Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
....
Все постыло мне, в деревню Поспешил я вдоль долины. На траве в лучах рассвета Хлопья снега исчезали... Я вошел в орешник, вижу: Далеко за поворотом Чей-то стан мелькнул неясно С голубой полой одежды И каштановой косою. В камышах ее нагнал я.
Юноша. Ты сегодня здесь! Не думал
Я тебя так рано встретить. Девушка. Почему меня не видно —
Помогаю братьям в поле.
А сегодня мать велела
Два цикория найти ей.
Где ты спал сегодня ночью? Юноша. У костра, укрывшись буркой. Девушка. В этот холод? Почему же
Ты домой не мог вернуться? Юноша. Потому что мимо дома
Моего не ходит больше
Девушка с густой косою. Девушка. Ты, как солнце,— одиноко
Целый день бредешь к ночлегу.
Разве плохо солнцу в небе? Юноша. Скоро вновь поход, чужбина.
Я, тебе чужой, погибну.
Рада будешь моей смерти. Девушка. Почему?
Мы по дороге Рядом шли. Она отстала И смотрела, пряча слезы, На вершины тополей.
Лег, но не могу уснуть. Дверь пошире отвори, Чтобы влажный ветер с моря Освежал всю ночь наш дом. Мне видны холмы отсюда, Наш очаг и звезды в небе, Вдоль стены сидят старухи, Год прошедший вспоминают...
Девушку с прекрасным станом Выбрал в жены я себе, Сын родился у меня, На нее лицом похожий. Сколько счастья в дом внесла Та, что, колыбель качая, Вышивает пояс мне! Лег, но не могу уснуть. Свет безбрежный, полуденный Вижу я в ее глазах; Безмятежна и прекрасна, В доме царствует она.
Пусть о днях моих счастливых Кто-нибудь на свете вспомнит, Как названья старых храмов, Гор и рек капризных вспомнят Те, что после нас родятся... Лег, но не могу уснуть.
Дождь три дня свинцовой сетью
Заслонял дыханье лета.
На четвертый день над нивой
Протянуло руки солнце.
Я один в тоске смертельной
К роднику с холма спустился,
Под оливой сел на камень.
Плыло марево. Со стога Сорвалась воронья стая. Я вскочил, ошеломленный. Слышно было, как на ниве Женщины серпы точили.
С виноградника летела Песпь протяжная. В то утро Словно родилась земля.
Рпна, на твоей могиле Тоже зреет виноград? Не был твой удел счастливым, Даже если на кладбище Краше всех твоя ограда. Ты теперь вдали, одна,— Прах в блистающих одеждах,— Не разделишь с мужем радость Летнего, сухого дня. Господи, творец юдоли! Будь ко мне ты милосерден, Смерть приблизь, чтоб я навеки Вырвался из рук твоих.
Дуют ветры с гор высоких,
У дубов срывают листья.
Кровь моя — в реке Води.
Воины, шатер откройте,
Я хочу увидеть Шкодру,
Я сестру хочу увидеть.
У окна сестра томится,
А вокруг качает ветер
Волны яркие цветов.
Мне там больше не проснуться.
Вечерами, как и прежде,
Собираются друзья...
Я ж для них, как сон, исчезну!
Нет на свете Милосао.
ЗЕФ СЕРЕМБЕ
ПОСЛЕ СБОРА УРОЖАЯ
Клубится в небе туч громада, Заладил дождь, и грустно нам, Что сбор окончен винограда И бродит осень по полям,—
И не пускает нас туда, Где нам мила была страда.
И лишь с дубов листва опала, Как, тишину разлив окрест, Опять зима залютовала, За прялки усадив невест. Белы деревья и кусты, Снег занял гнезда, что пусты.
Я в одиночестве брожу, Своей возлюбленной не видя. И всякий раз, на площадь выйдя, Как будто сам себя бужу. И не шепнет никто мне вдруг: — Да вон она в кругу подруг!
Одна отрада: взять ружье II вдалеке села родного В пещере горной забытье Найти под облаками снова. Привычно верх среди высот Над явью вымысел берет.
И девушка полувоздушно Вдруг возникает, как во сне,— Прекрасна и неравнодушна, Она приносит радость мне. Не оттого ль, хоть снег вокруг, Воочью вижу вешний луг...
И слышу: льется недремотно Напев златоголовых птиц. И вижу стелющих полотна Над речкой женщип-чаровниц. И тем они, что белокожи, С речными лилиями схожи.
И в мире том, что создан мною, Живу, печали вопреки, II полон радостью земною, Как зернышками колоски. И сердце я сквозь снег в лесу, Как будто бы фонарь, несу.
А в дни, когда гремят обвалы, И слышится стенанье птиц, И ледяные ветры шалы, Моей печали нет границ. Сидеть мне дома суждено, И все вокруг черным-черно.
Гляжу с балкона и за гранью Продрогших стекол вижу вновь, Как девушка мелькнула ланью, Чтоб помнил горькую любовь. И в бездну рушится утес, И пробуждаюсь я от грез.
Земли и неба сотрясенье, И волн морских ночной порой Мне чудится исчезновенье, Но люди видят сон второй. И лишь в минуты забытья Душою отдыхаю я.
И снова мысленно молю Перед полночною лампадой:
Приди, которую люблю, Развей мой страх, утешь, порадуй!
Засну я, и желанья тут Сбываться сказочно начнут.
Рассказ послушай мой:
Вчера Нашел в пещере петуха я, Глухарь был яркого пера, Глаза мерцали, затухая. Он ранен был и в смертный час Подругу звал в последний раз.
И на меня он походил, Подруге о любви поведал И умер, не расправив крыл, И мертвого земле я предал. И поднял руки к облакам, Катились слезы по щекам.
Я вспомнил, как в Пилури ты Когда-то хворост собирала И, словно ангел доброты, Меня улыбкою встречала.
Как нежное, зардевшись, мне Шепнула слово в тишине.
Рододендронов посреди Тебя, как сердце подсказало, Я целовал, прижав к груди, Когда ты хворост собирала. И, свой благословив удел, Ликуя, песню я запел:
— Ты слышишь, милая моя, Что захлестнуло мир веселье, Как эхо горного ручья Суровоскальное ущелье. А небо, от любви оно Сегодня мягче, чем руно...
Темнеет. Поздно. Сжав ружье, Я вспоминаю все, что было: Миг, канувший в небытие, И ту, что про меня забыла. Удачу, это понял я, Уносят волны бытия.
ГОСПОЖЕ ЛЮЛЕ
На холме ты запела отрадно, Твоя песенка льется мне в грудь. Видит солнце, как ты ненаглядна И цветам не уступишь ничуть.
И печаль для меня ты и счастье, Хоть не блещешь в деревне своей. Всех красавиц в окрестности застя, Ранишь сердце мне молний грозней.
Грех смеяться над парнем влюбленным,-Пусть гордишься ты станом точеным, Обаянье не вечно — учти.
Одержимый любовью земною, Стал, покой потеряв под луною, Я костром у тебя на пути.
МОРЯК
Простимся. О себе не беспокоясь, Уходит перевозчик нынче в ночь. Из сундука достань широкий пояс И меч к нему надежно прпторочь.
Ты плачешь, госпожа? Не плачь, не надо, Жизнь каждому желанна и мпла, Мне и в ее печали есть услада. Прощай! Меня отчизна призвала.
В сраженье, испытавшие немало, Мы гневно поднялись, и потому Несется от причала до причала Проклятие турецкому ярму.
Ты в море проводи меня и ведай, Что я к тебе, печали утоля, Еще вернусь, любимая, с победой, Вздымая флаг на мачте корабля.
Над собственной судьбою я невластный, Молю тебя, любовью дорожа,— В час проводов не выгляди несчастной, Когда ты арберешка, госпожа.
Любимая, счастливо оставаться, А в море, словно распахнув крыла, Являя храбрость, буду я сражаться, Нам всем пример Теута подала.
Тебе известно, госпожа, что новый Бардюль поднялся, и, гордясь судьбой, Иду я в бой, иду на все готовый, Все чаянья свои связав с тобой.
Когда зари на небе вспыхнет пламя, Как прежнее на берег ни зови, Мне молодой женою станет знамя, А песнь о море — песнею любви.
ВИНЧЕНЦ СТРАТИКО
ПРОЛЕТАРИЙ
Плач по случаю смерти того, кто ничего не имел.
Костлявый череп твой обтянут кожей —• Лежишь, на человека непохожий, Без дома, без надела, без креста. Ни панихиды по тебе, ни всхлипа. Положен в яму и землей засыпан Ты, труженик. Душа твоя чиста. Ты всех кормил своим трудом и хлебом. Но пение псалмов, и плач под небом Кладбищенским, и колокольный звон — Не для твоих убогих похорон. Ты брошен в яму, словно ком земли. Тебя зарыли, а не погребли. Как ствол большого кряжистого дуба Лежит, поваленный на землю грубо Косым ударом молнии слепой, Разбит, обуглен, оголен, расколот,— Так ты лежишь, и сумрак — над тобой. Перемогая боль, и жар, и голод, В мученьях дни последние влача, Томился ты без крова, без врача. Родился нищим — умираешь голым. Подобно камню сердце богача. Но если б только лошадь заболела У богатея, он бы поскорей Созвал на помощь лучших лекарей И задал им единственное дело: Любимицу немедля исцелить! Ее согреть заботой без предела: Покрыть попоной, сладко накормить, И напоить, и уберечь от боли, Скребком почистить, вычесать, помыть, Не выводить, чтоб отдохнула в холе. И вся болезнь пройдет сама собой, Когда есть врач, забота и онека, Еда, питье и кров над головой.
А ты, подобье бозкие от века, Ты, человек, потомок человека, Ты, самый благородный на земле, Лежишь во прахе, в холоде, во мгле!
Ты во сто крат достойней, чем солдат
С ружьем, с ножом, с медалью за победу.
Бездельники торопятся к обеду,
А ты работал, голодая, брат.
Ты всем пожертвовал, все претерпел.
Ты даже хлеба досыта не ел.
Есть у лисы надежная нора,
Свое гнездо — у птицы поднебесной.
Лишь ты один, безропотный и честный,
Не нажил ни лачуги, ни двора.
Невзгодами измотан, изможден,
О хлебе для себя не беспокоясь,
Под градом, ветром, снегом и дождем,
Не видя света, не за страх, за совесть
Ты поработал. Завершил свой путь.
Закопан в землю — можешь отдохнуть.
Ты не имел своей одежды даже,
Овечьей шкуры жалкого куска.
Не для тебя веретено и пряжа,
Постукиванье ткацкого станка.
Ты пас овец, возделывал сады,
Косил траву и собирал оливки.
А что взамен? Объедки да опивки,
Ломоть лепешки да глоток воды.
На виноградниках ты дотемна
Трудился, но не пробовал вина.
Ты за скотом ходил, его стерег
Зимой и летом, не жалея ног,
Но так и не разжился, не запасся
Своею долей сыра или мяса.
Сажал бобы — остался на бобах.
Гнул спину в копях на добыче соли,
А нажил только вечные мозоли,
Кровавым потом навсегда пропах.
При четырех наборах каждый раз
Ты призывался в рекруты, в солдаты.
Мы все перед тобою виноваты:
И жизнь и кровь ты отдавал за нас.
Могильный холод, тишина и прах.
Свободен ты от жизни и от боли. Но и за гробом на твоих руках Не сгладятся кровавые мозоли.
Счастливец сытый, щеголь и богач, Себя оберегающий умело, Твоих невзгод, и мук, и неудач Не примет к сердцу. И ему нет дела До голытьбы. Ловкач себялюбивый, Он занят только собственной нажпвой. Перед тобой захлопывались двери, И отвращение, и недоверье Ты находил у входа в каждый дом, Где господа живут твоим трудом. Не ожидай поддержки, и щедрот, И жалости, не уповай на помощь От тех, кого ты одеваешь, кормишь, От тех, кому ты отдал кровь и пот.
Ты украшеньем был земли родной,
Родник добра, струившийся потоком.
Ты, шелковичный червь, свой белый кокон
Ты отдал людям, жертвуя собой.
Ты честно послужил отчизне милой
И честно умер, позабытый миром.
Ты временем безжалостно убит.
Старуха-мать пришла. Едва стоит
И молча плачет над твоей могилой.
Мать! Вытри слезы. Ими все моря
Уже полны. Отчаянье, несчастья
Не вечны. И скончался не напрасно
Твой сын, твоя отрада, кровь твоя.
Он человеком был. И силы зла
Над ним не властны. Он погиб не зря.
Он — солнце, что взойдет в заветный час
И щедро землю радостью одарит.
Он — молния. Она еще ударит,
II сгинет враг, поработивший нас.
И человек не будет никогда
Душить и грабить человека, брата.
Все будут жить свободно и богато —
Настанет век совместного труда!
НАИМ ФРАШЕРИ
СЕРДЦЕ
Когда грохочет небосвод И вспышки молний блещут, Когда осенний вихрь ревет, И дождь нещадно хлещет,
И мчится, низвергаясь с гор, Взбешенным водопадом, И мир, спокойный до сих пор, Глядит кромешным адом,—
Тогда не помышляй найти Знакомых мест приметы Средь все сметающей с пути Кипящей лавы этой.
Так сердце вещее певца Вскипает, словно волны, И пламенеет без конца, И мечет стрелы молний;
И дни и ночи, изболев, Все сетует и стонет, И, изливая скорбь и гнев, В слезах кровавых тонет.
О сердце, захлебнулось ты, Подобно мошке слабой, И тщетно ждешь, что с высоты Проглянет луч хотя бы.
...Весна с дождями промелькнет,
Для лета путь расчистив,
И лето гибель обретет
Под грудой желтых листьев;
А листья унесет поток Распутицей осенней Туда, где всех начал исток И всех концов сплетенье...
О ты, не знающее дна Вместилище вселенной! Приносит все твоя волна, Уносит неизменно.
Пока в твой темный океан Не влился я рекою,— Век сердцу изнывать от ран, Век не знавать покоя.
ПЕСНЬ СВЕТИЛЬНИКА
Средь вас, о люди, и для вас Во тьме кромешной рдею. Рожден я, чтобы вам светить, Чтоб делать вас мудрее.
Сгорю, по каплям изойду, Истаю весь, счастливый, Чтобы себя, друзей, весь мир Полней познать могли вы.
Когда ж угасну наконец, Не сокрушайтесь — верьте: Я жизнь с отрадой отдал вам, Я не страшился смерти!
Я вездесущ, я воплощен В животворящем свете; Я в вас самих, я вам родной, Годнее всех на свете.
Великой доблести пример, Сурового терпенья, К самозабвенью вас зову И к самоотреченью.
Придите ж, сядьте вкруг меня, Шутите, пойте, пейте, В душе предела нет любви — Для вас она,— владейте!
Для вас, для вас мой каждый вздох, Печаль моя и радость. Отдав вам все, хочу вкусить Великой жертвы сладость.
Ведь я люблю людей, люблю Всем сердцем, всею кровью,— Так полюбите и меня Такою же любовью!
Любите жизнь, любите труд, Друг друга полюбите! О легкокрылые сердца, На мой огонь летите!
Он обжигает плоть, зато Врачует дух недужный. Пред очистительным огнем Откиньте страх ненужный.
Да, я ваш самый лучший друг, Я с давних пор вам ведом, Я вашим пращурам светил, И прадедам, и дедам.
Подобно им, я испытал Немало превращений: Бывал и глиной, и водой, И стеблями растений;
Взметался жертвенным костром, Тлел огоньком болотным. Искрился в чаше круговой И в зелье приворотном.
Я отпрыск вечного огня, Родня светил далеких, Властитель облачных высот, Владыка недр глубоких...
Сказал бы больше, да боюсь Прослыть за мпогослова,— И для бумаги ль сотворен Язык огня святого?!
СВИРЕЛЬ
Ты слышишь, песня раздалась Свирели одинокой? Вновь повела она рассказ Об участи жестокой:
С тех пор как, дома и друзей Лишась, брожу по свету, Нет у меня счастливых дней, Минуты доброй нету.
Лила я слезы, грудь свою Терзала я в печали, И люди, чуя боль мою, Скорбели и рыдали.
Потом, страданье затая, Я примирилась с виду,— Делю с веселым радость я, С обиженным — обиду.
Но нет забвенья мне ни в чем: В беседе ль, за трудами — Исходит сердце день за днем Незримыми слезами.
Взирают люди на меня, Но как заглянешь в душу? Им не понять того огня, Что жжет меня и сушит.
Теснясь назойливо вокруг, Помочь они не властны, Не пережив ни этих мук, Ни этой жажды страстной.
Все, кто от родины вдали Обречены скитаться, В свирели друга обрели, Навеки с ней роднятся.
Напев свирели! Наделен Он прелестью манящей; Ему весь мир внимает, он — Огонь животворящий.
Он светом сумрак озарит, Вино играть заставит, Надеждой душу опьянит И лед в сердцах расплавит.
Дал звучный голос соловью, Цветку — благоуханье, Смысл вдохновенный — бытию И стройность — мирозданью.
Он к небесам свой жар вознес И в бездне опаленной Зажег мильоны ярких звезд — Могучих солнц мильоны.
Крупицу этого огня Взял бог — творец природы И, в землю искру зароня, Дал жизнь людскому роду.
О пламя чистое, гори, Пылай в душе поэта! Захочешь жизнь мою — бери, Но не оставь без света!
В тебе я целый мир пою И красоту вселенной, Я строки эти отдаю Твоей красе нетленной.
В тебе пою я красоту, И песня льется в высоту,
Как птица,
Лечу в твой царственный чертог, Чтобы в звучанье этих строк
Явиться.
Твое дыхание — как легкий взлет ветвей! В листве трепещет персик спелый,— Возьми в ладонь, и кажется, что в ней Забьется сок его литого тела...
Так отчего ж негреющий огонь,
А не полдневный жар ты в сердце заронила
И вместо мака на мою ладонь
Морозный лепесток жасмина положила?
Сковала сердце зимняя тоска,
И, словно подо льдом, безмолвно стынут строки.
Но знай: в душе моей весенняя река,—
Ждут половодья скрытые потоки!
Пусть я сгорю во тьме свечой, Но знала б ты, как я томился, Как с опаленною душой Вдруг улыбаться научился, Как, засветив огонь в ночи, Истаял с пламенем свечи...
ФИЛИПП ШИРОКА
ЗИМА
Пора зимы все явственней близка: Душа скорбит, и сердце мое точит Природу охватившая тоска, Которая мне горести пророчит.
Сгустились над землею облака, Деревья стонут, гром во тьме грохочет, А ветер не оставил ни листка И сердце разорвать на части хочет.
Но снег укроет горы и поля, Чтобы опять весеннею порой Проснулась к жизни спящая земля.
Лишь мое сердце правды не скрывает: Снег старости ложится сединой, И под лучами солнца он не тает.
АНГЛИЯ
ТОМАС ГУД
ДЖОН ДЕЙ
Патетическая баллада
Краса и гордость кучеров,
Джон Дей был грозно-тучен.
И ширь его смущала всех, Кто к шири не приучен.
Лишь взгромоздится на задки,
А лошадей шатает: Легко ли снесть такую честь!
Силенок не хватает.
Увы! Никто не убежит Всевластья Купидона.
И вот коварная стрела
Впилась в жилетку Джона.
Он полюбил. Она была
Служанкой из таверны,
Где он, меняя лошадей,
Служил ей правдой верной.
Прелестниц полон дилижанс, Рядком сидят снаружи.
А для него — одна она, Ему никто не нужен.
Раз он вошел — она сидит, Пивные кружки сушит.
И рухнул Джон, вконец сражен, Пред нею всею тушей.
Она в ответ:
Ах, сударь, нет!..
Ваш вид уж больно странен. Такой размах, что просто страх...
Но Джон был страстью ранен.
Уж он стонал, уж он стенал, Уж он вздыхал, тоскуя!..
Проходит год, второй идет. Кокетка — ни в какую.
Уперлась — хоть ты расшибись!
Кричит ему бесстыже:
Катись ты в Ковентри, толстяк!
(Хоть Страуд много ближе.)
И он катил под скрип колес,
Упорен и беззлобен: Непредсказуем путь любви
И трясок от колдобин.
Бедняк ослаб и побледнел, Он таял, точно свечка.
Ему хотя бы нежный взгляд, Единое словечко!
О Мэри, глянь: я сух и тощ, Вконец от страсти сгину.
И не женат, а потерял Почти что половину
.
Но нет, не трогают мольбы Ни глаз ее, ни слуха.
А Джона ветром долу гнет, Крылом сшибает муха.
Он даже больше не тощал, Усохнув до предела.
И понял Джон, что он смешон, А жить смешным не дело.
Опасен водный рацион, И вы в него не верьте:
Бедняга Джон лишь воду пил — И допился до смерти.
Приходит Мэри поутру,
А к ужасу красотки, Торчат из бочки во дворе
Лишь мокрые подметки...
Есть слух, что бродит Джонов дух
Округой, безутешен. Но кто поверит, чтобы Джон
Бродил по свету пешим?
ПЕСНЯ О РУБАШКЕ
От песен, от скользкого пота — В глазах растекается мгла. Работай, работай, работай Пчелой, заполняющей соты, Покуда из пальцев с налета Не выпрыгнет рыбкой игла!..
Швея! Этой ниткой суровой
Прошито твое бытие...
У лампы твоей бестолковой
Поет вдохновенье твое,
И в щели проклятого крова
Невидимый месяц течет.
Швея! Отвечай мне, что может Сравниться с дорогой твоей?.. И хлеб ежедневно дороже, И голод постылый тревожит, Гниет одинокое ложе Под стужей осенних дождей.
Над белой рубашкой склоняясь, Ты легкою водишь иглой,— Стежков разлетается стая Под бледной, как месяц, рукой, Меж тем как, стекло потрясая, Норд-ост заливается злой.
Опять воротник и манжеты, Манжеты и вновь воротник... От капли чадящего света Глаза твои влагой одеты...
Опять воротник и манжеты, Манжеты и вновь воротник...
О вы, не узнавшие страха Бездомных осенних ночей! На ваших плечах — не рубаха, А голод и пение швей, Дни, полные ветра и праха, Да темень осенних дождей!
Швея! Ты не помнишь свободы, Склонясь над убогим столом, Не помнишь, как громкие воды За солнцем идут напролом, Как в пламени ясной погоды Касатка играет крылом.
Стежки за стежками, без счета, Где нитка тропой залегла;
Работай, работай, работай,— Поет, пролетая, игла,— Чтоб капля последнего пота На бледные щеки легла!..
Швея! Ты не знаешь дороги, Не знаешь любви наяву, Как топчут веселые ноги Весеннюю эту траву... ...Над кровлею месяц убогий, За ставнями ветры ревут...
Швея! За твоею спиною Лишь сумрак шумит дождевой,-Ты медленно бледной рукою Сшиваешь себе для покоя Холстину, что сложена вдвое, Рубашку для тьмы гробовой...
Работай, работай, работай, Покуда погода светла, Покуда стежками без счета Играет, летая, игла. Работай, работай, работай, Покуда не умерла!..
АЛЬФРЕД ТЕННИСОН
ЛОТОФАГИ
Смелей! — оп крикнул, указав туда, Откуда шум прибоя доносился.— Нас вынесет приливная вода!
Так экипаж спасенный очутился На берегу, где вечный вечер длился И полный месяц в вышине сиял; Ласкаясь томно, ветерок струился; А водопад дымился и сверкал — II аркой хрусталя над морем застывал.
Страна ручьев! Одни сочились внпз Каскадом капель, кружевным узором; Другие через каменный карниз Переливались шумно и с напором; Широкая река предстала взорам; А часть небес была заслонена Высоким снежным пиком, за которым Горел закат; и на скале сосна Росой летучих брызг была окроплена.
Чарующий закат не остывал
На алом западе; между горами
Просвет открыто видеть позволял
За долом дол, как в светлой панораме,
И пальмы, и низины с камышами,—
Казалось, все застыло в той стране!
И бледны, с отрешенными очами,
Явились Лотофаги в тишине,
Задумчиво-грустны, как тени в смутном сне.
В руках они несли пучки цветов,
Плоды и стебли — той волшебной силы,
Что если кто их брал из моряков
И ел,— то делались ему постылы
И корабли, и моря шум унылый;
И если спрашивал о чем-то друг,
То голос глухо шел, как из могилы;
И сквозь дремоту он глядел вокруг;
И музыкой в ушах ему был сердца стук.
Садился он у моря, на песке,
Меж солнцем и луной посередине,
И родину воображал в тоске,
Своих детей, жену; но уж отныне
Страшился плыть по водяной пустыне,
Бороться с бурей, налегать веслом;
И что-то говорил еще о сыне...
Но эхо вторило ему:
Твой дом
За волнами далек; что вспоминать о нем!
Когда луна на полог мне Прольет свой луч, я знаю: он У моря, там, где тих твой сон, Сияньем вспыхнул на стене.
Твой мрамор выступил на свет, Серебряный пожар луны Крадется тихо вдоль стены, Вдоль имени и чисел лет.
Но вот — он уплывает прочь, Как луч на пологе моем. Усталый, я забудусь сном, Пока рассвет не сменит ночь.
Тогда, я знаю: развита Над морем искристая шаль, А в церкви, там, где спит печаль, Как призрак, светится плита.
Г О Д И В А
Я в Ковентри ждал поезда, толкаясь В толпе народа по мосту, смотрел На три высоких башни — ив поэму Облек одну из древних местных былей.
Не мы одни — плод новых дней, последний Посев Времен, в своем нетерпеливом Стремленье вдаль злословящий Былое,— Не мы одни, с чьих праздных уст не сходят
Добро и Зло, сказать имеем право,
Что мы народу преданны: Годива,
Супруга графа Ковентри, что правил
Назад тому почти тысячелетье,
Любила свой народ и претерпела
Не меньше нас. Когда налогом тяжким
Граф обложил свой город, и пред замком
С детьми столпились матери, и громко
Звучали вопли:
Подать нам грозит
Голодной смертью!
— в графские покои,
Где граф, с своей аршинной бородой
И подсаженной гривою, по залу
Шагал среди собак, вошла Годива
И, рассказав о воплях, повторила
Мольбу народа:
Подати грозят
Голодной смертью!
Граф от изумленья
Раскрыл глаза.
Но вы за эту сволочь
Мизинца не уколете!
— сказал он.
Я умереть согласна!
— возразила
Ему Годива. Граф захохотал,
Петром и Павлом громко побожился,
Потом по бриллиантовой сережке
Годиве щелкнул:
Россказни!
—
Но чем же
Мне доказать?
— ответила Годива.
И жесткое, как длань Исава, сердце
Не дрогнуло.
Ступайте,— молвил граф,—_
По городу нагая — и налоги
Я отменю
,— насмешливо кивнул ей
И зашагал среди собак из зала.
Такой ответ сразил Годиву. Мысли,
Как вихри, закружились в ней и долго
Вели борьбу, пока не победило
Их Состраданье. В Ковентри герольда
Тогда она отправила, чтоб город
Узнал при трубных звуках о позоре,
Назначенном Годиве: только этой
Ценою облегчить могла Годива
Его удел. Годиву любят,— пусть же
До полдня ни единая нога
Не ступит за порог и ни единый
Не взглянет глаз на улицу: пусть все
Затворят двери, спустят в окнах ставни
И в час ее проезда будут дома.
Потом она поспешно поднялась Наверх, в свои покои, расстегнула Орлов на пряжке пояса — подарок Сурового супруга — и на миг Замедлилась, бледна, как летний месяц, Полузакрытый облачком... Но тотчас Тряхнула головой и, уронивши Почти до пят волну волос тяжелых, Одежду быстро сбросила, прокралась Вниз по дубовым лестницам — и вышла, Скользя, как луч, среди колонн, к воротам, Где уж стоял ее любимый конь, Весь в пурпуре, с червонными гербами.
На нем она пустилась в путь — как Ева, Как гений целомудрия. И замер, Едва дыша от страха, даже воздух В тех улицах, где ехала она. Разинув пасть, лукаво вслед за нею Косился желоб. Тявканье дворняжки Ее кидало в краску. Звук подков Пугал, как грохот грома. Каждый ставень Был полон дыр. Причудливой толпою Шпили домов глазели. Но Годива, Крепясь, все дальше ехала, пока В готические арки укреплений Не засияли цветом белоснежным Кусты густой цветущей бузины.
Тогда назад поехала Годива —
Как гений целомудрия. Был некто,
Чья низость в этот день дала начало
Пословице: он сделал в ставне щелку
И уж хотел, весь трепеща, прильнуть к ней,
Как у него глаза оделись мраком
И вытекли,— да торжествует вечно
Добро над злом. Годива же достигла
В неведении замка — и лишь только
Вошла в свои покои, как ударил
II загудел со всех несметных башен
Стозвучный полдень. В мантии, в коропе
Она супруга встретила, сняла
С народа тяжесть податей — и стала
С тех пор бессмертной в памяти народа.
к***,
ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ
ЖИЗНИ И ПИСЕМ
Проклятие тому, вожит мои кости.
кто потреЭпитафия
Шекспира
И ты бы мог поэтом слыть (Какой бы ни был в этом прок), И гордо лавровый венок На лбу прославленном носить.
Но ты избрал другой удел: Спокойно плыть в потоке дней Сквозь тьмы забывчивых друзей, Негромких слов, разумных дел.
Ты избежишь в конце концов Позора тех, кто знаменит: Твой мирный гроб не оскорбит Орда шутов и подлецов.
Ведь ныне, коль умрет поэт,— Остыть бедняге не дадут,— А уж вокруг и спор и суд, Скандал и крик на целый свет:
Ломай замок! Врывайся в дверь! Священного нет ничего! Подай нам...
Закладка в соц.сетях
