управления, контрольным приборам и другой половине растянувшегося на сто метров гантелеобразного космического корабля. Клети и ящики грудой заполняли помещение. Но даже исчезни внезапно весь груз, Грант едва ли заметил бы это. Взгляд его был прикован к большому баку с кислородом, укрепленному на переборке у выхода. Все было в полном порядке, и только одна мелкая деталь указывала на беду: стрелка индикатора застыла на нуле. Грант смотрел на этот молчаливый символ, как много веков назад во время чумы мог смотреть какой-нибудь вернувшийся домой лондонец на входную дверь, перечеркнутую в его отсутствие грубо нацарапанным крестом. Когда он вернулся к пульту управления, Мак-Нил снова был уже самим собой. Причину столь быстрого выздоровления выдавала открытая аптечка. Инженер даже попытался сострить: - Это метеор. Нам твердят, что корабль может столкнуться с метеором раз в сто лет. Мы, видать, сильно поторопились. - Какой-нибудь выход найдется, пожертвуем в крайнем случае грузом. В общем, не будем гадать, давайте уточним обстановку. Он был больше зол, чем испуган. Он был зол на Мак-Нила за проявленную им слабость. Он был зол на конструкторов за то, что они не предусмотрели этой пусть даже самой маловероятной случайности. Но сколько-то времени до конца оставалось, и, значит, не все еще было потеряно. Эта мысль помогла ему взять себя в руки. "Стар Куин" пробыл в пути 115 дней, и оставалось ему до цели всего тридцать. Как все грузовые суда, он летел по касательной к орбитам Земли и Венеры. Скоростные лайнеры преодолевали это расстояние по прямой за срок втрое меньший, но тратя горючего в десять раз больше. "Стар Куин" вынужден был тащиться по своей эллиптической орбите, словно трамвай по рельсам, преодолевая дорогу в один конец за 145 дней. "Стар Куин" даже отдаленно не походил на космические корабли, рисовавшиеся воображению людей первой половины XX века. Он состоял из двух сфер, диаметрами пятьдесят и двадцать метров, соединенных цилиндром около ста метров длиной. Большая сфера предназначалась для команды, груза и систем управления, меньшая - для атомных двигателей. "Стар Куин" был построен в космосе и самостоятельно не мог подняться даже с поверхности Луны. Работая на полную мощность, его двигатели способны были за час развить скорость, достаточную, чтобы оторваться от искусственного спутника Земли или Венеры. Транспортные рейсы между планетами и спутниками осуществляли маленькие мощные химические ракеты. Через месяц они взлетят с Венеры, чтобы встретить "Стар Куин", но он не затормозит, потому что будет неуправляем. Он продолжит свой орбитальный полет, с каждой секундой уносясь от Венеры, а еще через пять месяцев вернется на орбиту Земли, хотя самой планеты на том месте уже не будет... Поразительно, сколько времени уходит на простое сложение, если от полученной суммы зависит твоя жизнь. Грант десять раз пересчитал короткий столбик цифр, прежде чем окончательно расстаться с надеждой на изменение итога. - Никакая экономия, - сказал он, - не позволит нам протянуть больше двадцати дней. Даже если мы выжмем весь кислород из воды и всех химических соединений, находящихся на борту. То есть до Венеры останется еще десять дней пути, когда... - Он умолк на середине фразы. Десять дней - невелик срок, но в данном случае и десять лет не могли бы значить больше. - Если выбросить груз, - спросил Мак-Нил, - есть у нас шанс изменить орбиту? - Вероятно, но нам это ничего не даст. При желании мы могли бы за неделю достигнуть Венеры, но тогда нам не хватит топлива для торможения, а у них там нет способа задержать нас. - Даже и лайнер не сможет? - Регистр Ллойда указывает, что на Венере сейчас только несколько транспортных судов. Да и вообще такой маневр неосуществим. Ведь спасательному судну надо не только подойти к нам, но и вернуться потом обратно. А для этого нужна скорость примерно пятьдесят километров в секунду! - Если мы сами не можем ничего придумать, - сказал Мак-Нил, - надо посоветоваться с Венерой. Авось кто-нибудь подскажет. - Именно это я и собирался сделать, как только самому мне картина стала ясна. Наладьте, пожалуйста, связь. Взглядом провожая Мак-Нила, он думал о заботах, которые тот ему теперь доставит. Как большинство полных людей, инженер был уживчив и добродушен. До сих пор с ним вполне можно было ладить. Но теперь он показал свою слабохарактерность. Он явно одряхлел - и физически и духовно - результат слишком долгого пребывания в космосе. Параболическое зеркало, вынесенное на корпус корабля, нацелилось на Венеру, которая сейчас всего в десяти миллионах километров от "Стар Куин". Трехмиллиметровые радиоволны преодолевают это расстояние чуть больше, чем за полминуты. Даже обидно было думать, как мало им требуется, чтобы оказаться в безопасности. Автоматический монитор Венеры бесстрастно просигналил: "Прием"- и Грант, надеясь, что голос его звучит твердо и спокойно, начал свое сообщение. Детально проанализировав обстановку, он попросил совета. О своих опасениях в отношении Мак-Нила он умолчал: несомненно, тот следил за передачей. Грант знал, что пока все сказанное им записано лишь на магнитную ленту. Но очень скоро ничего не подозревающий дежурный связист прокрутит ее. Сейчас он еще не догадывается о сенсации, которую первым узнает и которая затем прокатится по всем обитаемым планетам, вызывая бурю сочувствия и вытесняя все другие новости с телевизионных экранов и газетных полос. Такова печальная привилегия космических трагедий. Вернулся в каюту Мак-Нил. - Я уменьшил давление воздуха, - сказал он. - У нас немного нарушена герметичность. В нормальных условиях мы этого и не почувствовали бы. Грант рассеянно кивнул и подал Мак-Нилу пачку бумаг. - Давайте просмотрим накладные. Может быть, что-то из груза нам пригодится. "А если и нет, - подумал он про себя, - во всяком случае, на время это нас отвлечет". Пришедший наконец с Венеры ответ потребовал почти часа магнитофонной записи и содержал такую уйму вопросов, что навел Гранта на унылые размышления: хватит ли оставшегося ему короткого срока жизни, чтобы удовлетворить чье-то любопытство. Большинство вопросов были чисто техническими и касались корабля. Эксперты двух планет ломали голову над тем, как спасти "Стар Куин" и груз. - Ну, что вы об этом думаете? - ища на лице Мак-Нила признаки нового смятения, спросил Грант, когда они кончили прослушивать послание Венеры. Мак-Нил только после долгой паузы, пожав плечами, заговорил, и первые его слова прозвучали эхом собственных мыслей Гранта: - Без дела мы, конечно, сидеть не будем. За один день я со всеми их тестами не управлюсь. В основном мне понятно, к чему они клонят, но некоторые вопросы поистине дурацкие. Невозмутимость Мак-Нила успокоила Гранта и вместе с тем раздосадовала. Успокоила, потому что он опасался новой тягостной сцены, а раздосадовала, потому что противоречила уже сложившемуся мнению. Как все-таки рассматривать тот его нервный срыв? Показал ли он тогда свою истинную натуру или это была лишь минутная слабость, которая может случиться с каждым? Грант, воспринимавший мир в черно-белом изображении, злился, не понимая, малодушен или отважен Мак-Нил. Возможность сочетания того и другого ему и в голову не приходила. На четвертый день Венера снова подала голос. Очищенное от технической шелухи, ее сообщение звучало, по сути, как некролог. Гранта и Мак-Нила, уже вычеркнутых из списка живых, подробно наставляли, как им поступить с грузом. Мак-Нил скрылся сразу после этой радиограммы. Сперва Гранта устраивало, что инженер не беспокоит его. К тому же оставалось еще написать разные письма, хотя завещание он отложил на потом. Была очередь Мак-Нила готовить "вечернюю" трапезу, что он делал всегда с удовольствием, так как весьма заботился о своем пищеварении. Однако на сей раз сигнала с камбуза все не поступало, и Грант отправился на розыски своего экипажа. Мак-Нила он нашел лежавшим на койке и весьма благодушно настроенным. В воздухе над ним висел большой металлический ящик, носивший следы грубого взлома. Рассматривать содержимое не требовалось - все и так было ясно. - Просто безобразие тянуть эту штуку через трубочку, - без тени смущения заметил Мак-Нил. - Эх, увеличить бы немного гравитацию, чтобы можно было пить по-человечески. Сердито-осуждающий взгляд Гранта оставил его невозмутимым. - К чему эта кислая мина? Угощайтесь и вы! Какое это теперь имеет значение? Он кинул бутылку, и Грант подхватил ее. Вино было баснословно дорогое - он вспомнил проставленную на накладной цену: содержимое этого ящика стоило тысячи долларов. - Не вижу причин даже в данных обстоятельствах вести себя по-свински, - сурово сказал он. Мак-Нил не был еще пьян. Он достиг лишь той приятной стадии, которая предшествует опьянению и в которой сохраняется определенный контакт с унылым внешним миром. - Я готов, - заявил он с полной серьезностью, - выслушать любые убедительные возражения против моего нынешнего образа действий - образа, на мой взгляд, в высшей степени разумного. Но если вы намерены читать мне мораль, вам следует поторопиться, пока я не утратил еще способности воспринимать ваши доводы. Он опять нажал пластиковую грушу, и из бутылки хлынула ему в рот пурпурная струя. - Даже оставляя в стороне самый факт хищения принадлежащего компании имущества, которое рано или поздно будет, конечно, спасено, не можете ведь вы пьянствовать несколько недель! - Это мы еще посмотрим, - задумчиво отозвался Мак-Нил. - Ну уж нет! - обозлился Грант. Опершись о стену, он с силой вытолкнул ящик в открытую дверь. Выбираясь затем из каюты, он слышал, как Мак-Нил крикнул ему вдогонку: - Это уже предел хамства! Чтобы отстегнуть ремни и вылезти из койки, да еще в его теперешнем состоянии, инженеру потребовалось бы немало времени. И Грант, беспрепятственно вернув ящик на место, запер трюм. Поскольку до сих пор в космосе держать трюм на запоре никогда не приходилось, своего ключа у Мак-Нила не было, а запасной ключ Грант спрятал. Мак-Нил сохранил все же парочку бутылок, и когда Грант немного спустя проходил мимо его каюты, то услышал, как горланил инженер. "Нам плевать, КУДА уходит воздух, только бы не уходил в вино..." "Технарю" Гранту песня была незнакома. Пока он стоял, прислушиваясь, на него вдруг словно накатило чувство, природу которого он, надо отдать ему справедливость, понял не сразу. Чувство это исчезло так же мгновенно, как и возникло, оставив после себя дрожь и легкую дурноту. И Грант впервые осознал, что его неприязнь к Мак-Нилу начинает переходить в ненависть. А затем все было до ужаса просто и выглядело жуткой пародией на те первые задачи, с которых начинают изучение арифметики: "Если шесть человек производят монтаж за два дня, сколько..." Для ДВОИХ кислорода хватило бы на двадцать дней, а до Венеры осталось лететь тридцать. Не надо было быть математическим гением, чтобы сообразить: добраться до Вечерней звезды живым может один, только один человек. И, рассуждая вслух о двадцатидневном сроке, оба сознавали, что вместе им можно лететь только десять дней, а на оставшийся путь воздуха хватит лишь одному из двоих. Положение было, что называется, пиковое. Ясно, что долго длиться такой заговор молчания не мог. Однако проблема была из тех, которые и в лучшие времена нелегко решить полюбовно. Еще труднее, когда люди в ссоре. Хотя по молчаливому согласию заведенный порядок был восстановлен, на натянутость в отношениях Гранта и Мак-Нила это не повлияло. Оба всячески избегали друг друга и сходились только за столом. При этих встречах они держались с преувеличенной любезностью, усиленно стараясь вести себя как обычно, что ни одному из них не удавалось. Грант надеялся, что Мак-Нил сам заговорит о необходимости кому-то из двоих принести себя в жертву. И то, что инженер упорно не желал начать этого трудного разговора, только усиливало гневное презрение Гранта. В довершение всех бед Грант страдал теперь ночными кошмарами и почти не спал. Когда до последнего, буквально крайнего срока оставалось уже только пять дней, Грант впервые начал подумывать об убийстве. Он сидел после "вечерней" трапезы, с раздражением слушая, как Мак-Нил гремит в камбузе посудой. Кому в целом свете, спросил себя Грант, нужен этот инженер? Он холост, смерть его никого не осиротит, никто по нем не заплачет. Грант же, напротив, имеет жену и троих детей, к которым питает соответствующие чувства, хотя сам по непонятным причинам видит от своих домочадцев лишь обязательную почтительность. Непредубежденный судья без труда выбрал бы из двоих более достойного. Имей Мак-Нил каплю порядочности, он сделал бы это и сам. А поскольку он явно не намерен ничего такого делать, он не заслуживает того, чтобы с ним считались. Мысль, которую Грант уже несколько дней отгонял от себя, теперь назойливо ворвалась в его сознание, и он, отдадим ему справедливость, ужаснулся. Он был прямым и честным человеком с весьма строгими правилами. Даже мимолетные, считающиеся почему-то "нормальными" позывы к убийству были ему чужды. Но по мере приближения критического срока они стали появляться все чаще; И нервы его быстро сдавали, что усугублялось поведением Мак-Нила, который держался теперь с неожиданным и бесившим Гранта спокойствием. Откладывать объяснение дальше становилось уже опасно. Единичный нейтрон вызывает цепную реакцию, способную вмиг погубить миллионы жизней и искалечить даже тех, кто еще не родился. Точно так же иной раз достаточно ничтожного толчка, чтобы круто изменить образ действий и всю судьбу человека. Гранта остановил у двери Мак-Нила совершеннейший пустяк - запах табачного дыма. Мысль, что этот сибаритствующий инженер транжирит на свои прихоти последние бесценные литры кислорода, привела Гранта в бешенство. Он был так разъярен, что в первый момент не мог двинуться с места. Побуждение, которому он вначале противился, над которым потом нехотя размышлял, было наконец признано и одобрено. Мак-Нилу предоставлялась возможность равноправия, но он оказался недостоин этого. Что ж, если так, пусть себе умирает. Для человека, лишь сейчас решившегося на убийство, действия Гранта были на удивление методичны. Не раздумывая, он кинулся к аптечке, содержимое которой предусматривало чуть ли не все несчастья, какие могут произойти в космосе. Предусмотрен был даже самый крайний случай, и специально для него позади других медикаментов здесь прикрепили пузырек, мысль о котором все эти дни подсознательно тревожила Гранта. На белой этикетке под изображением черепа и скрещенных костей стояла четкая надпись: "ПРИМЕРНО ПОЛГРАММА ВЫЗОВУТ БЕЗБОЛЕЗНЕННУЮ И ПОЧТИ МГНОВЕННУЮ СМЕРТЬ". Безболезненная и мгновенная смерть - это было хорошо. Но еще важнее было обстоятельство, на этикетке не упомянутое: яд был лишен также и вкуса. Еда, которую готовил Грант, не имела ничего общего с произведениями кулинарного искусства, выходившими из рук Мак-Нила. Человек, любящий вкусно поесть к вынужденный большую часть жизни проводить в космосе, приучается хорошо готовить. И Мак-Нил давно уже освоил эту вторую профессию. Грант же, напротив, смотрел на еду как на одну из необходимых, но досадных обязанностей, от которых он старался побыстрее отделаться. И это соответственно отражалось на его стряпне. Мак-Нил успел уже с ней смириться, и трапеза протекала в почти полном молчании. Но это стало уже обычным: все возможности непринужденной беседы были давно исчерпаны. Когда они покончили с едой. Грант отправился в камбуз готовить кофе. Это отняло у него довольно много времени, потому что в последний момент ему вдруг вспомнился некий классический фильм прошлого столетия: легендарный Чарли Чаплин, пытаясь отравить опостылевшую жену, перепутывает стаканы. Совершенно неуместное воспоминание полностью выбило Гранта из колеи. На миг им овладел тот самый "бес противоречия", который, если верить Эдгару По, только и ждет случая поиздеваться над человеком. Впрочем, Грант, по крайней мере внешне, был совершенно спокоен, когда внес пластиковые сосуды с трубочками для питья. Опасность ошибки исключалась, потому что свой стаканчик инженер давно пометил, крупными буквами выведя на нем: "МАК". Как зачарованный, наблюдал Грант за Мак-Нилои, который, угрюмо глядя в пространство, вертел свой стакан, не спеша отведать налиток. Потом он все же поднес трубочку к губам. Когда он, сделав первый глоток, поперхнулся, сердце у Гранта остановилось. Но инженер тут же спокойно произнес: - Разок вы сварили кофе как полагается. Он горячий. Сердце Гранта медленно возобновило прерванную работу, но на свой голос он не надеялся и только неопределенно кивнул. Инженер осторожно пристроил стаканчик в воздухе, в нескольких дюймах от своего лица. Он глубоко задумался, казалось, он подбирал слова для какого-то важного заявления. Грант проклинал себя за слишком горячий кофе: такие вот пустяки и приводят убийц на виселицу. Он боялся, что не сможет долго скрывать свою нервозность. - Я полагаю, - тоном, каким говорят о самых обыденных вещах, начал Мак-Нил, - вам ясно, что для одного из нас здесь хватило бы воздуха до самой Венеры? Неимоверным усилием воли Грант оторвал взгляд от стакана и выдавил из пересохшего горла слова: - Это... эта мысль у меня мелькала. Мак-Нил потрогал свой стакан, нашел, что тот еще слишком горяч, и задумчиво продолжал: - Так не будет ли всего правильней, если один из нас выйдет через наружный шлюз или примет ,скажем, что-то оттуда? - Он большим пальцем указал на аптечку. Грант кивнул. - Вопрос, конечно, в том, - прибавил инженер, - кому это сделать. Я полагаю, нам надо как-то бросить жребий. Грант был буквально ошарашен. Он ни за что не поверил бы, что инженер способен таи спокойно обсуждать эту тему. Заподозрить он ничего не мог - в этом Грант был уверен. Просто оба они думали об одном и том же, и по какому-то случайному совпадению Мак-Нил сейчас, именно сейчас завел этот разговор. Инженер пристально смотрел на него, стараясь, видимо, определить реакцию на свое предложение. - Вы правы, - услышал Грант собственный голос, - мы должны обсудить это. - Да, - безмятежно подтвердил инженер, - должны. Он взял свой стакан, зажал губами трубочку и начал потягивать кофе. Ждать конца этой сцены Грант был не в силах. Он не хотел видеть Мак-Нила умирающим; ему стало почти дурно. Не оглянувшись на свою жертву, он поспешил к выходу. Раскаленное солнце и немигающие звезды со своих постоянных мест смотрели на неподвижный, как они, "Стар Куин". Невозможно было заметить, что эта крохотная гантель несется почти с максимальной для нее скоростью, что в меньшей сфере скопились миллионы лошадиных сил, готовых вырваться наружу, и что в большой сфере есть еще кто-то живой. Люк на теневой стороне корабля медленно открылся, и во тьме странно повис яркий круг света. Почти тут же из корабля выплыли две фигуры. Одна была значительно массивнее другой и по очень важной причине - из-за скафандра. А скафандр не из тех одежд, сняв которые человек рискует, лишь уронить себя в глазах общества. В темноте происходило что-то непонятное. Потом меньшая фигура начала двигаться, сперва медленно, однако с каждой секундой набирая скорость. Когда из отбрасываемой кораблем тени ее вынесло на слепящее солнце, стал виден укрепленный у нее на спине небольшой газовый баллон, из Которого вился, мгновенно тая в пространстве, легкий дымок, Эта примитивная, но сильная ракета позволила телу преодолеть ничтожное гравитационное поле корабля и очень скоро бесследно исчезнуть вдали. Другая фигура все это время неподвижно стояла в шлюзе. Потом наружный люк закрылся, яркое круглое пятно пропало, и на затененной стороне корабля осталось лишь тусклое отражение бледного света Земли. В течение следующих двадцати трех дней ничего не происходило. Капитан химического грузолета "Геркулес", облегченно вздохнув, повернулся к первому помощнику. - Я боялся, он не сумеет этого сделать. Какой невероятный труд потребовался, чтобы без чьей-либо помощи вывести корабль из орбиты, да еще в условиях, когда и дышать-то нечем! Сколько времени нам нужно, чтобы встретить его? - Около часа. Он все же несколько отклонился в сторону, но тут мы сможем ему помочь. - Хорошо. Просигнальте, пожалуйста, "Левиафану" и "Титану", чтобы они тоже стартовали. Пока это сообщение пробивалось сквозь толщу облаков к планете, первый помощник задумчиво опросил: - Интересно, что он сейчас чувствует? - Могу вам сказать. Он так рад своему спасению, что все остальное ему безразлично. - Не думаю все-таки, чтобы мне было приятно бросить в космосе товарища ради возможности самому вернуться домой. - Такое никому не может быть приятно. Но вы слышали их передачу: они мирно все обсудили и приняли единственно разумное решение. - Разумное - возможно... Но как ужасно позволить кому-то спасти тебя ценой собственной жизни! - Ах не сентиментальничайте! Уверен, случись такое с нами, вы вытолкнули бы меня в космос, не дав перед смертью помолиться! - Если бы вы еще раньше не проделали этого со мной. Впрочем, "Геркулесу" такое едва ли угрожает. До сих пор мы ни разу не были в полете больше пяти дней. Толкуй тут о космической романтике! Капитан промолчал. Прильнув к окуляру навигационного телескопа, он пытался отыскать "Стар Куин", который должен уже быть в пределах видимости. Пауза длилась довольно долго: капитан настраивал верньер. Потом он с удовлетворением объявил: - Вот он, километрах в девяноста пяти от нас. Велите команде стать по местам... ну а его подбодрите: скажите, что мы будем на месте через тридцать минут, даже если это и не совсем так. Грант был уже у двери, когда Мак-Нил мягко окликнул его: - Куда вы спешите? Я, думал, мы собирались кое-что обсудить. Чтобы не пролететь головой вперед, Грант схватился за дверь и медленно, недоверчиво обернулся к инженеру. Тому полагалось уже умереть, а он удобно сидел, и во взгляде его читалось что-то непонятное, какое-то новое, особое выражение. - Сядьте! - сказал он резко, и с этой минуты власть на корабле как будто переменилась. Грант подчинился против воли. Что-то здесь было не так, но он не представлял, что именно. После длившейся целую вечность паузы Мак-Нил почти грустно сказал: - Я был о вас лучшего мнения, Грант... Грант обрел наконец голос, хотя сам не узнал его. - О чем вы? - просипел он. - А вы как думаете, о чем? - В тоне Мак-Нила едва слышалось раздражение. - Конечно, об этой небольшой попытке отравить меня. Итак, для Гранта все кончилось. Но ему было уже все равно. Мак-Нил сосредоточенно разглядывал свои ухоженные ногти. - Интересно, - спросил он так, как спрашивают, который час, - когда вы приняли решение убить меня? Гранту казалось, что все это происходит на сцене - в жизни такого быть не могло. - Только сегодня, - сказал он, веря, что говорит правду. - Гм-м... - с сомнением произнес Мак-Нил и встал. Грант проследил глазами, как он направился к аптечке и ощупью отыскал маленький пузырек. Тот по-прежнему был полон: Грант предусмотрительно добавил туда порошка. - Наверно, мне следовало бы взбеситься, - тем же обыденным тоном продолжал Мак-Нил, зажав двумя пальцами пузырек. - Но я не бешусь - может быть, потому что я никогда не питал особых иллюзий относительно человеческой натуры. И я ведь, конечно, давно заметил, к чему идет дело. Только последняя фраза полностью проникла в сознание Гранта. - Вы... заметили, к чему идет? - О боже, да! Боюсь, для настоящего преступника вы слишком простодушны. - Ну и что же вы намерены теперь делать? - нетерпеливо спросил. Грант. - Я, - спокойно ответил Мак-Нил, - продолжил бы дискуссию с того места, на каком она была прервана из-за этого кофе. - Не думаете ли вы... - Думаю! Думаю продолжить, как если бы ничего не произошло. - Чушь! - вскричал Грант. - Вы хитрите! Мак-Нил со вздохом опустил пузырек и твердо посмотрел на Гранта. - Не ВАМ обвинять меня в интриганстве. Итак, я повторяю мое прежнее предложение, чтобы мы решили, кому принять яд... только решать мы будем теперь вдвоем. И яд, - он снова приподнял пузырек, - будет настоящий. От этой штуки остается лишь отвратительный вкус во рту. У Гранта наконец мелькнула догадка. - Вы подменили яд? - Естественно. Вам, может быть, кажется, что вы хороший актер, Грант, но, по правде сказать, вас насквозь видно. Я понял, что вы что-то замышляете, пожалуй, раньше, чем вы сами отдали себе в этом отчет. За последние дни я обшарил весь корабль. Было даже забавно перебирать все способы, какими вы постараетесь от меня отделаться. Яд был настолько очевиден, что прежде всего я позаботился о нем. Но соль плохое дополнение к кофе. Он снова невесело усмехнулся. - Я рассчитал и более тонкие варианты. Я нашел уже пятнадцать абсолютно надежных способов убийства на космическом корабле. Но описывать их сейчас мне не хотелось бы. "Это просто чудеса!" - думал Грант. С ним обходились не как с преступником, а как со школьником, не выучившим урока. - И все-таки вы готовы начагь все сначала? - недоверчиво спросил он. - И в случае проигрыша даже сами принять яд? Мак-Нил долго молчал. Потом медленно начал снова: - Я вижу, вы все еще мне не верите. Но я постараюсь вам объяснить. В сущности, все очень просто. Я брал от жизни все, что мог, не слишком терзаясь угрызениями совести. Но все лучшее у меня уже позади, и я не так сильно цепляюсь за остатки, как вам, возможно, кажется. Однако кое-что, ПОКА я жив, мне совершенно необходимо. Вас это, может быть, удивит, но дело в том, Грант, что некоторые принципы у меня имеются. В частности, я... я всегда старался вести себя как цивилизованный человек. Не окажу, что это всегда мне удавалось. Но, сделав что-либо неподобающее, я старался загладить свою вину. Именно сейчас Грант начал его понимать. Только сейчас он почувствовал, как сильно заблуждался насчет Мак-Нила. Нет, заблуждался - не то слово. Во многом он был прав. Но он скользил взглядом по поверхности, не подозревая, какие под ней скрываются глубины. В первый и - учитывая обстоятельства - единственный раз ему стали ясны истинные мотивы поведения инженера. Мак-Нилу с его так часто раздражающей Гранта самоуверенностью, вероятнее всего, было наплевать на общественное мнение. Но ради той же самоуверенности ему необходимо было любой ценой сохранить собственное доброе мнение о себе. Иначе жизнь утратит для него всякий смысл, а на такую жизнь он ни за что не согласится. Инженер пристально наблюдал за Грантом и, наверно, почувствовал, что тот уже близок к истине, так как внезапно изменил тон, словно жалея об излишней откровенности: - Не думайте, что мне нравится проявлять донкихотское благородство. Подойдем к делу исключительно с позиций здравого смысла. Какое-то соглашение мы ведь вынуждены принять. Приходило вам в голову, что, если один из нас спасется, не заручившись соответствующими показаниями другого, оправдаться перед людьми ему будет нелегко? Это обстоятельство Грант в своей слепой ярости совершенно упустил из виду. Но он не верил, чтобы оно могло чересчур беспокоить Мак-Нила. - Да, - сказал он, - пожалуй, вы правы. Сейчас он чувствовал себя намного лучше. Ненависть испарилась, и на душе у него стало спокойнее. Даже то, что обстоятельства приняли совсем не тот поворот, какого он ждал, уже не слишком его тревожило. - Ладно, - сказал он равнодушно, - покончим с этим. Где-то здесь должна быть колода карт. - Я думаю, после жребия сделаем заявления для Венеры оба, - с какой-то особой настойчивостью возразил инженер. - Надо зафиксировать, что действуем мы по полному взаимному согласию - на случай, если потом придется отвечать на разные неловкие вопросы. Грант безразлично кивнул. Он был уже на все согласен. Он даже улыбнулся, когда десятью минутами позднее вытащил из колоды карту и положил ее картинкой кверху рядом с картой Мак-Нила. - И это вся история? - спросил первый помощник, соображая, через какое время прилично будет начать передачу. - Да, - ровным тоном сказал Мак-Нил, - это вся история. Помощник, кусая карандаш, подбирал формулировку для следующего вопроса. - И Грант как будто воспринял все совершенно спокойно? Капитан сделал свирепое лицо, а Мак-Нил холодно посмотрел на первого помощника, будто читая сквозь него крикливо-сенсационные газетные заголовки, и, встав, направился к иллюминатору. - Вы ведь слышали его заявление по радио? Разве оно было недостаточно спокойным? Помощник вздохнул. Плохо все же верилось, что в подобной ситуации двое людей бесстрастно вели себя. Помощнику рисовались ужасные драматические сцены: приступы безумия, даже попытки совершить убийство. А в рассказе Мак-Нила все выглядело так гладко! Инженер заговорил снова, точно обращаясь к себе самому: - Да, Грант очень хорошо держался... исключительно хорошо... Как жаль, что... Он умолк: казалось, он целиком ушел в созерцание вечно юной, чарующей, прекрасной планеты. Она была уже совсем близко, и с каждой секундой расстояние до этого белоснежного, закрывшего полнеба серпа сокращалось на километры. Там, внизу, были жизнь, и тепло, и цивилизация... и воздух. Будущее, с которым совсем недавно надо было, казалось, распроститься, снова открывалось впереди со всеми своими возможностями, со всеми чудесами. Но спиной Мак-Нил чувствовал взгляды своих спасителей - пристальные, испытующие... и укоризненные тоже. Last-modified: Sun, 19 Nov 2000 12:06:30 GMT * * * Артур Кларк. Экспедиция на Землю Arthur Clarke "Expedition to Earth" Перевод Д.Горфинкеля Издательство "Мир", Москва, 1965, Сборник "Экспедиция на Землю" OCR&SpellCheck: The Stainless Steel Cat Никто не помнил, когда племя отправилось в долгое странствие: огромные холмистые равнины, на которых поначалу поселились эти люди, теперь стали для них полузабытым сном. Уже много лет Шэн и его соплеменники стремительно продвигались по стране невысоких холмов и сверкающих озер, и теперь впереди виднелись горы. Этим летом предстояло пересечь их, чтобы проникнуть в южные земли; нельзя было терять времени. Белый ужас, который спустился с полюсов, размалывая в пыль материки и замораживая самый воздух перед собой, отставал от них лишь на один дневной переход. Шэн усомнился, могут ли ледники перехлестнуть через горы, и в его сердце затеплился слабый огонек надежды. Горы могут оказаться преградой, о которую будут тщетно биться безжалостные льды. Как гласит старинное предание, в южных странах народ Шэна наконец найдет убежище. Несколько недель ушло на то, чтобы отыскать проход между горами, по которому могли бы двигаться люди и животные. К середине лета племя расположилось в уединенной долине, где воздух был разрежен, а звезды сияли с невиданной яркостью. Лето было уже на исходе, когда Шэн взял двух своих сыновей и. пошел с ними вперед обследовать путь. Три дня поднимались и спускались они по кручам и три ночи спали, как попало, на холодных скалах. А на четвертое утро перед ними оказался пологий подъем, который привел их к пирамиде из серых камней, сложенной теми, кто проходил здесь много веков назад. Когда они приблизились к маленькой пирамиде, Шэна охватила дрожь, но не от стужи. Сыновья остановились за его спиной. Никто не произносил ни слова: слишком торжественным было это мгновение. Вскоре они узнают, насколько основательны их надежды. К востоку и западу горы раздвигались, как бы обнимая страну, лежащую в низине. На много километров тянулась холмистая равнина. По ней гигантскими петлями змеилась могучая река. На этой плодородной почве племя могло бы выращивать хлеб, будь оно уверено, что отсюда не придется сниматься до сбора урожая. Тогда Шэн обратил взор на юг и увидел, что все их надежды рухнули. Ибо там, на краю света, в небе переливалось смертоносное сияние, какое он так часто видел на Севере, - отблеск льдов, скрытых за линией горизонта. Пути вперед больше не было. Все эти годы, пока люди бежали с севера, ледники с юга ползли им навстречу. И теперь беглецы скоро будут раздавлены движущимися стенами льда... Южные ледники доползли до гор лишь при жизни следующего поколения. В последнее лето потомки Шэна перенесли священные сокровища племени к одинокой каменной пирамиде, откуда открывался вид на равнину. Льды, некогда блиставшие на горизонте, теперь были почти у их ног. К весне они начнут дробиться о горы. Никто уже не понимал значения сохраненных сокровищ. Они были связаны с прошлым, слишком далеким, чтобы его поняли люди, жившие теперь. Их происхождение терялось во мгле, окружавшей Золотой век, и никто уже не расскажет о том, какими путями они в конце концов перешли во владение этого скитальческого племени. Ибо это был бы рассказ о цивилизации, канувшей в вечность. Некогда в сохранении этих жалких реликвий был какой-то смысл, но теперь он был уже давно утрачен; их стали считать священными. Шрифт в древних книгах выцвел несколько столетий назад, но многие места были еще различимы. Если бы только нашелся человек, способный их прочесть! Однако много поколений сменилось, с тех пор как прекратился какой-либо спрос на таблицы семизначных логарифмов, атлас мира и партитуру Седьмой симфонии Сибелиуса, отпечатанную, согласно титульному листу, Г. К. Чу с сыновьями в городе Пекине в 2371 году нашего летосчисления. Древние книги были благоговейно уложены в небольшой склеп, сооруженный для них. Там же хранились самые разнообразные вещи: золотые и платиновые монеты, разбитый телеобъектив, ручные часы, люминесцентная лампа, микрофон, электрическая бритва, несколько миниатюрных электронных ламп - обломки высокой цивилизации, сгинувшей навсегда. Все эти предметы были тщательно упакованы. Затем к ним присоединили еще три реликвии, наименее понятные, а потому наиболее почитаемые. Первая представляла собой странной формы кусок металла, местами изменившего цвет от сильного нагрева. Это был, пожалуй, самый трогательный из всех собранных здесь символов прошлого, ибо он рассказывал о величайшем достижении Человека и о будущем, которое он, быть может, предвидел. Подставка красного дерева, на которой крепился металл, была украшена серебряной пластинкой с надписью: "Запасной зажигатель к правому реактивному двигателю космического корабля "Утренняя звезда" (Земля - Луна), 1985 год". Вторая была чудом древней науки: сфера из прозрачного пластика с внедренными в нее странными кусками металла. В центре сферы находилась маленькая капсула из синтетического радиоактивного вещества. Она была окружена особыми экранами, которые преобразовывали коротковолновое излучение в длинноволновое. Пока материал оставался активным, сфера могла служить маленьким радиопередатчиком, излучающим энергию по всем направлениям. Таких сфер было изготовлено лишь несколько. Они были чем-то вроде постоянных маяков для указания орбит астероидов. Однако, Человек не добрался до астероидов, и маяки остались неиспользованными. Третьей реликвией была круглая жестянка, очень широкая, но неглубокая. Она была надежно запаяна, и, когда ее встряхивали, внутри что-то дребезжало. По верованиям племени, вскрытие этой жестянки принесло бы несчастье, и никто не знал, что в ней заключено одно из величайших произведений искусства, созданное около тысячи лет назад. Работа была окончена. Двое мужчин уложили камни на прежнее место и начали спускаться с горы. Человек до последних дней не переставал думать о будущем и пытался сохранить хоть что-нибудь для потомства. В эту зиму огромные массы льда впервые- штурмовали горы, наступая с севера и с юга. После первого же натиска предгорья были сокрушены и стерты с лица Земли. Но горы стояли твердо, и, когда пришло лето, ледники немного отодвинулись. Так из зимы в зиму битва продолжалась, и грохот лавин, скрежет дробящихся камней и взрывы раскалываемого льда сотрясали воздух. Никакие войны Человека не могли сравниться по своей ожесточенности с этим сражением, охватившим всю поверхность земного шара! Наконец приливные волны льдов, смирившись, начали медленно сползать с гор, так и не покорившихся им., Но долины и перевалы все еще были сжаты мертвой хваткой. Сражение окончилось вничью: ледники встретили достойного противника. Это произошло слишком поздно, и уже не могло принести пользу Человеку. Век сменялся веком. И вот случилось то, что должно случиться хоть раз за историю каждого мира Вселенной, как бы далек и пустынен он ни был... Прибыл корабль с Венеры. Он опоздал на пять тысяч лет, но его экипаж не знал об этом. Когда корабль находился на расстоянии многих миллионов километров, венериане увидели в телескопы чудовищный покров льда - из-за него Земля казалась самым ярко сверкающим небесным телом после Солнца. Там и сям по ослепительному покрову расплывались черные пятна. Так были обнаружены почти погребенные льдами горы. И это было все. Волнующиеся океаны, равнины и леса, пустыни и озера - все, что составляло мир Человека, - было пленено льдом, может быть, навсегда. Корабль приблизился к Земле менее чем на тысячу километров, перейдя на круговую орбиту. Пять суток он кружил над планетой. Его фотокамеры запечатлели все, что только можно было увидеть, а сотни приборов собрали столько информации, что венерианским ученым предстояло затратить на ее обработку годы труда. Посадка на планету не входила в их намерения, казалась бесполезной. Но на шестые сутки картина изменилась. Панорамный индикатор уловил ничтожную радиацию маяка, который существовал уже пять тысяч лет. Долгие века он посылал сигналы, которые постепенно слабели, так как слабело его радиоактивное сердце. Монитор синхронизировался с частотой маяка. В кабине управления раздался настойчивый звонок, требовавший внимания. Немного позже венерианский корабль сошел с орбиты и спланировал на Землю, направляясь к цепи гор, все еще гордо высившихся надо льдом, и к памятнику из серых камней, которого почти не коснулось время. Гигантский диск Солнца яростно пылал в небе Венеры. Теперь оно очистилось от тумана; исчезли облака, ранее скрывавшие планету. Какая-то сила, изменив радиацию Солнца, обрекла на гибель одну цивилизацию и дала жизнь другой. Менее пяти тысяч лет назад полудикое население Венеры впервые увидело Солнце и звезды. Земная наука начинала с астрономии - то же самое произошло и на Венере. В этом теплом и богатом мире, которого Человек никогда не видел, развитие пошло невероятно быстро. Может быть, венерианам повезло: они не знали средневековья, которое на тысячу лет сковало Человека. Жители Венеры избежали долгого, окольного пути изучения химии и механики и сразу открыли основные законы физики излучений. За то время, которое потребовалось Человеку, чтобы шагнуть от пирамид к ракетному космическому кораблю, венериане проделали путь от освоения земледелия до открытия антигравитации - тайны, так и не постигнутой Человеком. Теплый океан, который все еще нес в себе большую часть органической жизни молодой планеты, лениво катил буруны на песчаный берег. Этот материк был таким юным, что даже песок его был грубым, крупнозернистым. Море еще не успело растереть его и сделать гладким. Ученые лежали наполовину в воде. Их великолепные тела рептилий поблескивали на солнце. Величайшие умы Венеры собрались на этом берегу со всех островов планеты. Они еще не знали, что нового услышат о Третьей планете и таинственной породе живых существ, населявших ее до прихода льдов. Историк стоял на берегу: приборы, которыми он собирался воспользоваться, боялись воды. Рядом высилась большая машина, привлекавшая к себе любопытные взгляды его коллег - очевидно, какое-то оптическое устройство, судя по системе линз, которая была направлена на экран из белого материала, расположенный неподалеку. Историк заговорил. Он кратко изложил то немногое, что стало известно о Третьей планете и ее обитателях. Упомянул о веках бесплодных изысканий, в процессе которых так и не смогли объяснить ни одного понятия, заключенного в памятниках Земли. Видимо, планету населяли существа, чрезвычайно одаренные в области техники. Об этом можно было судить по немногим деталям машин, найденным в склепе на горе. - Мы не знаем, почему такая развитая цивилизация погибла. Судя по всему, эти существа обладали достаточными знаниями, чтобы пережить ледниковый период. Должно быть, существует другое объяснение, о котором мы ничего не знаем,- болезнь или постепенное вырождение. У нас высказывали мысль, что племенные распри, не прекращавшиеся на Венере в доисторические времена, могли продолжаться на Третьей планете и в эпоху развития технических знаний. Некоторые философы даже утверждают, что само по себе знакомство с машинами еще не говорит о высокой ступени цивилизации и что теоретически войны возможны даже в обществе, располагающем развитой энергетикой, авиацией и радиосвязью. Такая концепция совершенно чужда нашим представлениям, но мы должны допустить, что это могло произойти, что можно и так объяснить деградацию исчезнувшего населения. Многие считают, что мы никогда не узнаем, каков был внешний вид жителей Третьей планеты. Веками наши художники изображали сцены из истории мертвого ныне мира, населяя его всевозможными фантастическими существами, как правило, более или менее похожими на нас, хотя при этом часто указывалось, что наша принадлежность к рептилиям вовсе не означает, что все разумные создания непременно должны быть рептилиями. Теперь мы разгадали одну из самых сложных загадок истории. Наконец-то, после пяти веков напряженного труда, мы выяснили, каков был внешний вид и характер разумных созданий, населявших Третью планету. По рядам ученых пронесся шепот изумления. Некоторые были так поражены, что на время погрузились в успокаивающую морскую стихию, как это делают все венериане в минуты волнения. Историк терпеливо ждал, пока его коллеги не вынырнули вновь. Сам он чувствовал себя вполне удовлетворительно: по его телу непрерывно пробегали тонкие струйки воды, и с помощью этого устройства он мог по многу часов проводить на суше, не возвращаясь в благословенную стихию воды. Общее возбуждение понемногу улеглось, и докладчик продолжал: - Один из наиболее загадочных предметов, найденных на Третьей планете, - металлическая коробка, содержащая прозрачный пластический материал, перфорированный по краям и туго свернутый в виде спирали. Эта прозрачная лента очень большой длины сначала казалась совершенно лишенной каких-либо особенностей, однако при исследовании под новым субэлектронным микроскопом на поверхности ленты были обнаружены тысячи мелких изображений, невидимых глазу; они прояснялись под воздействием надлежащего излучения. Предполагается, что они были нанесены на пластический материал какими-то химическими средствами, а затем поблекли от времени. На этих изображениях, по-видимому, запечатлены отдельные проявления жизни, какой она была на Третьей планете в эпоху величайшего расцвета ее цивилизации. Между ними есть зависимость. Последовательные картинки почти тождественны и разнятся только фазами движения. Назначение такой записи очевидно. Достаточно спроецировать изображенные сцены на экран, быстро чередуя их, чтобы создать иллюзию непрерывного движения. Мы построили аппарат для этой цели, и я получил точное воспроизведение сменяющихся картин. Сцены, которые вы сейчас будете созерцать, уводят нас на тысячи лет назад, в век расцвета Третьей планеты. Перед нами предстанет очень сложная цивилизация, о многих сторонах которой мы можем лишь смутно догадываться. Но надо полагать, что жизнь была очень бурной. Многое из того, что вы увидите, вызывает недоумение. Ясно одно: Третью планету населяли существа разных пород, однако рептилий среди них не было. Это наносит удар нашей гордости, но такой вывод неизбежен. Среди обитателей планеты преобладает тип двурукого и двуногого существа. Оно ходило выпрямившись и прикрывало тело каким-то гибким материалом, возможно для защиты от холода, так как и до эпохи оледенения на планете господствовала гораздо более низкая температура, чем в нашем мире. Но я больше не стану испытывать ваше терпение. Вы сейчас увидите запись, о которой я говорил. Из проекционного аппарата вырвался ослепительный сноп лучей. Послышалось тихое жужжание, и на экране появились сотни странных созданий. Они двигались мелкими рывками то туда, то сюда. Но вот одно из этих созданий было выхвачено, расползлось по экрану, и ученые могли убедиться, что историк описал его правильно. У обитателя Третьей планеты на лице виднелось два глаза, расположенных на небольшом расстоянии один от другого, но остальные черты были не ясны. В нижней части головы находилось большое отверстие, которое непрерывно открывалось и закрывалось. Может быть, это было как-то связано с процессом дыхания. Ученые, как зачарованные, следили за рядом фантастических приключений этих странных существ. Они увидели, как одно из них вступило в яростную схватку с другим, чуть отличавшимся по виду. Казалось, гибель обоих неизбежна. Но нет: когда все было кончено, оказалось, что ни тот ни другой не пострадал. Затем началась бешеная езда на многие километры в четырехколесном механическом приспособлении, прямо-таки пожиравшем расстояние. Наконец, приехали в большой город, где было полным-полно таких же механизмов, сновавших по всем направлениям с головокружительной быстротой. Никто не удивился, когда две машины налетели одна на другую и обе были разрушены. После этого события еще более усложнились. Стало очевидно, что потребуются годы кропотливого труда, чтобы проанализировать и понять все, что произошло. Ясно, что эта запись была несколько стилизованным произведением искусства, а не точным воспроизведением жизни на Третьей планете. Промелькнула заключительная сцена. Индивид, находившийся в центре внимания, оказался вовлеченным в ужасную, но непонятную катастрофу. Картина сжалась в круг, послуживший рамкой для головы этого создания. И, наконец, появилось его увеличенное лицо, очевидно выражавшее какое-то сильное чувство, но был ли то гнев, горе, вызов, смирение или иное переживание - догадаться было нельзя. На мгновение появились на экране какие-то знаки, и картина исчезла. Несколько минут стояла такая тишина, что слышался только лепет волн, набегавших на песок. Ученые были слишком ошеломлены, чтобы говорить. Промелькнувшая перед ними картина земной цивилизации потрясла их умы. Потом, разбившись на маленькие группы, они шепотом начали беседовать. Шум усиливался по мере того, как до сознания ученых доходило огромное значение увиденного. Но тут историк снова обратился к собранию: - Мы теперь намечаем широчайшую программу исследований, чтобы извлечь из этой записи все содержащиеся в ней знания. Будут изготовлены тысячи копий и розданы всем сотрудникам. Вы понимаете, какие проблемы нам нужно решить! Особенно грандиозные задачи стоят перед психологами. Но я не сомневаюсь в успехе. Сменится наше поколение, и кто знает, что удастся выяснить об этой удивительной породе живых существ? Прежде чем разъехаться, давайте взглянем еще раз на наших дальних двоюродных братьев, чья мудрость, быть может, превосходила нашу, хотя от их деяний и осталось так мало. На экране опять вспыхнула заключительная сцена - но на этот раз проекционный аппарат был остановлен. Изображение застыло. С чувством, близким к благоговению, ученые разглядывали неподвижного пришельца из прошлого, а маленькое двуногое существо в свою очередь с характерным для него высокомерием и раздражением смотрело на них в упор. Отныне и до скончания времен оно будет представлять род людской. Психологи Венеры будут анализировать его действия и наблюдать за каждым его движением, пока им не удастся воссоздать его образ мышления. О нем напишут тысячи книг. Чтобы объяснить его поведение, создадут сложные философские системы, но весь этот труд, все эти исследования будут тщетны. Казалось, гордая и одинокая фигура на экране сардонически усмехнулась, когда ученые приступили к своему многовековому бесплодному труду. Тайна будет сохранена, пока существует Вселенная, ибо никто и никогда не прочтет письмена на утраченном языке Земли. Миллионы раз в грядущем вспыхнут последние несколько слов на экране, и никто не поймет их смысла: "Производство Уолтера Диснея", Last-modified: Tue, 18 Jul 2000 05:39:51 GMT * * * Артур Кларк. Прохожий _________ (c) Copyright Ahthur C.Clarke "Passer-by" Из сборника: Arthur C Clarke "The other side of the sky" Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. (c) Copyright Перевод с английского: Марков Ю.В. 1999 г. _________ Будет честно предупредить вас сразу, что эта история не имеет конца. Но она имеет определенное начало, потому что я встретил Джулию, когда мы оба были студентами Астротеха. Она училась последний год на факультете солнечной физики, когда я заканчивал учебу, и в течение последнего года в колледже мы часто встречались друг с другом. У меня все еще хранится шерстяная шапочка, которую она связала, чтобы я не набил себе шишку космическим шлемом. (Нет, у меня никогда не хватало смелости надеть ее.) К несчастью, когда я получил назначение на Спутник Два, Джулия отправилась на Солнечную Обсерваторию - на том же расстоянии от Земли, но на пару градусов восточнее по орбите. Так мы и находились в двадцати двух тысячах миль над центром Африки - но с девяти сотнями миль пустого, враждебного пространства космоса между нами. В начале мы оба были так заняты, что боль разлуки казалась небольшой. Но когда новизна жизни в космосе прошла, мы начали думать о мосте через пучину, разделившую нас. И не только думали, потому что я подружился с некоторыми связистами, и мы использовали это обстоятельство, чтобы немножко поболтать по межстанционной ТВ-сети. Некоторым образом было еще хуже видеть друг друга лицо в лицо, и никогда не знать, сколько еще людей видят нас в это время. Да, в космической станции не слишком много частной жизни .... Иногда я фокусировал один из наших телескопов на далекую, сверкающую звезду обсерватории. В кристальной ясности космоса я мог использовать огромные увеличения и видеть каждую деталь оборудования нашего соседа - солнечные телескопы, герметические сферы жилых отсеков, которые приютили персонал, карандаши транспортных ракет, которые прибыли с Земли. Очень часто там были фигурки в скафандрах, передвигающиеся в путанице аппаратов, и я напрягал глаза в безнадежной попытке идентификации. Достаточно трудно узнать кого-нибудь в космическом скафандре, если вы от него даже в нескольких футах - но это меня не останавливало. Мы покорились необходимости ждать со всем возможным терпением, пока пройдут шесть месяцев с тех пор, как мы покинули Землю, когда нам на помощь пришла неожиданная удача. Прошло меньше половины срока нашего дежурства, когда начальник транспортной секции внезапно объявил, что его отправляют с "сачком" для ловли метеоритов. Он был рад этому, но должен был срочно вернуться на Землю. Я временно взял его работу на себя и теперь имел - по крайней мере, теоретически - свободу в космосе. Под моим гордым командованием были десять маленьких, маломощных ракетных скутеров, а также четыре больших межстанционных челнока, используемых для перевозки запасов и персонала с орбиты на орбиту. У меня не было надежды позаимствовать один из этих челноков, но после нескольких недель тщательной подготовки я был готов выполнить план, который придумал через несколько микросекунд после того, как меня назначили начальником транспорта. Нет нужды теперь рассказывать, каких фокусов мне стоило подделать расписание дежурств, журнал питания и топливный регистр, и уговорить моих коллег не выдавать меня. Все эти дела были закончены за неделю, я влез в свой скафандр, привязал себя к паутине конструкции скутера Mark III, и отчалил от станции на минимальной мощности. Выбравшись в свободное пространство, я полностью открыл задвижку дросселя и ракетный двигатель помчал меня через девятисотмильную пучину к обсерватории. Вся поездка заняла около тридцати минут, навигационные требования были минимальны. Я мог видеть, где я нахожусь и куда направляюсь и, признаться, не могу вспомнить моих ощущений - ну, конечно, кроме небольшого одиночества - на середине моего пути. Не было никаких особых дел на оставшихся пятистах милях и можно было представить ужасно длинный путь вниз, на Землю. Было большим облегчением в такой момент настроить радио скафандра на общую сервисную цепь и слушать все препирательства между кораблями и станциями. На середине пути я развернул свой скутер и начал торможение, а десять минут спустя обсерватория была достаточно близко, чтобы все детали были видны невооруженным глазом. Вскоре после этого я придрейфовал к небольшому герметическому пластиковому пузырю, который был приспособлен под спектроскопическую лабораторию - здесь была Джулия, ожидающая с другой стороны воздушного шлюза.... Не буду утверждать, что мы ограничились дискуссиями о последних результатах в астрофизике или прогрессом в построении спутников. На самом деле несколько другие вещи занимали наши мысли и поездка домой, казалось, происходила с совершенно удивительной скоростью. Это случилось где-то на середине пути во время одного из таких возвращений, когда радар начал мерцать на моей маленькой контрольной панели. Это было что-то большое, особого рода, и это что-то быстро приближалось. Метеор, сказал я себе, может быть даже небольшой астероид. Объект, давший такой сигнал, должен быть виден простым глазом: я прочитал азимут и стал искать звезду в указанном направлении. Мысль о столкновении не пришла мне на ум: космос настолько невероятно пуст, что я был в тысячи раз в большей безопасности, чем человек, пересекающий улицу на Земле. То, что приближалось, было яркой, устойчиво увеличивающейся звездой недалеко от Ориона. Оно уже затмило Ригель, и секундой позже было уже не звездой, а стало выглядеть как диск. Теперь это передвигалось так быстро, что я едва успел повернуть голову; затем выросло в небольшую, кривую луну, затем стало уменьшаться и сжиматься с той же самой безмолвной, непостижимой скоростью. Я думаю, что отчетливо видел объект, возможно, в течение половины секунды, и эти полсекунды преследуют меня всю мою жизнь. Объект уже исчез, пока я сообразил поискать его снова радаром, так что у меня не было способа измерить, как близко он был и, следовательно, как велик он был на самом деле. Это мог быть небольшой объект на расстоянии в сотню футов - или очень большой в десяти милях. В космосе нет чувства перспективы, и если вы не знаете, что видите, вы не можете оценить расстояние. Конечно, это мог быть очень большой, необычного вида метеор; я не могу быть уверен, что мои глаза, напряженно пытающиеся схватить детали так быстро передвигающегося объекта, не были безнадежно обмануты. Я мог вообразить, что вижу разбитый, смятый нос корабля и группу темных иллюминаторов, подобных пустым глазницам черепа. Только в одном я совершенно уверен, даже имея в виду короткое и фрагментарное видение. Если это был корабль, он не был одним из наших. Его вид был абсолютно чужим и он был очень, очень стар. Может быть, величайшее открытие всех времен проскользнуло мимо меня, пока я боролся со своими мыслями на середине пути между двумя космическими станциями. Но у меня не было средств измерить скорость или расстояние; что бы я ни видел мельком, было потеряно в пустынях солнечной системы. Что я должен был делать? Никто даже не поверит мне, потому что у меня нет доказательств. Напиши я отчет, это вызовет только бесконечные неприятности. Это приведет к насмешкам в Космическом Сервисе, я могу получить выговор за использование оборудования не по назначению - и, определенно не смогу видеться с Джулией. А для меня в таком возрасте ничего не было важнее. Если вы когда-нибудь влюблялись, вы поймете меня; если нет, бесполезно объяснять. Итак, я ничего не сказал. Кто-нибудь другой (сколько столетий пройдет до этого) прославится, доказав, что мы не единственные дети солнца. То, что вращается по своей вечной орбите, может подождать, как ждало уже века. Теперь я иногда спрашиваю себя. Написал бы я отчет, в конце концов, узнай я, что Джулия собирается замуж за кого-нибудь другого? Last-modified: Sun, 10 Sep 2000 20:49:10 GMT * * * Артур Кларк. Рекламная кампания _________ Copyright Arthur C Clarke Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 Publicity campaign. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ Сотрясение от взрыва последней атомной бомбы еще продолжалось, когда свет зажегся снова. Долгое время никто не двигался. Затем ассистент продюсера сказал невинно: "Ну, Р.Б., что ты об этом думаешь?" Пока Р.Б. поднимался со своего кресла, окружающие ожидали, куда подует ветер. Они заметили, что сигара Р.Б. погасла. Этого не случалось даже на премьере "G.W.T.W."! "Ребята," сказал он восторженно, "у нас получилось кое-что! Сколько, ты сказал, это стоит, Майк?" "Шесть с половиной миллионов, Р.Б." "Это небольшая цена. Я вам скажу, что съем каждый фут пленки, если это не побьет "Кво Вэдис."" Он повернулся так быстро, как только можно было ожидать при его тучности, к маленькому человеку, все еще горбившемуся на своем стуле в конце проекционной комнаты. "Берись за это, Джо! Спасай Землю! Ты видел все эти космические фильмы. Как тебе эта серия по сравнению с предыдущей?" Джо подошел с видимым усилием. "Эта вне конкуренции," сказал он. "Здесь есть все будоражащие моменты "Вещей" без разочарования в конце, когда вы видите, что монстр был человеком. Единственная картина, которая на милю приближается к этой, это "Война Миров." Некоторые эффекты почти также хороши, как наши, но, конечно, у Джорджа Пэла не было 3D. А это большая разница! Когда Мост Золотых Ворот падает, я решил, что свая ударит меня по голове!" "Я считаю, что было еще лучше," добавил Тони Ауербах из рекламы, "когда Эмпайр Стэйтс Билдинг расщепился как раз посередине. Вы не думаете, что владельцы могут подать на вас в суд?" "Конечно нет. Никто не ожидает, что какое-нибудь здание будет возражать стать - как это говориться в сценарии - городской достопримечательностью. И, в конце концов, мы уничтожаем и остатки Нью-Йорка. Ах - эта сцена в Голландском туннеле, когда обрушивается свод! В следующий раз я возьмусь за паром!" "Да, это было сделано очень хорошо - почти слишком хорошо. Но что действительно меня потрясло, это существа из космоса. Анимация превосходна - как вы это делаете, Майк?" "Секрет фирмы," сказал гордый продюсер. "Но вам я кое-что скажу. Большинство этих существ подлинные." "Как!" "О, не думайте, что я лгу! Мы не были на Сириусе В. Но у нас были микросьемки, и мы использовали их, чтобы показать пауков в действии. Мы использовали лучшие кадры и, я думаю, вам будет трудно сказать, где здесь микро, а где полно-размерные студийные съемки. Теперь вы понимаете, почему я хотел, чтобы Чужие были насекомыми, а не осьминогами, как говорилось в сценарии вначале." "Из этого выйдет хорошая реклама," сказал Тони. "Только одна вещь меня беспокоит. Эта сцена, где монстры похищают Глорию. Вы не думаете, что цензор.... Я имею в виду способ, которым это делается, это выглядит почти..." "А, кончайте волноваться! Это как раз то, что должны предположить люди! Во всяком случае, в следующей части мы ясно даем понять, что они действительно хотят ее расчленить, так что все в порядке." "Это будет буря!" возликовал Р.Б., с мечтательным блеском в глазах, как будто он уже слышал шум лавины долларов, наполняющих театральную кассу. "Смотрите - мы кладем еще миллион на рекламу! Я просто вижу афиши - запиши все это, Тони. СЛЕДИТЕ ЗА НЕБОМ! СЮДА ИДУТ ПРИШЕЛЬЦЫ С СИРИУСА! И мы сделаем тысячи движущихся моделей - можете вообразить, как они будут бегать кругом на своих волосатых ногах! Людям нравится быть напуганными, и мы напугаем их. Когда мы закончим, никто не будет способен смотреть на небо без содрогания! Я оставляю это вам, ребята - это картина, которая сделает историю!" Он был прав. "Монстры из космоса" ударили по публике два месяца спустя. После одновременных премьер в Лондоне и Нью-Йорке в западном мире не было никого, кто бы не видел плакатов, кричащих ЗЕМЛЯ В ОПАСНОСТИ! или фотографий волосатых чудовищ, крадущихся вдоль пустынной Пятой Авеню на свои тонких, многосуставчатых ногах. Небольшие дирижабли, с умом замаскированные под космические корабли, плавали в небе к большому смущению пилотов, которые их встречали, а заводные модели пришельцев были везде на улицах, пугая старых леди до потери сознания. Рекламная кампания была блестящей, и картина, без сомнения, шла бы месяцами, если бы не совпала с бедствием, которое не было предусмотрено. Пока массы людей падали в обморок на каждом сеансе, небеса Земли внезапно заполнили длинные, тонкие тени, медленно скользящие в облаках.... Принц Зервашни был добродушен, но склонен к импульсивности - хорошо известный недостаток его расы. Не было причин полагать, что его миссия, предусматривающая мирный контакт с планетой Земля, может представить какие-нибудь особые проблемы. Корректная техника сближения полностью срабатывала много тысяч лет, позволяя Третьей Галактической Империи медленно расширять свои границы, поглощая планету за планетой, солнце за солнцем. Какие-либо неприятности происходили редко: действительно разумные расы всегда могут договориться, стоит им только преодолеть первоначальный шок от мысли, что они не одни во вселенной. Человечество, правда, вышло из примитивной, воинственной стадии лишь в последнем поколении. Однако, это не беспокоило главного советника Принца Зервашни Сигиснина II, Профессора Астрополитики. "Это великолепный образец культуры класса Е," сказал профессор. "Продвинутые технически, отсталые морально. Тем не менее, они уже имеют концепцию космических полетов и, без сомнения, скоро ее используют. Нормальных предосторожностей будет достаточно, пока мы завоюем их доверие." "Очень хорошо," сказал принц. "Скажите, что посланники могут выходить." К несчастью, "нормальные предосторожности" не принимали в расчет рекламную кампанию Тони Ауербаха, которая теперь достигла новых высот межпланетной ксенофобии. Послы приземлились в нью-йоркском Центральном Парке в тот самый день, когда выдающийся астроном, сильно нуждающийся, а следовательно, поддающийся влиянию, объяснял в обширном интервью, что пришельцы из космоса должны быть недружелюбны. Неудачливые послы направились к зданию Организации Объединенных Наций, расположенному южнее, на 60-ой стрит, когда встретились с толпой. Встреча было очень односторонней, и ученые Музея Естественной Истории очень досадовали, что им осталось так мало для исследований. Принц Зервашни попытался еще раз, с другой стороны планеты, но новости опередили его. В этот раз послы были вооружены и дали хороший отпор, пока не были подавлены превосходящим количеством. И только когда ракетные бомбы были выпущены по его флоту, принц потерял терпение и решил применить сильнодействующее средство. Все произошло за двадцать минут и было совершенно безболезненно. Затем принц повернулся к советнику и сказал заметно спокойнее: "Что сделано, то сделано. А теперь - можете вы сказать мне точно, что было неправильно?" Сигиснин II сплел дюжину своих гибких пальцев вместе до сильной боли. Его угнетал не только вид аккуратно продезинфицированной Земли, хотя для ученого уничтожение такого превосходного образца всегда большая трагедия. Равным расстройством было разрушение его теорий и с ними его репутации. "Я просто не понимаю!" пожаловался он. "Конечно, расы на этом уровне культуры часто подозрительны и нервничают при первом контакте. Но у них никогда прежде не было визитеров, так что не было причин для такой враждебности." "Враждебности! Они просто были демонами! Я думаю, они все помешались." Принц повернулся к капитану, трехногому созданию, которое выглядело как клубок шерсти, балансирующий на трех соединенных иголках. "Флот рассредоточился?" "Да, сэр." "Тогда мы вернемся на базу на оптимальной скорости. Эта планета угнетает меня." На мертвой и безмолвной Земле афиши все еще кричали свои предупреждения с тысяч заборов. Недоброжелательные насекомообразные, сыплющиеся с небес совсем не походили на Принца Зервашни, которого, за исключением его четырех глаз, можно было спутать с пандой с пурпурным мехом - и который, кроме всего прочего, явился с Ригеля, а не Сириуса. Но, конечно, теперь было слишком поздно говорить об этом. Last-modified: Sun, 08 Oct 2000 19:40:21 GMT * * * Артур Кларк. Все время в мире _________ Copyright Arthur C Clarke Copyright перевод: Марков Ю.В.(Markov_y@nvnpp.vrn.ru), 1999 All the time in the world. Из сборника: The other side of the sky. 1992 Printed and bound in Great Britain by Cox & Wyman Ltd, Reading, Berkshire. _________ Когда раздался тихий стук в дверь, Роберт Эштон оглядел комнату быстрым автоматическим взглядом. Скучная респектабельность удовлетворяла его и успокаивающе действовала на визитеров. У него не было оснований ожидать полицию, но не стоило давать им шанс. "Войдите," сказал он, взяв "Диалоги Платона" с полки позади него. Возможно, такой жест был чуточку показным, но это всегда впечатляло его клиентов. Дверь медленно открылась. Сначала Эштон сидел, углубившись в чтение, и даже не поднял глаз. Он почувствовал участившееся сердцебиение и мягкое, даже веселое возбуждение, сжимающее грудь. Конечно, это не мог быть полицейский: кто-нибудь предупредил бы его. Однако, визитер, появившийся без договоренности, был необычен и, следовательно, потенциально опасен. Эштон отложил книгу, глянул на дверь и сухо сказал:"Что я могу для вас сделать?" Он не встал; такая вежливость принадлежала прошлому, похороненному давным-давно. Кроме того, это была женщина. В кругах, где он часто бывал, для женщин было привычно получать украшения, платья и деньги - но не уважение. Однако в посетительнице было что-то, поднявшее его медленно на ноги. Она была не просто красива, она была спокойна и властна без всяких усилий, она была из другого мира, отличного от мира цветущих шлюх, которых он встречал в нормальном течении своего бизнеса. В спокойных, оценивающих глазах был ум и целеустремленность - ум, как подозревал Эштон, равный его собственному. Он не знал, насколько хорошо оценил ее. "М-р. Эштон," начала она, "давайте не будем терять время. Я знаю, кто вы и у меня для вас есть работа. Вот мои верительные грамоты." Она открыла большую, модную сумочку и извлекла толстую пачку банкнот. "Вы можете расценивать это," сказала она, "как образец." Эштон схватил пачку,которую она небрежно кинула ему. Это была самая большая сумма денег, какую он держал в своей жизни - по меньшей мере сотня пятерок, все новые и с серийными номерами. Он ощупал их своими пальцами. Если они не настоящие, то были так хорошо сделаны, что разницы не ощущалось. Он пробежал большим пальцем по краю пачки туда и обратно, как по колоде меченых карт и сказал задумчиво: "Я бы хотел знать, где вы их взяли. Если они не поддельные, они должны быть горячими и от них нужно избавиться." "Они настоящие. Совсем недавно они были в Английском банке. Но если они вам не нужны, бросьте их в огонь. Я просто дала их вам, чтобы показать, что речь идет о деле." "Продолжайте." Он жестом показал на единственный стул, а сам уселся на край стола. Она вынула пачку листков из вместительной сумочки и протянула ему. "Я готова заплатить любую сумму, какую пожелаете, если вы добудете указанные пункты и принесете мне в определенное время и на определенное место. Более того, я гарантирую, что вы можете их красть без всякой опасности." Эштон посмотрел список и вздохнул. Женщина была сумасшедшей. Однако, лучше ей потворствовать. Это может принести больше денег. "Я вижу," сказал он мягко, "что все эти вещи из Британского музея, и большинство из них, образно говоря, бесценны. Поэтому я думаю, что вы не можете ни купить, ни продать их." "Я не собираюсь их продавать. Я коллекционер." "Понятно. Что вы готовы заплатить за это приобретение?" "Назовите цифру." Наступило короткое молчание. Эштон взвешивал возможности. Он испытывал определенную профессиональную гордость своей работой, но это был случай, когда выполнение нельзя оценить количеством денег. Однако было любопытно посмотреть, до каких размеров может дойти предлагаемая цена. Он посмотрел список снова. "Я думаю, около миллиона может быть разумной ценой за эту партию," сказал он с иронией. "Боюсь, вы не принимаете меня всерьез. Для расходов вы можете располагать этим." Последовала вспышка света, и что-то сверкнуло в воздухе. Эштон поймал колье, прежде чем оно упало на пол, и не смог сдержать возглас изумления. В его руках было целое состояние. Центральный бриллиант был больше, чем он когда-нибудь видел - должно быть, это один из всемирно известных камней. Его посетительница осталась совершенно безучастной, когда он опустил колье в карман. Эштон был потрясен; он понял, что она не играет. Для нее эта невероятная драгоценность имела не большую ценность, чем кусок сахара. Это было безумие невообразимых масштабов. "Допустим, вы можете достать деньги," сказал он, "но как вы представляете физическую возможность выполнить то, о чем просите? Можно украсть один предмет из списка, но через несколько часов музей будет набит полицией." С состоянием в кармане он мог позволить себе быть откровенным. Кроме того, ему было любопытно узнать больше о фантастическом визитере. Она улыбнулась немного печально, как если бы острил отсталый ребенок. "Если я покажу способ," сказала она мягко, "вы сделаете это?" "Да - за миллион." "Не замечаете ли вы нечто странное, с тех пор, как я пришла? Не правда ли - очень тихо?" Эштон прислушался. Бог мой, она была права! В этой комнате никогда не было совершенно тихо, даже ночью. Всегда слышен ветер, дующий над крышей; куда он подевался теперь? Удаленный шум уличного движения исчез; пять минут назад он проклинал маневровые двигатели сортировочной станции, расположенной в конце дороги. Что случилось с ними? "Подойдите к окну." Он повиновался приказу и потянул грязный шнурок портьеры пальцами, которые немного тряслись, несмотря на попытки взять их под контроль. Затем успокоился. Улица была почти пуста, как часто бывает в это время в середине утра. Движения не было, следовательно, не было и причин для шума. Затем он поглядел вниз на ряды грязных домов в направлении сортировочной станции. Его посетительница улыбнулась, когда он застыл в шоке. "Скажите мне,что вы видите, м-р. Эштон." Он медленно повернул побледневшее лицо,и его голосовые связки заработали. "Кто вы?" выдохнул он. "Как?..." "Не будьте дураком. Есть простое объяснение. Изменился не мир, а вы." Эштон снова уставился на этот невероятный маневровый двигатель, с султаном пара, застывшим неподвижно над ним, как будто он был сделан из куска ваты. Он понял теперь, что облака также были неподвижны; они должны были нестись по небу. Все вокруг него было неестественно неподвижно, как на моментальной фотографии, как яркая, нереальная сцена, блеснувшая при вспышке молнии. "Вы достаточно сообразительны, чтобы осознать происходящее, даже если не можете понять, как это делается. Ваша шкала времени изменилась: за минуту времени вашего мира в этой комнате пройдет год." Она вновь открыла сумочку, и в этот раз на свет появилось что-то вроде браслета из серебристого металла, который украшали несколько дисков и переключателей. "Можете назвать это персональным генератором," сказала она. "С ним, надетым на руку, вы непобедимы. Вы можете двигаться и ходить без помех - вы можете выкрасть все из этого списка и принести мне, прежде чем хоть один сторож в музее успеет мигнуть. Когда закончите, можете убежать за много миль, прежде чем выключите поле и вернетесь в нормальный мир. Теперь слушайте внимательно и делайте в точности, как я вам скажу. Поле имеет радиус около семи футов, так что вы должны сохранять, по меньшей мере, эту дистанцию от других людей. Во-вторых, вы не должны выключать поле до тех пор, пока не выполните полностью свою задачу, и я не расплачусь с вами. Это наиболее важный момент. Теперь вот план, который я разработала...." Ни один преступник в истории не обладал такими возможностями. Это опьяняло - хотя Эштон подумал, сможет ли он ими воспользоваться. Он перестал беспокоиться насчет объяснений, по крайней мере до тех пор, пока работа не будет сделана, и он не получит свое вознаграждение. Тогда, возможно, он уедет из Англии и будет наслаждаться хорошо оплаченной отставкой. Его посетительница ушла несколько минут назад, но когда он вышел на улицу, сцена совершенно не изменилась. Хотя он был готов к этому, ощущение было не для слабонервных. Эштон почувствовал стремление поспешить, как если бы это состояние не могло долго продолжаться, а он должен был сделать работу прежде, чем в устройстве кончится заряд. Но это, как его заверили, было невозможно. Он медленно пошел по Хай-стрит, поглядывая на замершее движение и парализованных пешеходов. Он был осторожен, в соответствии с предупреждением, чтобы не приблизиться к кому-нибудь так близко, чтобы захватить его своим полем. Как нелепо выглядели люди, застывшие в момент движения, с ртами, полуоткрытыми в глупых гримасах! Искать помощника было не в его характере, но некоторые части работы слишком трудны, чтобы выполнить их одному. Кроме того, он мог заплатить щедро и даже не заметить этого. Главной трудностью, понимал Эштон, было найти кого-нибудь достаточно смышленого, чтобы не испугаться - или настолько тупого, чтобы тот посчитал все само собой разумеющимся. Он решил испытать первую возможность. Жилище Тони Марчетти находилось в конце боковой улочки, так близко от полицейского участка, что чувствовалось, камуфляж зашел слишком далеко. Проходя мимо входа, Эштон поймал на себе взгляд дежурного сержанта, однако оставил искушение войти внутрь, чтобы совместить немного удовольствия с делом. Такого рода вещи могут подождать. Дверь открылась перед ним, как только он приблизился. Это было неестественно в мире, где ничего не делалось нормально, так что прошло некоторое время, прежде чем Эштон понял, что это могло означать. Не отказал ли его генератор? Он поспешно глянул вдоль улицы и успокоился, увидев замершую живописную картину позади него. "Ну не Боб ли Эштон это!" произнес знакомый голос. "Рад встретить тебя таким ранним утром. Какой необычный браслет ты носишь. Я думал, только у меня такой." "Привет, Арам," отвечал Эштон. "Похоже, много чего произошло, о чем никто из нас не знает. Можешь ты позвать Тони, или скажи, свободен ли он еще?" "Извини. У нас есть небольшая работа, которой мы будем заняты какое-то время." "Не говори мне. Это Национальная Галерея или Тэйт." Арам Албенкин потрогал свою аккуратную козлиную бородку. "Кто тебе это сказал?" спросил он. "Никто. Но, в конце концов, ты самый изощренный дилер в торговле произведениями искусства и я начинаю понимать, что происходит. Не высокая ли и стройная брюнетка дала тебе этот браслет и список?" "Не вижу, почему я должен тебе говорить, но ответ будет "нет". Это был мужчина." Эштон на мгновение почувствовал удивление. Затем пожал плечами. "Мог догадаться, что их может быть больше, чем один. Я хотел бы знать, кто стоит за ними." "Есть у тебя какая-нибудь теория?" сказал Албенкин осторожно. Эштон решил, что стоит рискнуть немного поделиться информацией, чтобы проверить реакцию другого. "Очевидно, их не интересуют деньги - у них есть все, что они хотят, и могут получить еще больше с помощью этого приспособления. Женщина, которую я видел, сказала, что она коллекционер. Я принял это за шутку, но теперь вижу, что она говорила серьезно." "Зачеь мы нужны им? Что останавливает их сделать всю работу самим?" спросил Албенкин. "Может быть, они боятся. Или, возможно, они нуждаются в наших - ну - специальных знаниях. Некоторые пункты из моего списка довольно хорошо спрятаны. Моя теория состоит в том, что они агенты сумасшедшего миллионера." Теория не выдерживала критики, и Эштон знал это. Но он хотел понять, что известно Албенкину. "Мой дорогой Эштон," сказал тот нетерпеливо, взяв его за кисть. "Как ты объяснишь эту маленькую штучку? Я ничего не понимаю в науке, но даже я могу сказать, что это за пределами самых диких мечтаний нашей технологии. Можно сделать только одно заключение." "Ну, давай." "Эти люди не отсюда. Наш мир систематически пополняет их сокровища. Ты сам читал об этом в книгах о ракетах и космических кораблях. Ну, кто-то начал первым." Эштон не улыбнулся. Эта теория была не фантастичней фактов. "Кто бы они ни были," сказал он, "они хорошо знают свою цель. Интересно, сколько у них команд? Возможно, в эту самую минуту они ведут разведку в Лувре и Прадо. Мир хватит удар прежде, чем закончится день." Они расстались достаточно дружественно, не раскрыв никаких деталей, действительно важных для их бизнеса. Какой-то момент Эштон подумал, что можно попытаться перекупить Тони, но не было смысла ссориться с Албенкиным. Оставалось надеяться на помощь Стива Ригана. Нужно было пройти около мили, поскольку воспользоваться каким-нибудь транспортом было невозможно. Он мог умереть от старости, пока автобус доедет до нужного места. Эштон не знал, что случится, если он попытается вести автомашину, когда поле действует, и решил не экспериментировать. Эштона удивило, что такой почти классический идиот, как Стив, воспринял ускоритель так спокойно: в конце концов было что-то сказано в духе комиксов, которые, возможно, были его единственным чтивом. После нескольких слов грубо упрощенного объяснения Стив застегнул запасной браслет, который, к удивлению Эштона, его посетительница вручила ему без комментариев. Затем они пустились в свой долгий путь к музею. Эштон и его помощник подумали обо всем. Сначала они остановились на скамейке в парке, чтобы отдохнуть, подкрепиться сэндвичами и восстановить дыхание. Когда, наконец, они достигли музея, никто не устал от непривычного упражнения. Они вместе прошли через ворота музея, старясь, вопреки логике, говорить шепотом, и по широким каменным ступеням поднялись ко входу в зал. Эштон хорошо знал этот путь. С причудливым юмором он показал свой билет в читальный зал, куда они направлялись, с почтительного расстояния, проходя мимо похожих на статуи служащих. Ему показалось, что посетители огромной комнаты, по большей части выглядели почти также как обычно, даже без действия ускорителя. Собирать книги, перечисленные в списке, было простой, но утомительной работой. Казалось, они были выбраны скорее за их красоту, как произведений искусства, чем за их литературные достоинства. Выбор был сделан тем, кто хорошо знал свою работу. Делали они это сами, подумал Эштон, или купили других специалистов, как купили его? Он подумал также, можно ли представить все разветвления их заговора. Было просмотрено значительное количество стеллажей, но Эштон не хотел пропустить ни одной книги, даже случайно. В то время, как он складывал достаточное количество томов, чтобы получилась удобная пачка, Стив носил их во двор и складывал на мощеной площадке, пока не образовалась небольшая пирамида. Неважно, что книги оставались на короткое время вне поля ускорителя. Никто не мог бы заметить их мгновенного существования в нормальном мире. Они пробыли в библиотеке около двух часов своего времени и сделали перерыв, чтобы перекусить перед следующим этапом работы. По дороге Эштон остановился для небольшого частного дела. Раздался звон разбитого стекла небольшой витрины, стоящей в одиноком великолепии, которая открыла свое сокровище: затем манускрипт Элис был надежно упрятан в кармане Эштона. Среди антикварных изделий он не чувствовал себя так уверенно. Нужно было взять по нескольку образцов в каждой галерее, и иногда было трудно понять причину выбора. Казалось - и опять он вспомнил слова Албенкина - эти произведения искусства были выбраны кем-то по совершенно чуждым стандартам. В этот раз, за несколькими исключениями, они, по-видимому, не обращались к экспертам. Второй раз в истории был разбит ларец с Портландской Вазой. Через пять секунд, подумал Эштон, тревога охватит весь музей и здание наполнится шумом. Но за пять секунд он может быть за много миль отсюда. Это была пьянящая мысль, и поскольку он работал быстро, чтобы выполнить контракт, он начал сожалеть о цене, которую запросил. Впрочем, и сейчас еще было не поздно. Он подумал, что выбрал хорошего помощника, когда увидел, что Стив выносит во двор большой серебряный поднос из сокровищ Милденхолла и кладет рядом с внушительной теперь кучей. "Все, партия," сказал он. "Я должен быть у себя этим вечером. Возьми эту штуку себе." Они вышли на Хай Холборн и выбрали уединенную сторону улицы, чтобы рядом не было пешеходов. Эштон расстегнул хитрую пряжку и отошел от своего компаньона, видя, как тот застыл в неподвижности. Стив был снова уязвим, двигаясь вместе с другими в потоке времени. Но прежде, чем будет поднята тревога, он потеряется в Лондонской толпе. Когда он вернулся на музейный двор, сокровищ уже не было. Там, где они лежали, стояла его посетительница - как давно? Она была по-прежнему спокойна и грациозна, но выглядела немного усталой. Он приблизился к ней, пока их поля не слились и теперь они не были разделены пропастью молчания. "Я надеюсь, вы удовлетворены," сказал он. "Как вам удалось унести все это так быстро?" Она коснулась браслета вокруг ее запястья и слабо улыбнулась. "У нас много других возможностей, кроме этого." "Тогда зачем вам понадобилась моя помощь?" "На это есть технические причины. Было необходимо переместить те предметы, которые нам требуются, в одно место. Таким образом, мы могли собрать только то, что нам нужно, и не превысить предел - как бы это назвать? - транспортных возможностей. Теперь могу я получить браслет назад?" Эштон медленно отдал тот, запасной, но не проявил намерения снять собственный. Это могло представлять опасность, но он намеревался отступить при первых ее признаках. "Я готов уменьшить мое вознаграждение," сказал он. "Фактически я отказываюсь от оплаты - в обмен на это." Он тронул свое запястье, где плетеная металлическая лента сверкала в солнечном свете. Она посмотрела на него с выражением загадочной улыбки Джоконды. (Присоединена ли она к сокровищам, которые они собрали? - подумал Эштон. Много ли они взяли в Лувре?) "Я не назвала бы это уменьшением вашей платы. За все деньги в мире невозможно купить такой браслет." "Или за вещи, которые я вам отдал." "Вы жадны, м-р. Эштон. Вы знаете, что с ускорителем весь мир будет вашим." "Что из этого? Разве у вас есть еще интерес к нашей планете теперь, когда вы взяли все, что вам было нужно?" Последовала пауза. Неожиданно она улыбнулась. "Так вы поняли, что я не принадлежу вашему миру." "Да. И я знаю, что вы имеете других агентов кроме меня. Вы пришли с Марса, или не хотите мне сказать?" "Я готова сказать вам. Но вы не поблагодарите меня, если я это сделаю." Эштон осторожно посмотрел на нее. Что она имела в виду? Бессознательным движением он спрятал руку за спиной, пряча браслет. "Нет, я не с Марса или другой известной вам планеты. Вы не поняли, кто я. Но я вам скажу. Я из будущего." "Из будущего! Это нелепо!" "В самом деле? Хотелось бы знать, почему." "Если бы такого рода вещи были возможны,наша прошлая история была бы полна путешественниками из будущего. Кроме прочего, это повлекло бы доведение до абсурда. Пришедшие в прошлое могли бы изменить настоящее и привести к разным парадоксам." "Это хорошие аргументы, хотя, возможно, не такие оригинальные, как вы полагаете. Но они опровергают возможность путешествий во времени только в общем, а не в особом случае, который нас интересует." "Что в нем особенного?" спросил он. "Это очень редкий случай, так как только при освобождении огромного количества энергии становится возможным создать - сингулярность - во времени. В течении доли секунды, когда появляется сингулярность, прошлое становится доступным будущему, хотя ограниченным образом. Мы можем послать к вам только наши мысли, но не тела." "Вы имеете в виду," сказал Эштон, "что вы заимствовали тело, которое я вижу?" "О, я заплатила за него, как заплатила вам. Владелец согласился с условиями. Мы очень добросовестны в этом отношении." Эштон быстро размышлял. Если эта история правдива, она давала ему определенные преимущества. "Это значит," продолжал он, "что вы не имеете прямого контроля над материей и должны действовать через людей-агентов?" "Да. Даже эти браслеты были сделаны здесь под нашим мысленным контролем." Она объясняла слишком много и слишком охотно, обнаруживая все свои слабости. Предупреждающий сигнал промелькнул в глубине сознания Эштона, но он зашел слишком далеко, чтобы отступить. "Тогда, мне кажется," сказал он медленно, "что вы не можете заставить меня отдать браслет." "Совершенно верно." "Это все, что я хотел знать." Она снова улыбнулась ему, но что-то было в ее улыбке, что пронзило его холодом до мозга костей. "Мы не мстительны или неблагодарны, м-р. Эштон," сказала она спокойно. "Что я собираюсь сделать, так это воззвать к своему чувству справедливости. Вы попросили этот браслет; вы можете его оставить. Теперь я расскажу вам, какую он может принести пользу." На мгновение Эштон почувствовал дикий импульс отдать ускоритель. Она, должно быть, угадала его мысли. "Нет, слишком поздно. Я настаиваю, чтобы вы оставили его себе. Я могу успокоить вас в одном вопросе. Он не снимется. Он останется с вами" - снова загадочная улыбка - "на всю оставшуюся жизнь. Что вы думаете насчет прогулки, м-р. Эштон? Я закончила здесь свою работу и хочу бросить последний взгляд на ваш мир, прежде чем покину его навсегда." Она повернулась по направлению к железным воротам и не стала ждать ответа. Пожираемый любопытством, Эштон пошел за ней. Они шли в молчании, пока не оказались среди застывшего движения на Тоттенхем Корт Роуд. Какое-то время они стояли, разглядывая оживленные, но теперь неподвижные толпы; затем она вздохнула. "Мне очень жаль, что я не могу помочь ни им, ни вам. Я думаю, что вы будете делать сами с собой?" "Что вы под этим подразумеваете?" "Только что, м-р. Эштон, вы утверждали, что будущее не может проникнуть в прошлое, потому что это изменит историю. Проницательное замечание, но, боюсь, не относящееся к делу. Видите ли, у вашего мира больше нет истории, которую можно было бы изменить." Она показала поперек дороги, и Эштон быстро повернулся на своих каблуках. Здесь не было ничего, кроме мальчишки - газетчика, согнувшегося над кучей газет. Заголовок был изогнут причудливым образом на ветру, дующем в этом неподвижном мире. Эштон с трудом прочитал слова, составленные из грубых букв: СУПЕР-БОМБА ИСПЫТЫВАЕТСЯ СЕГОДНЯ Казалось, голос, прозвучавший в его ушах, пришел издалека. "Я говорила вам, что путешествия во времени, даже в ограниченной форме, требуют огромной высвобожденной энергии - гораздо больше, чем может дать единственная бомба, м-р. Эштон. Но эта бомба только спусковой крючок." Она показала на твердый грунт под ее ногами. "Знаете ли вы что-нибудь о своей собственной планете? Вероятно, нет; ваша раса знает так мало. Но даже ваши ученые открыли, что на глубине двух тысяч миль Земля имеет плотное, жидкое ядро. Это ядро состоит из сжатого вещества и может существовать в одном из двух стабильных состояний. Получив определенный стимул, оно может изменить одно состояние на другое, как предмет в неустойчивом состоянии может перевернуться, если его тронуть пальцем. Но это изменение, м-р. Эштон, освободит так много энергии, как все землетрясения от начала вашего мира. Океаны и континенты улетят в космос; у солнца появится второй пояс астероидов. Этот катаклизм пошлет эхо на века назад и откроет нам на долю секунды ваше время. В течение этого мгновения мы пытаемся спасти все, что возможно, из ваших ценностей. Это все, что мы можем сделать; даже если ваши мотивы были чисто эгоистичны и совершенно бесчестны, вы оказали вашей расе услугу, о которой не подозревали. А теперь я должна вернуться на наш корабль, где мы будем ожидать разрушения Земли почти за сто тысяч лет от этого момента. Вы можете оставить браслет." Перемещение было мгновенным. Женщина внезапно замерла и превратилась в одну из многих статуй на безмолвной улице. Он был один. Один! Эштон поднес сверкающий браслет к своим глазам, загипнотизированный его искусным плетением и силой, скрытой в нем. Он совершил сделку и должен носить его. Он может прожить всю длительность своей жизни - ценой изоляции, которой не знал ни один человек. Если он выключит поле, безжалостно закончится последняя секунда истории. Секунда? На самом деле, еще меньше. Потому что он знал, что бомба уже взорвалась. Он сел на край тротуара и начал думать. Не было смысла паниковать; он должен принять случившееся спокойно, без истерии. Кроме того, у него есть время. Все время в мире. Last-modified: Sun, 08 Oct 2000 19:40:09 GMT * * * URL: https://lib.co.ua/sfiction/klarkartur/rasskazy.jsp