Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
... крепко любим мы друг друга.
И недаром нас, прохожий, не на кладбище зарыли, —
только те, кто мертв, как камень, спят в кладбищенской могиле.
На холме нас схоронили, там стоим мы над долиной: Иво стал кудрявым Кленом, я зеленою Калиной.
Он меня ветвями обнял, — наши ветви, словно руки... Для сердец, что верно любят, даже в смерти нет разлуки!..
Долго я сидел и слушал, грустной повестью задетый, а все то, что я услышал, рассказал вам в песне этой.
КИРИЛЛ ХРИСТОВ
СОНЕТ
Блажен, кто и по смерти жив для мира, чья память в землю с прахом не сошла, кто завещал бессмертные дела, уйдя в разгаре жизненного пира.
Блажен, кого по смерти славит лира народная, кто сжег себя дотла, чья воля всем соблазнам предпочла служенье правде и отчизне сирой.
Смерть тяжела тому, кто, не любя земли родной, жил только для себя: о мертвом слова доброго не скажем.
В последний миг поймет он, что его
навеки смерть оставит одного
не под холмом — под целым горным кряжем.
УТРО НА БЕРЕГУ МОРЯ
Погасли звезды в брызгах изумрудных,
встает светило где-то далеко,
и паруса рыбачьих лодок утлых
в лучах, как бабочки, скользят легко.
Лежащий навзничь, показался день,—* он словно борется еще с дремотой... Про путь ночной рассказывает что-то волна скале, со лба отершей тень.
ЭЙ, К НАМ ВЕСНА ИДЕТ!
Эй, к нам весна идет! Туманы вьются... Куда их, к черту, тащит вихрь шальной! Глянь: на горах уже рубашки рвутся. Эй, к нам весна идет, в наш край родной!
Снег прободали стрелки листьев нежных. Спеши, гонец весны, не то другой тебя еще опередит подснежник. Эй, к нам весна идет, в наш край родной!
Весна идет! Хэш распрямляет спину и говорит:
Куда, корчмарь? Постой! А ну, попотчуй, висельник, дружину!..
Эй, к нам весна идет, в наш край родной!
Отряд бредет... Еще речные воды черны и лес не приодет весной. Что за беда! Вперед, гонцы свободы! Эй, к нам весна идет, в наш край родной!
ПЕЙО ЯВОРОВ
АРМЯНЕ
Изгнанники, жалкий обломок ничтожный народа, который все муки постиг, и дети отчизны, рабыни тревожной, чей жертвенный подвиг безмерно велик,— в краю, им чужом, от родного далеко, в землянке, худые и бледные, пьют, а сердце у каждого ноет жестоко; поют они хором, сквозь слезы поют.
И пьют они, чтобы забыть в опьяненье о прошлом, о том, что их ждет впереди,— вино им дает хоть на время забвенье, и боль утихает в разбитой груди. Шумит в голове, все покрылось туманом, исчезнул отчизны страдальческий лик; к ее сыновьям, в омрачении пьяном, уже не доходит о помощи крик.
Как зверем голодным гонимое стадо, рассеялись всюду в краю, им чужом,— тиран-кровопийца, разя без пощады, им всем угрожает кровавым мечом.
Родимый их край превратился в пустыню, сожжен и разрушен отеческий кров, и, беженцы, бродят они по чужбине,— один лишь кабак приютить их готов!
Поют они... Льется их буйная песня, как будто бы кровью исходят сердца, и давит их ярость, им душно и тесно, в душе у них — горе и гнев без конца. Сердца угнетенных наполнены гневом, в огне их рассудок, а взоры в слезах, и льется их песня широким напевом, и молнии мести сверкают в глазах.
И зимняя буря, их пению вторя,
бушует, и воет, и дико ревет,
и вихрем бунтарскую песню в просторе
далеко по белому свету несет.
Зловещее небо насупилось мглистей,
и все холоднее студеная ночь,
а песня все пламенней, все голосистей.
И буря ревет, голосит во всю мочь...
И пьют... и поют... То обломок ничтожный народа, который все муки постиг, то дети отчизны, рабыни тревожной, чей жертвенный подвиг безмерно велик. Босые и рваные, в тяжкой разлуке с отчизной далекой, вино они пьют, стремясь позабыть все несчастья и муки,-поют они хором, сквозь слезы поют!
ГАЙДУЦКИЕ ПЕСНИ
Гоце Делчеву
Пень я днюю по местам укромным, ночь ночую по дорогам темным. Нету батьки, нету мамки,— батьки, чтоб наставить, мамки - в путь отправить.
Гой вы, горы,
ты, Пирин-планина! Гой вы, черны
цареградски вина!
С кем враждую — меру дам за меру, с кем дружу я — веру дам за веру. Нету ни сестры, ни брата — брата, чтоб гордиться, сестры, чтоб проститься... Гой ты, сабля
вострая, лихая! Гой ты, водка
лютая, хмельная!
Бог на небе — пусть себе богует. Царь на троне — век ли пролютует? Нету милой, нету любы,— чтоб ждала-скучала, обо мне рыдала... Гей, винтовка
моя, огнеметка! Гей, подружка,
солуньска молодка!
Ой, кабы, люба, да были червонным золотом чистым твои ли русые косы...
Их на коня бы, любушка, право,
тотчас сменял я; с ним бы ораву
турок проклятых прогнал я!
Ой, кабы, люба, да были двумя алмазами, люба, твои ли черные очи...
Их на ружье бы, любушка, право,
тотчас сменял я; с ним бы на славу
турок стрелял я!
Ой, кабы, люба, да были Жемчужным чудным монистом твои ли белые зубки...
Их на саблю, любушка, право,
тотчас сменял я, ею б на славу
турок сражал я!
Темный наш лес — засада, гей ты, ружье-кремневка,
люди идут с базара,
едет надутый Лазо; дерево лист уронит, пуля Лазо догонит, воевода.
Люди идут с базара, едет надутый Лазо; дерево лист уронит —
плохая примета. Пуля Лазо догонит,
сживет со света... Огонь чело мне сжигает, мука мне душу терзает,
дружина
.
Зуб за зуб, око за око, эх, верная клятва гайдука.
Знают Лазо повсюду,
кровавого ката, иуду; ауб за зуб, мука за муку — таков обычай гайдука, воевода.
Знают Лазо повсюду, кровавого ката, иуду, зуб за зуб, мука за муку,
за смерти! Таков обычай гайдука
навеки...
Да жаль мне бедную пташку, Лазову дочку, бедняжку,
дружина
.
л
Сон мне снился, ой, не радость,
проклятая младость, холм могильный, холм песчаный под листвой увялой.
На могиле, ой, не радость, проклятая младость, крест юнацкий деревянный, на нем птенчик малый.
Рано утром, ой, не радость,
проклятая младость, он поет, как в жизни трудной сирота скитался.
А под вечер, ой, не радость,
проклятая младость, он поет, как воин юный с жизнью расставался.
Сон мне снился, ой, не радость,
проклятая младость, сон зловещий, сон нелживый — мой холм сиротливый...
ВОЛШЕБНИЦА
Душа моя — смиренная рабыня, твоей душой плененная. Отныне душа моя в твои глаза глядит, она тебя смиренно заклинает и молит, молит. Год за годом тает... Твоя душа-волшебница молчит.
Моя душа томится жгучей жаждой,
но все молчит в ответ на зов мой каждый
твоя душа, дитя и божество...
Твои глаза молчат...
Не отвечает
душа твоя.
Ужель ее смущает
волшебное свое же торжество?
ВЕНГРИЯ
МИХАЙ ВИТЕЗ ЧОКОНАИ
ВЕЧЕР
Уходит солнца шар средь блеска и сиянья
В распахнутую дверь ущерба, увяданья;
Горячие лучи бледнеют, умирая,
Свой жар за горизонт багряный погружая,
И гаснут в вышине на золоченых тучах.
И вечер на крылах прохладных и могучих
Летит с улыбкою, летит, роняя росы,
Как сладостный бальзам, в раскрывшиеся розы.
Пичуги малые, в остывших сидя гнездах,
Печальной жалобой тревожат сонный воздух,
И плачет соловей, и плачет, и рыдает,
И жаворонка трель все выше улетает.
В нору забрался волк и дремлет, а в берлоге
Испуганный медведь ревет, рычит в тревоге.
Придите, вечера, дохнув очарованьем,
Наполните, летя, мой слух своим звучаньем,
Пусть душу скорбную ваш тихий ветер тронет,
Утешит нежностью и горечи схоронит.
Зефиры легкие, летите, вейте, вейте,
Веселье, радость, жизнь мне в душу щедро лейте!
И вот уж окружен я ветерком крылатым,
Он дышит мне в лицо небесным ароматом,
На радость грациям, широкий, шелестящий,
Какие игры он устраивает в чаще,
Как он колеблет гор далеких очертанья,
Едва заметные сквозь лунное сиянье,
Как, сумрак шевеля, он открывает дали
Для грусти сладостной, для радостной печали!
Не торопись, о ночь, с угрюмыми часами
И радость не гони холодными крылами,
Мне отдыха не даст безмолвие ночное,
Ничто моей душе не принесет покоя.
Наш мир, он для меня, признаться, слишком шумен,
Крик чванных и скупых неистов и безумен,
Все люди вкруг меня от злобы и испуга
Вопят, как пьяные, галдят, давя друг друга.
Род человеческий, безумный, бестолковый,
Зачем ты сам себе, скажи, надел оковы?
Земля-кормилица, она была твоею,
А ныне лишь скупец, гордец владеет ею.
Зачем, разгородив простор полей межами,
Посеял ты раздор, разлад меж сыновьями?
Везде
твое
,
мое
. Насколько было краше,
Когда про все кругом могли сказать мы:
наше
.
Был век, когда земля для всех плодоносила,
Принадлежала всем и щедро всех кормила,
И войны хищные в безумном исступленье
Народы не влекли на смерть, на истребленье.
Законом бедняки тогда не презирались,
Все были равными, все в равенстве рождались,
И пограничный столб, и веха межевая,
Твердящая нам всем, что здесь земля — чужая,
Не нарушали встарь ни дружества, ни братства,
Людей не гнали прочь от общего богатства.
И баре чванные, украсив дом гербами,
Не правили еще безгласными рабами
И не лишали их последней корки малой,
Чтобы паштетами наесться до отвала.
Не правили цари десятками мильонов,
Не драли шкуру с них при помощи законов,
Не разоряли их во имя самовластья,
Лишая их гнезда, уюта, жизни, счастья.
Скупец тогда еще не прятался от взора,
Не избегал людей, чтоб деньги скрыть от вора,
Который воровать у них же научился,
Ибо никто на свет воришкой не родился.
Чему дивиться тут, когда в полях зеленых,
Куда ни глянь — межа, столбы границ на склонах,
И даже вольный лес весь окружен оградой,
Чтоб дикий зверь, и тот был барскою усладой,
Когда заборами обнесены и реки,
Чтоб их от бедняков отгородить навеки!
О зарево зари, о ясное сиянье!
Лишь ты одно пока ничье не достоянье.
О ветер сладостный, о воздух животворный!
Лишь ты один ничей, привольный и просторный.
Заката музыка, греми! Твоим фанфарам
Все сыновья земли еще внимают даром.
Шуми, широкий лес! В зеленые чертоги
И свинопас придет, и землекоп убогий,
И праздник радостный, услады даровые
Для них устроят мир и все его стихии. ч
Природа милая, тебе одной я внемлю,
Ты подарила мне и небеса и землю,
И их помощником я буду век за веком
Лишь оттого, что я родился человеком.
ЛЮБОВНАЯ ПЕСНЬ К ФЛЯЖКЕ В ЖЕРЕБЯЧЬЕЙ ШКУРЕ
Я с тобою всех богаче, Фляжка в шкуре жеребячьей! Я тебя всю жизнь ласкаю, На красавиц не меняю.
Созданный для поцелуя, Ротик твой к губам прижму я Много крепче, много туже, Чем румяный ротик Жужи.
Грудь твоя бурлит, клокочет, С грудью друга слиться хочет. Шейка, выгнутая стройно, Ожерелия достойна.
Плечи широки, здоровы, Им не нужен ус китовый, Как иным плечам... Немею, Никого назвать не смею.
Волосы! Как каждый тонок! Пусть носил их жеребенок, Трези в локонах крученых Носит волосы казненных.
Вместо пения нередко Ты кудахчешь, как наседка, Но кудахтанье прелестней Для моих ушей, чем песня.
В час печали горе злое Позабуду я с тобою, В час веселья я с тобою Веселее стану вдвое.
Ты в морозы согреваешь, Яд у стужи отнимаешь, Знойным летом ты в награду Навеваешь мне прохладу.
Если я с тобой в разлуке, Я в тоске ломаю руки, Если я с тобой встречаюсь,—" Веселюсь и восхищаюсь.
Я беру тебя в дорогу, Сплю с тобой, забыв тревогу, Выспавшись, не оставляю, А люблю и прославляю.
Сколько раз мы вместе спали, Хоть нас в церкви не венчали. И опять, скажу по чести, Нынче спать мы будем вместе.
Вдруг у нас родятся дети? Милые ребята эти Сели б рядом, не скучая, Полные вином до края.
Если б ты женой мне стала, Для меня бы ты рожала Не мальчишек, не девчонок — Фляжек маленьких, смышленых.
А жена пусть будет флягой, Шкуру ей наполнят влагой. Знаю я — в ее утробу Ведер пять вина вошло бы.
Протяну я скоро ноги. Лягу в траурные дроги. Сгубишь ты меня любовью И познаешь участь вдовью.
Близок мой конец печальный! Так устроим поминальный Пир заране, чтоб в чужую Пасть не лить струю хмельную.
Я берёг на саван эту Драгоценную монету, Но кто смерти не боится, Может в саван не рядиться.
Деньги все ушли бесследно. Вот последний грошик медный, Но я рад и с ним расстаться, Чтоб с тобой поцеловаться.
Я тебе до гроба верен, Взять тебя и в гроб намерен. Пусть со мной положат флягу, А к столбу прибьют бумагу:
Выпей за меня, прохожий! Я лежу на смертном ложе, На груди подружку пряча — Фляжку в шкуре жеребячьей
.
БЕДНАЯ ЖУЖИ НА ПРИВАЛЕ
Принесли приказ весною Под печатью голубою, Постучали заодно К Янчи милому в окно.
Он как раз со мной расстался, На постели разметался, Спал и грезил обо мне, Обнимал меня во сне.
Звонок зов трубы печальный. Янчи в край уедет дальный Против турок воевать. Нам друг друга не видать.
Меж деревьями блуждая, В лагерь я пришла, рыдая, Неутешно слезы лью И, как горлица, пою.
Облила слезами каску, Черную дала повязку, Десять роз ему дала, Ноги крепко обняла.
А когда прощаться стала, Вся душа моя рыдала.
Бог с тобою
,— он сказал И меня поцеловал.
КЛЯТВА
Я клянусь тебе, о Лила, Что с тех пор, как покорила Красота меня твоя, Перед девою иною, Пред огнем и пред стрелою Не раскрою сердца я.
Я клянусь тебе! Священной, Нерушимой, неизменной Клятвой связан я с тобой. Так ответь такой же точно Клятвой твердой, клятвой прочной Мне на клятву, ангел мой.
Я клянусь твоей рукою, Ртом румяным, что с тобою Не расстанусь ни за что, Я клянусь: пока живу я, На другую не взгляну я, Или Лила, иль — никто.
ШАНДОР КИШФАЛУДИ
ИЗ ЦИКЛА
ГОРЕСТНАЯ ЛЮБОВЬ ХИМФИ
76-я ПЕСНЯ
Ласточки нас покидают,
И убор дерев исчез, Песни звонкие смолкают,
Опечален старый лес, В голом поле ветра стоны,
Шелестенье блеклых трав, Громко каркают вороны
Посреди пустых дубрав. О, какое время года! Умирает вся природа, И надежда с ней моя, И с моей надеждой — я.
90-я ПЕСНЯ
Ясно речь твоя звенела,
Серебристая, как ключ. Ах, и голос Филомелы
Далеко не так певуч. Вся вселенная внимала
Трепетанью слов твоих, Даже речка замолчала,
Даже шум вершин затих. Смолкли в роще птичьи трели, Все зефиры присмирели, И сквозь слез горючих соль Улыбнулась даже боль.
126-я ПЕСНЯ
Дни проходят, дни уходят,
Но печаль всегда со мной. Все поток времен уводит,—
Неизменен жребий мой. Огнедышащие горы
Отдыхают,— но не я. Сохнут реки п озера,—
Только не слеза моя.
Лес цветет и отцветает, Звезд полет свой путь меняет, Я ж не жду счастливых дней,—* Вечен мир моих скорбей.
ИЗ ЦИКЛА
СЧАСТЛИВАЯ ЛЮБОВЬ ХИМФИ
И последняя отава
Под косой легла легко, Тени длинные направо
Протянулись далеко. Тихо по лугу мы бродим
И в густой траве сидим, А порой к реке подходим,
В воду с мостика глядим. Речка сжата берегами, А под нами и над нами, В нас и всюду — небеса, В сердце — пламя и краса.
ДАНИЭЛЬ БЕРЖЕНИ ОТРЫВОК ИЗ ПИСЬМА МОЕЙ ПОДРУГЕ
Не вопрошав же, моя дорогая, Как веселюсь я один, без тебя. Здесь, в одиночестве изнемогая, Я погибаю, тоскуя, любя.
Сбор винограда веселым пожаром Шумно кипит у подножия гор, Я же один под орешником старым Свой раздуваю печальный костер.
В плащ завернувшись, я долго в молчанье Лежа гляжу на мерцанье костра, И начинаются воспоминанья, Ширится воображенья игра.
Жук прожужжит заунывно осенний, И уж толпою несутся ко мне Прошлого благословенные тени И обступают меня в тишине.
Так я живу, темнотой окруженный. Что же осталось мне? Двое друзей, Ночи со мной проводящих бессонно: Искра любви моей неразделенной, Песня угрюмой печали моей.
ФЕРЕНЦ КАЗИНЦИ
ПОЭТ
Зверь о добре и зле нам не расскажет, Но люди говорят о злом и добром.
Поэт о злом и добром распевает, И чувствует он пламенно и бурно, Совсем не так, как человек обычный, Который даже в горе вял и скучен.
Насколько человек обычный выше Животного, настолько ж песнопевец Людей неодаренных благородней.
ТЕМ, КТО КАЛЕЧИТ ЯЗЫК
Строил Палладий, не портил, ты ж, дикое время, Видело в нем нарушителя правил.
Много сильнее художник, чем время,— он молвит:
Я тебе ставлю закон, а не ты мне
.
Высится гордый дворец, подтверждая, что выше Смелый художник, чем рабский обычай.
ФЕРЕНЦ КЁЛЬЧЕИ
ЛОДКА
В лодочке плыву я, Волна кипит, В небе надо мною Журавль трубит.
О небесный странник, Мчись над землей! Как бы мне хотелось Лететь с тобой!
Радостную землю Ты там найдешь, Где цветы прекрасны И плод хорош. Эх, с тобою вместе Летел бы я Вольные такие Искать края!
Там, где хмурых зимних Нет облаков, Может быть, найдется Надежный кров, Чтобы беспечально Шел день за днем, Радужной надежды Горя огнем!
Там вечерний ветер К листве приник И вблизи порога Звенит родник! Бог с тобою, лодка! Кто там во тьме Трепетные руки Простер ко мне?
ГЛУХО
О, плакать, плакать бы и плакать, Как никогда нигде никто; Рыдать о счастье утонувшем, Как не рыдал еще никто. Там, где-то на вершинах боли, Кто это мог бы, кто бы, кто?
Ах, эта боль, Нет боли горше, Мятежнее и горячей.
Что ж из груди кровавой лавой
Не льется сердце;
Что же слезы
Не выкипают из очей!
ГЕРГЕЙ ЦУЦОР
ДЕРЕВЕНСКАЯ ДЕВОЧКА В ПЕШТЕ
Ну и Пешт — какой красавец, боже мой!
А народ здесь — обходительный какой!
Я по городу ходила три часа,
Тут везде, куда ни глянешь, чудеса.
Выше нашей колокольни есть дома,—
Я своим глазам не верила сама.
А людей, людей-то сколько — просто страх!
Ходят в золоте и в бархате, в шелках,
Будто все они большие господа
Или съехались на ярмарку сюда.
Но всего мне показалося чудней,
Что и баре тут не чванятся,— ей-ей!
В город яблоки пошла я продавать.
На крыльце одном уселась торговать.
Вижу, смотрит на меня прохожий люд,
Все мужчины обернутся, как пройдут,
А какой-нибудь еще и подмигнет,
Вдруг подходят трое молодых господ.
Первый молвил:
Как тебя, голубка, звать?
А второй мне:
Где изволишь проживать?
Третий молвил:
Дай мне рученьку твою
.
Испугалась я и чуть жива стою.
Бормочу сама не знаю что в ответ,
А до яблок, вижу, им и дела нет.
И не спросят ведь, почем их продаю,—
Всю корзиночку купили бы мою.
А какой у них красивый разговор!
Только все перезабыла я с тех пор.
По сто раз меня спросили:
А когда
Ты опять придешь с корзинкой и куда?
Ну и Пешт — какой красавец, боже мой!
А народ здесь — обходительный какой!
У пекарни я стояла, вдруг один Подошел ко мне высокий господин. Серебром расшиты шляпа и штаны, А усы блестят и будто смоль черны. Видно, барин был он знатный, не солдат. На запятках — вот такие же стоят.
Эй, мадьярочка, жемчужина моя! — Говорил он мне.— Я так люблю тебя! Полюби меня, пройдись со мной часок!
Где ж со мною познакомиться он мог?
Нет
,— сказала я, а он мне:
Почему?
Мне мамаша не велит, вот почему! Наказала мне: С чужими никогда Не ходи, моя дочурка, никуда
. Ах, голубушка, так не пойдешь со мной?
— Грустно молвил он и ждет,— такой смешной! Он ушел, а я осталась там стоять. Как пойдешь, коль не приказывала мать! Но боюсь, что рассердиться может он,— Как тогда? Ведь он, наверное, силен. Нет, уж если в Пешт когда-нибудь опять Мама яблоки пошлет меня продать, Попрошу, чтоб разрешила мне разок Погулять с тем господином хоть часок. Самых лучших яблочек ему я дам, Пусть не сердится и ласков будет к нам. Поклянусь ему послушной быть вперед, Не солдат он и меня ведь не убьет.
МИХАЙ ВЁРЕШМАРТИ
ПРИЗЫВ
Мадьяр, за родину свою Неколебимо стой, Ты здесь родился, здесь умрешь, Она всегда с тобой.
Другой отчизны не ищи И смертный час тут встреть — В беде иль в счастье должен ты Здесь жить иль умереть.
По этим нивам столько раз Струилась кровь отцов. Земля хранит их имена В течение веков.
Здесь за отчизну в славный бой Арпад войска водил, И рабства гнусное ярмо Здесь Хуняди разбил.
Свобода! Здесь носили твой Окровавленный стяг И пали лучшие из нас За родину в боях.
Средь стольких мук, средь стольких бед,
Несчастий и невзгод,
Хоть поредев, но не сломясь,
Живет здесь наш народ.
Народам мира мы кричим, Столпившимся вокруг: Мы заслужили право жить Тысячелетьем мук
.
Не может быть, чтоб крови зря Так много пролилось, Чтоб столько преданных сердец В тоске разорвалось.
Не может быть, чтоб сила, ум И воля навсегда, Не одолев проклятий груз, Иссякли без следа.
То время, славное вовек, Должно прийти, придет, Когда исполнится все то, О чем молил народ.
Или прекрасно умереть Решится в битве он, И будет вся страна в крови Во время похорон.
Могилу Венгрии твоей Народы окружат И, над умершею скорбя, Слезами оросят.
Мадьяр, за родину свою Неколебимо стой, Ты ею жив, и будешь ты Укрыт ее землей.
Другой отчизны не ищи И смертный час тут встреть — В беде иль в счастье должен ты Здесь жить иль умереть.
ДА, Я СЕРЖУСЬ... (Лауре)
Да, я сержусь — на черноту кудрей, На синь очей, на их лукавый взгляд, Меня связавший крепче всех цепей, И на уста, что так меня язвят.
Сержусь на то, что сгинул мой покой, Что сердце добродетельно твое, Что пленена твоею красотой Душа моя и не вернуть ее.
ГОРЬКАЯ ЧАША
Коль женщине во власть Ты предался душой, Знай: суждено пропасть Душе твоей большой. Улыбки лгут, беду сулят Прекрасные глаза, Улыбки жажду утолят, Но все сожжет слеза. Пей! Краток жизни пир, Не вечен даже мир. Он лопнет, как пузырь пустой, И все сольется с пустотой.
А если всей душой
Ты другу предан был,
Дары страны родной
И тайны с ним делил,
И вдруг ты видишь блеск клинка
И понимаешь вдруг,
Чья это скользкая рука,—
Стал недругом твой друг! —
Пей! Краток жизни пир,"
Не вечен даже мир,
Он лопнет, как пузырь пустой,
И все сольется с пустотой.
Коль родине своей
Ты отдал все сполна —
И кровь ты отдал ей
И душу, а она
Тебя же низвергает в прах,
Поносит, гонит с глаз
И бьется жертвою в руках
Глупцов, дельцов, пролаз,—
Пей! Краток жизни пир,
Не вечен даже мир,
Он лопнет, как пузырь пустой,
И все сольется с пустотой!
И если даже в грудь
Всосался червь забот,
И твой безверный путь
По пустырям ведет,
И все отравлено сейчас,
И радость и мечта,
И все надежды скрылись с глаз,
Все поздно, все тщета,—
Пей! Краток жизни пир,
Не вечен даже мир,
Он лопнет, как пузырь пустой,
И все сольется с пустотой.
И если скорбь с вином, Вдруг заключив союз, Поведают о том, Как мир тосклив и пуст, То ты не медли! Подымись,
Творец великих дел,
И, не жалея сил, борись!
Тот победит, кто смел.
Знай: краток жизни пир,
Пускай не вечен мир,
Но в этом мире счастлив тот,
Кто, разрушая, создает!
ПРОКЛЯТИЕ
Зовется Гёргеем тот негодяй позорный, Кто предал родину, свой долг презрев. Так пусть всегда, везде, до гроба и за гробом, Его преследует господень гнев.
Ста тысяч: храбрых вождь, вождь пламенных героев В победе славен и в беде велик! А он отбросил честь, отверг он путь к величью, Подножный корм найдя, к нему приник.
Ему вручен был меч карающий народа, Народа сердце было вручено. Он предал их врагу, как шалопай побитый,—" За плату, даром ли, не все ль равно.
Умолк орудий гром, умолкли наши ружья, Зловещая настала тишина, Гайдук не мчится в бой, висит гусара сабля, Не кровью, а слезой окроплена.
Пасть, не изведав битв, все сдать врагу без боя! Переглянувшись, шлют ему вослед Его соратники суровое проклятье,— Тому проклятью вечно смерти нет.
Кто создал Гёргея, бог иль коварный дьявол?
— Так спрашивают воины с тоской. Нет, если б создал бог ничтожество такое, Отрекся бы от бога род людской.
Пусть высохнет трава, где отдохнуть он сядет, Пусть, ветку увидав, на ней повиснет он, Пусть терпит голод он, пусть корчится от жажды, Вовек людским презреньем заклеймен.
Пусть гонятся за ним повсюду беды, словно Озлобленные псы, пусть он живет До гроба в нищете, в терзаниях и в сраме, А после гроба муки обретет.
ПРЕДИСЛОВИЕ
В те дни, когда я взялся за перо, Безоблачным казалось это небо, И на земных высотах зеленела Листва... И люди, точно муравьи, Трудились — бодро подымались руки, Был тверд расчет, надеялись сердца, Ум пламенел, и замыслы рождались. Мир отирал испарину со лба, Готовясь получить вознагражденье — Блаженство завершенного труда, И к празднику приблизилась природа,— Все лучшее, что было в ней, цвело!
И, как от счастья, воздух трепетал, Священное воззвание рождая, Чтоб славным голосом творимой нови Приветствовать вселенную. И мы Услышали! Глубины и высоты Откликнулись. Казалось, в этот миг Вселенная застыла без движенья. Но перед бурей эта тишь настала. И разразилась буря. Как мячи, Она отрубленные головы бросала Под небеса кровавою рукой. Она неслась, топча сердца людские, Жизнь увядала от ее дыханья.
Мир разума погас. И на щеках Небес, от этой бури потемневших, Разрисовали молний диким светом Великий гнев враждебные нам боги. И завывала буря непрестанно, И где бы, как чудовище, она Ни проносилась в бешенстве,— повсюду Проклятия раздробленных народов, Как вздох, неслись из кучи черепов,
И опускала голову нужда На обессиленные города.
И вот теперь зима, и снег, и смерть. Земля моя как будто поседела, Но не слегка, как человек счастливый, А поседела сразу, как господь, Когда, создавши мир и человека, Создавши полубога, полузверя, Он содрогнулся, увидав воочью Такое кровожадное творенье, И стал от горя дряхлым и седым!
Она придет, цирюльница-весна, Земля-старушка паричок напялит И бархатное платье из цветов, И глаз своих стекляшки разморозит, И на лице, сокрытом в ароматах, Налжет веселье юности... Тогда Спросите эту старую кокетку — Что сделала с детьми она своими, Куда девала бедных сыновей?
СТАРЫЙ ЦЫГАН
Играй, цыган! Вина мы поднесли, Чего ж дремать? Утешь! Развесели! Что стоит скорбь, водой разведена? В холодный кубок подливай вина. Такой закон установила жизнь, Чтоб мерзли мы, а после обожглись, Играй! Всему приходит скорбный срок,-Негодной палкой станет и смычок. Стакан и сердце наполняй вином И не заботься ни о чем ином!
Пусть мозг дрожит под теменем твоим, Пусть кровь вскипает в жилах у тебя! Глаза горят, как головы комет, И струны стонут, будто, все губя, Несется вихрь и скачет град такой, Который выбьет весь посев людской.
Играй! Всему приходит скорбный срок,— Негодной палкой станет и смычок. Стакан и сердце наполняй вином И не заботься ни о чем ином!
У звонкой бури песням ты учись, Когда она бушует и рев
...Закладка в соц.сетях
