Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
... в травах, одиноко, Сложивши руки под головкой золотой, Косы смяв, колени согнув в дремотной лени, Спит моя любовь в тени густой. Где найду отвагу — подкрасться, лечь с ней рядом, Рот сомкнуть раскрытый, стан обхватить не вдруг,-Так, чтоб в удивленье обняла, проснувшись. Не вырваться вовек из власти этих рук!
Робкая, как белка, как ласточка, капризна, Как ласточка, быстра, что кругом над рекой Чертит вбд^, встретив крыльев отраженье,— Как полет ни скор, стремительней покой;
Робкая, как белка, что в кронах сосен скачет, Как ласточка, капризна, что на закат летит, Та, кого люблю я: покоренье трудно, Трудно, но — о, счастье тому, кто покорит!
Вниз идет с холма с подружками своими, Взявшись за руки, на запад путь держа: Песнь ее задорна, поступь — в ритме песни, Смела осанка и девственно-свежа. Да, свежа} о ней шепнуло миру сердце В пробужденья час: утра свет она. Страстная любовь должна здесь отступиться, Закинутую сеть пустой найти должна.
Счастлив, счастлив час: поля свежи росою, Белая звезда свой путь склоняет вниз, Близок лик зари; со мглой рассветной в споре, Краской нижет мрак, как алость ягод — тис. Неба край горит; облако, румянясь, Ширится, а тени — гуще и тесней. Тих рассвет, как дева: странен взор, вся — тайна, Раковин глубинных щеки холодней.
Когда лучи на склонах южных медлят, В грудах туч горя, ползущих вдоль холмов, Часто день, искряся их неверным смехом, Хмур к концу, как лик, презревший песни зов. Но лишь запад явит грудь зыбко-оперенной, В час, когда текут к полуденной черте Облака, струясь,— тогда, глубок, закат приходит, Пышный, как любовь в бескрайной красоте.
На заре, вздохнув и, как дитя, к окошку
Устремив свет глаз, несытых после сна,
Лилией речной она сияет, белой,
Что, взорвав бутон, затону отдана.
Вот, с постели встав, покрытая рубашкой
С шеи и до пят, как в мае ветвь, маня,
Лилией в саду она сияет статной,
Чистой — ночи дар, пышной — в свете дня.
О отец росы, темноресничный сумрак, Низко над равниной ты склонил глаза, На твоей груди жаворонок кружит, Песнь его чиста, точно в ней поет роса. Скрытый там, где пьет заря земли прохладу, Поли, как полон ключ, он трели в брызгах льет. Слышу ль милый смех, ее навеки жажду, Свежей, как роса, как жаворонка взлет.
Девочки идут, сбирая скороспелки,
Тропкой через лес, что смехом покорен.
Впереди она: не ведая причины,
Медлит и следит за сгибом анемон.
Хочет взор сказать, что фиалки распустились,
Розе — цвесть; нечаянный, один,
Крик исторгла грудь; причина — запах? краски?
Чаща? соловей? — не ведает причин.
Голова платком покрыта; средь тюльпанов, Ивой в дождь струясь, умчалась — не догнать. Смят ли где, к земле ль приник цветок — их ангел, Стебли приподняв, она бежит опять. Ветер гонит тучу, гремит, стучась в ворота, Но тех, кто приуныл, бодрит ее привет. Так, когда трава и небо гром встречают, Видел я голубку — земли последний свет.
Цветы в ее саду, как школьники, примерны, Стать готовы в ряд, вопросы задавать. Я люблю и их, но мне дикий цвет милее: Дикари мои! Вам есть о чем сказать! Ты, дикарка, мне — как повесть о фиалке, Розе полевой, ты, как они, цветок: Доброте твоей вдоль троп свидетель ландыш; Ты — жизни, доброте свидетель у дорог.
Прохладна сень; играют в крикет дети У молочной, где прохладна белизна; Школьников движенья быстры, лица красны; О, прохлада — мрак прозрачных глаз без дна! Раздобыв на ферме, кувшин она приносит. Каждый тянет клюв в черед свой к молоку.
Вот малыш на цыпочках:
Дай поцелую
,— Говорит, и клонит она, смеясь, щеку.
Голубям на елях, стеной обставших крышу, В грустный полдень долгий грустно ворковать. Листва поникла, и вдоль дороги сонной Зяблик чуть свистит; поникла синева. В речке по колена бьют хвостом коровы, Без дыханья, в власти солнца, мух, слепней. Милой не видать, а коль не видно милой — Молния, сверкай! Стань, небо, тигр! Дождь, лей!
Сноп, о, золотой шуршащий клад-охапка! О, сумбурность смуглых кос, чей сон глубок! О, богатство кос, друг на дружке спящих! О, вкруг талии ослабший поясок! Маки уж мертвы, случайный их багрянец Жив в серьгах пшеницы: в ранах поясок. То в румянце зрелости земли невесты. О, сумбурность смуглых кос, чей сон глубок!
Холоден в закате диск дымно-красный солнца, Ущерблен в холмах, где фиолетов снег; Хижиной луны восток сияет тихо — Там в свой час, горя, луна начнет свой бег. В эту белизну, чеканя ветви чернью, Смотрит бук всю ночь; всю ночь и мне смотреть. Образ жизни здесь на смерти? Смерть на жизни? Душу дай обнять, чтоб знать: бессильна смерть.
Ей сочтут ошибки кумушки в каморке Без окна: ее и неба не видать. •
Вот, еще малюткой...
— дребезжит старуха. Рада мучить сердце, уши мне терзать. Да, ошибки были: падая, училась Бегать, контур черт не безупречно строг. Но красе, святящей небо, воздух,— знайте,— Нипочем изъяны с головы до ног.
Если б я сумел наедине быть с небом,
Сокровенный сердца я б открыл родник.
Как ольха, горит питомец каждый леса,
В блеске — как жасмин, колеблясь — как тростник.
Как ольха, горя, что в октябре румяна, Как тростник, струясь, когда подул зюйд-вест, В блеске, как жасмин, внезапно освещенный, Таинству небес причастно все окрест.
Какими козырями я сильна? Не Вечностью, а Временами года!
— Смеется на пути своем Природа. В ней все полно гармонии. Она Вздохнет над розой в тяжкий час разлуки, Но более не обернется к ней. Осознанней, чем люди, и мудрей Смысл бытия постигла та, чьи руки Здесь сеют семена, там сыплют прах, Та, что сама себе наносит мету. Единственной наставницы совету Дадим ли место в алчущих сердцах? Всему свой срок. Всему? И розам дивным Любви? Да, да! Покорно всё минуй, Когда так свеж твой вечный поцелуй, Охваченный волос горячим ливнем.
ВИЛЬЯМ МОРРИС
МАРШ РАБОЧИХ
Что за шум и что за грохот слышен в недрах многих стран, Словно ветер по долинам, словно близкий ураган, Словно яростная буря, что колышет океан? Это двинулся народ.
Кто они? Идут откуда и куда они спешат? Где живут? У двери ада иль у светлых райских врат? Можно ль их купить за деньги? Верно ль служит их отряд? Слух о них везде идет.
Чу! Раскаты громовые!
Солнце льет лучи живые,
Гнев с надеждой встал впервые,
Войско грозное идет.
От несчастья, от мучений — к свету, к радости идут, И везде они, как дома, и везде они живут. Не купить и не продать их! Попытайтесь — лишний труд1 Дни свершают свой поход.
Хлеб тебе они взрастили и построили твой дом, Горечь в сладость обратили для тебя своим трудом И не видели награды ни сегодня, ни в былом — Но отряд пошел вперед.
Чу! Раскаты громовые! Солнце льет лучи живые, Гнев с надеждой встал впервые,
Войско грозное идет.
За работой безотрадной шла столетий череда. Но они надежд не знали в годы тяжкого труда, А теперь надежда с ними, вместе с ними навсегда, И пошли они вперед.
Богачи, остерегайтесь! Вот их гневные слова:
С нас довольно рабской доли, мы возьмем свои права, Люди мы и в бой стремимся, чтобы жизнь была жива, И отряд наш в бой идет
.
Чу! Раскаты громовые!
Солнце льет лучи живые,
Гнев с надеждой встал впервые,
Войско грозное идет.
Значит, бой? Так, словно хворост, вас мы в пламени спалим! Значит, мир? Так будьте с нами каждым помыслом своим. Будьте живы! Жизнь проснулась, мир воспрял, мы победим, И надежда не умрет.
Мы, рабочие, поход свой продолжаем, не страшась,— Это боя звук и вести, что победы близок час: Ведь надежда, наше знамя, повела на битву нас, С нами целый мир идет
.
Чу! Раскаты громовые!
Солнце льет лучи живые,
Гнев с надеждой встал впервые,
Войско грозное идет.
АЛЬДЖЕРНОН ЧАРЛЬЗ СУИНБЕРН
итис
Ласточка, милая моя сестрица, Как твое сердце с весною мирится?
Минули тысячи лет и невзгод. Как ты еще и поешь и летаешь? Где ты для песен слова обретаешь?
Что будешь делать, как лето пройдет?
Ласточка, быстрая моя сестрица! Или решишь ты на юг устремиться
Теплого края искать для житья? Или старинное горе не ранит? Или язык не прилипнет к гортани?
Или забыла ты больше, чем я?
Ласточка, о, погоди хоть немного! К солнцу неблизкая наша дорога;
Дай мне сначала боль утолить,— Песню разлив по болотам и чащам, Клювиком нежным и тельцем дрожащим
Сердце ночное огнем напоить!
Ласточка, ты понимаешь, сестрица: Мне — соловьиною болью томиться,
Петь — всю весну и гореть — всю весну! В росные тени скрываясь ночные, Петь, пока утро и птицы лесные
Солнце не встретят, уйдя в вышину.
Ласточка, ласковая сестрица! Пусть на пиру у весны веселится
Весь торжествующий лес; но пока Жизнь не забудет, и смерть не напомнит, Горечью сердце твое не наполнит,—
Ты навсегда от меня далека.
Ласточка, нежная моя сестрица, Как твое сердце тоской не томится,
Как оно полниться может весной? Вейся, родная моя,— но покуда Ты не воспомнишь и я не забуду •—
Не полечу никуда за тобой.
Ласточка, легкая моя сестрица! Вихорь беды надо мной шевелится,
В сердце — палящая жаром зола. Ты б задержалась, а я улетела,— Если бы только забыть я умела,
Если бы только ты помнить могла.
Нет, позабыла ты скорбь и невзгоды, Видно, сердца у нас разной породы,
Сердце твое — как на ветке листок; Ну, а мое — над ревущей пучиной Вдаль, где был Итис убит неповинный,
В Давлию мчится, к царю на порог.
Ласточка, страшная это дорога! Песню прерви, помолчи хоть немного!
Сыро, и ветер гудит в вышине. Горестью вытканное покрывало, Мертвое тельпе так мягко упало...
Все ты забыла,— забыть бы и мне.
Первенец это, твой мальчик, сестрица! Льнет, за подол норовит уцепиться...
Детские плечики кровью залить — Как ты сумела на это решиться? Кто тебе дал милосердно забыться?
Небо обрушится — мне не забыть.
РОНДЕЛЬ
Так много лет с начала бытия Что боги слали нам? Что ведал я С моей любимой? Зла и страха след, И горечь ядовитого ручья, И счастье-флюгер, и недвижность бед Так много лет.
Что сделали с любимою моей? Но кто же вам поведает о ней? Кто радостный иль грустный даст ответ? Не надо слез — не лился их ручей Из глаз, чей взор милей, чем звездный свет, Так много лет.
Но пусть бежит прощальных слез поток От вежд белей, чем белый лепесток, Скрывающих очей лазурный цвет, О том, кто с нею был суров, жесток, О том, с кем счастья не было и нет Так много лет.
ПЕСНЯ ВРЕМЕН ПОРЯДКА
Вперед, через мели к волнам. Крепнет ветер соленый, ревет; Преследуя нас по пятам, Подгоняет смерть вперед.
Кандалами прибой звенит, Гребни пены бегут вдали, И встает, и растет, и гремит Набухающий с моря прилив.
Над вершинами желтых скал Полный колос нивы гнут; Вперед! Хоть смерти оскал Осклабился сквозь волну.
Привет лихой непогоде, Валам, что борта громят. Трое нас в море уходит, И рабов стало меньше тремя.
Вперед, в просторы морей, Где не словят нас короли. Земля — владенье царей,— Мы ушли от владельцев земли!
Там сковали цепи свободе, Там подачками куплен бог. Трое нас в море уходит, И в тюрьме не докличутся трех.
Проклятье продажной земле, Где разгул разбойных пиров, Где кровь на руках королей, Где ложь на устах у попов.
Не смирить им вихрь на свободе, Не подвластны ярму их моря! Трое нас в лодке уходит, Порванной цепью гремя.
Мы кровавый вскинули флаг, Полинял он уже и поблек. Но сожмется разжатый кулак, Вспыхнет тлеющий уголек.
Мы причалим снова к земле,— В кандалах будет папа грести, Бонапарте-Ублюдок в петле Будет пятками воздух скрести.
Если Пастырь святой кличет волка И король свои режет стада, Значит, Стыд там уснул надолго И Вера не знает стыда.
И покуда протрут глаза
Тем Кайенна, тем Габсбургский хлыст •
Мы научимся петли вязать
И затянем потуже узлы.
Свищет дождь, и молния блещет, Освещая буйство морей. Пусть веселое море нас хлещет Пеной сладко-соленой своей.
Прямо в зубы лихой непогоде Мы уходим, цепью гремя; Коль троих ненависть сводит,— Рабов — меньше тремя.
САД ПРОЗЕРПИНЫ
Здесь, за глухим порогом, Не слышен волн прибой,
Здесь места нет тревогам, Всегда царит покой;
А там орда людская
Кишит, поля взрыхляя,
И жаждет урожая
С надеждой и тоской.
О, род людской! Постыли
Мне смех его и стон; В бесплодности усилий
Жнет, чтобы сеять, он. К чему ловить мгновенья, Низать их в дни, как звенья, Не верю я в свершенья,
Я верую лишь в сон.
Здесь жизнь — в соседстве смерти,
В тенетах тишины. Там, в буйной круговерти,
Игрушки волн — челны Плывут, ища удачи... А здесь — здесь все иначе: Здесь, в заводи стоячей,
Ни ветра, ни волны.
Здесь, где цветов и злаков
Не выбьется росток, Растет лес мертвых маков,
Безжизненных осок; И Прозерпина в чащах Тех трав, дурман таящих, Для непробудно спящих
Готовит сонный сок.
И в травах бессемянных —
Бескровные тела Уснувших, безымянных,
Которым нет числа; Над тишью безутешной Ни синевы безгрешной, Ни черноты кромешной,
Лишь призрачная мгла.
Смерть разожмет все руки,
Все охладит сердца, Но нет ни адской муки,
Ни райского венца; Без гнева, без участья Листву сорвет ненастье, Не может быть у счастья
Счастливого конца.
НО
В венке из листьев палых
Она стоит у врат, От уст ее усталых
Струится нежный хлад; И все, все без изъятья, Все смертные, как братья, В бессмертные объятья
Текут к ней — стар и млад.
Встречает к ней идущих
Всех — с лаской на челе,
Забыв о вешних кущах, О матери-земле;
Всяк, кто рожден, увянет,
В провал времен он канет
И перед ней предстанет
Здесь, в сумеречной мгле.
Любовь, ломая крылья,
Спешит уйти сюда; Здесь — тщетные усилья,
Пропащие года; Лист, умерщвленный градом, Бутон, сраженный хладом, Мечты и сны — здесь рядом
Застыли навсегда.
Веселье, грусть — все бренно, Зачем свой жребий клясть?
Лишь времени нетленна Безвременная власть;
Чувств призрачна безбрежность,
Признаем неизбежность:
Оскудевает нежность, И остывает страсть.
Зачем с бесплодным пылом В судьбе искать изъян? Спасибо высшим силам,
Хоть отдых — не обман: В свой срок сомкнем мы веки, В свой срок уснем навеки, В свой срок должны все река Излиться в океан.
Созвездий мириады
Сюда не шлют лучи, Молчат здесь водопады, Не пенятся ключи; Ни радости беспечной, Ни скорби быстротечной,— Один лишь сон — сон вечный Ждет в вечной той ночи.
ПЕРВЫЙ ХОР ИЗ
АТАЛАНТЫ В КАЛИДОНЕ
Когда зиму настигнут весны посланцы,
Месяцев мать в просторах полей
Полнит рощи, где ветра танцы,
Лепетом листьев и дрожью дождей;
И влюбленный соловей яснокрылый
Уж почти позабыл о своем Итиле,
О фракийских судах, о толпе чужестранцев,
О бденье безмолвном, о скорби своей.
С луком тугим приходи и с колчаном, Совершенство, богиня сияющих дней. С шумом ветра и рек журчаньем, С рокотом вод и силой своей. Сандалии туже стяни ремнями Над прекрасными, быстрыми стопами, Ибо рдеет восток, меркнет запад печальный Над стопами дня, над стопами ночей.
Где найдем мы ее, как воспоем ее,
Вкруг колен ее руки сомкнем и прильнем?
О, если б ринулось сердце, встречая огнем ее,
Мощью грозных потоков или огнем!
Ибо звезды и вихри для девы света —
Как одеянья, как песни поэта,
Ибо звезды, взойдя, окружают кольцом ее,
Вихри песнь ей поют в бушеванье своем.
Ибо вьюги и бури зимы миновали, И прошло это время снегов и грехов, Этих дней, что любимых сердца разделяли, Когда день убывал, ширя ночи покров; Эти дни, словно горе былое, забылись, И морозы убиты, цветы зародились,
И — цветок за цветком — весна наступает В перелесках зелёных и в чащах лесов.
Камышом покрываются вздутые воды,
Ноги путников вязнут средь трав молодых,
Тихо свежее пламя юного года
Льется с листьев на цвет и с цветов на плоды.
И цвет и плод — словно злато и пламя,
И свирель вместе с лирой слышна над полями,
И копытце сатира дробит мимоходом
Плод каштана под сенью деревьев густых.
Пан при свете дневном, Вакх во мраке вечернем,
Быстроногой лани быстрей,
Преследуют с пляской, поят восхищеньем
Бассарид и менад — лесных дочерей.
И как губы, что радость таят, улыбаясь,
Так же нежно смеется листва, расступаясь,
То скрывая, то вдруг открывая зренью
Бога в пылкой погоне, беглянку среди ветвей.
С кудрями вакханки плющ ниспадает На брови, скрывая очей ее свет; Виноградная ветвь, соскользнув, обнажает Ее грудь, часто дышащую в листве; Виноград ниспадает под тяжестью листьев, Но, весь в ягодах, плющ цепляется, виснет, К блестящим телам, к ногам прилипает Юной лани и волка, бегущего вслед.
УИЛФРИД СКОУЭН БЛАНТ
Да, и в тюрьме есть радости свои:
В час завтрака немало дней подряд,
Чтобы отведать крошек, воробьи К решеткам камеры моей летят, Паук плетет узорных кружев ряд,
Мышонок смелый слушает со мной Шаги, тревожащие каземат...
С друзьями легок плен унылый мой.
ИЗ
А в сумерки в окне напротив тень,
Когда зажгутся лампы, мне видна —
То надзирателя проходит дочь, И кажется: мила, добра она,
Прекрасна... Но прошел и этот день, Мерцают звезды, опустилась ночь.
Творить добро, пока еще я жив,
Быть отзвуком возвышенных идей,
Бороться, в мысль благую превратив Безумные мечтанья юных дней, Дать миру исцеленье от скорбей,
С лиц изможденных слезы отирать, И облегчать страдания людей,
И сделать легкой тягостную кладь,
Став гражданином в братстве мировом, Готовиться к лишеньям вместе с ним,
Любовь даря, платя за гнев добром,
Победу одержать над злом земным,—
Свершив все это, умереть готов
Враг богачей, союзник бедняков.
ВЕТЕР И БУРЯ (Фрагменты)
Мне есть о чем сказать. Но как скажу я?
Мне есть что защитить. Но кто поймет? И трону ль тех печальными словами,
Кого не тронул плачущий народ?
Как я скажу захватчикам о чести,
Об истине — владетельным лжецам,
О праве — королям, чья власть в бесправье, О мире — злым и о добре — попам?
*
И все ж я говорю. Клянусь я небом,
Что высший долг свой выполнит поэт,
Коль вступится перед толпою сильных. За тех, кому защиты в мире нет.
Нет благодарности, но будет слава — Не сразу же, но в будущих веках,
Когда забытых канцлеров поглотит Былая ложь, распавшаяся в прах.
Да, ветер сеяли жрецы Ваала,
Но как о них сказать сумею я?
Ведь бурю пожинали англичане,
Мне земляки, а многие — друзья.
Вы, земляки, поборники свободы, Болит моя душа от ваших бед.
Я промолчал бы о позоре вашем,
Когда б не кровь, что к небу вопиет.
*
Ума бахвальство! Дерзость грубой силы!
Богатства, правой мудрости враги! Ты мнишь ли, Англия, что бог навеки
Обманут тем, кто ловко вел торги?
Ты заслужила ненависть людскую
И страх людской. Смертелен страх людской. Ты попираешь слабых. Но слабейший —
И тот тебе удар готовит свой.
Дрожи: империю твою разделят,
Тебя на твой торгашеский безмен
Народы поместят. Взовьется чаша — И не найдешь ты ничего взамен.
Без жалости к тебе твои владенья Они вернут себе. На их морях
Твоим судам тогда не слать снарядов, Что ныне сеют смерть, огонь и страх.
В дни торжества ты жалости не знаешь — Не жди ее себе. Не станет зла,
И молча ты изведаешь презренье
Всех тех, кого любить ты не смогла.
Империя навеки распадется,
Свободы царство встанет, и тогда
Исправят зло, которое безумно Творила ты в бездумные года.
Восточные народы возмужали,
Ты одряхлела. Зрелость к ним придет; Ты сотни лет в безмолвии пребудешь,
Они же Землю поведут вперед,
И вы узнаете, о земли плача,
Где скорбно долгие века текли
Инд, Ганг и реки тихие Эдема, Блаженное грядущее Земли.
Криница первых знаний человека,
Ключ мудрости, где он впервые пил,—
Вы вновь ему рассудок оживите, Даруя щедро обновленье сил.
Нет, не до скорби мне. Внемли, Египет!
И в смерти ты погибель не снискал. Внемли мне, Англия! Нельзя не внять мне.
Я должен был сказать. И я сказал.
ДЖЕРАРД МЭНЛИ ХОПКИНС ПЯТНИСТАЯ КРАСА
Хвала тебе, Господь, за пестроту вокруг:
За небеса в подпалинах, будто коровий бок;
За алый крап форели, резвой, как стрела; Ковер цветов лоскутный, пашню, выгон, луг;
Кленовый жаркий лист, что вьется, как вьюрок; Снасть и снаряд, убор любого ремесла.
Мир, что изменчив, чуден, сокровен,
Пронизан (как? — кто это знать бы мог?)
Чредой: лед, пламень; мед, желчь; солнце, мгла, Творишь. Твоя краса вне перемен,— Тебе хвала.
ФОНАРЬ В НОЧИ
Фонарь, бывает, вижу я в ночи.
Он манит взор, и я стою, гадаю: Чей? кто его несет? — я не узнаю,
Зачем колеблют ночь его лучи.
Ум теплится ли пламенем свечи,
Краса в ком, сердце ль — я не выбираю: Померкнет свет, тьме — ни конца, ни краю;
Погиб, исчез? — попробуй, отличи.
Смерть, расстоянье — вот и весь резон:
К чему, скосив глаза, глядеть вокруг? Коль с глаз долой, так и из сердца вон.
Христос — глаза и сердце; боль, недуг
Врачует он, за нами без препон Идет — спасенье, выкуп, кров, опора, друг.
СВЕЧА В ДОМУ
Свечи — вдруг — блеск в окне я вижу иногда.
Смотрю, как пламень благостный смывает прочь
Тьму, желтой влагою расплавив ночь,
В глазах веретеном снует туда-сюда.
За тем стеклом — чья жизнь, чьи руки, чья судьба?
Молюсь в ночи, в тиши, хочу помочь
Им — Джесси? Джек? — чей сын? чья дочь? —
Господа славить, восхвалять дела его всегда.
Войди же в дом; свой тлеющий очаг Вскорми, затепли вновь свечу живую, коль Скоро ты хранишь хотя б крупицу благ. Иль твое сердце там, где истребляет моль? С бревном в глазу снуешь? и сам себе ты враг? Пустая совесть, обессоленная соль?
Во рту ночная желчь. Что за часы Прошли, еще пройдут! о, сколько ран Оставит ночь, о, сердце, сколько странных лиц пройдет до утренней росы!
Свидетель я. Я говорю, часы,— Нет, годы, жизнь пройдет, как караван Бессчетных мольб, к тому, чей океан Любви — неколебимые весы.
Изжога жжет. Господень каждый шаг Горчит на вкус, я этот вкус, я наг, Кровь порченая, проклятая плоть.
Наш дух вздымает тесто. Передряг Закваска — наше
я
, наш злейший враг —• Себя, заблудших, потная щепоть.
СКЛОННОСТЬ К СОВЕРШЕНСТВУ
Безмолвье избранное, грянь, Ударь в мое витое ухо, Введи на пастбища и стань Насущной музыкой для слуха.
Закройся, зев, будь тверд и нем: Лишь звон колоколов оттуда, Где отреченье правит всем, Являет красноречья чудо.
Глаза, в броне из тьмы двойной Ищите свет несотворенный: Житейский опыт пеленой Морочит взор незащищенный.
О нёбо, будь к соблазнам глухо, Отринь отрадный вкус во рту: Да будут кружка и краюха Причастны божьему посту.
О ноздри, служите гордыне, Свой нюх растрачивая зря: Несет вам негу благостыни Кадильный дым из алтаря.
Ладони с первоцветом чистым, Ступни, что мох ворсистый мнут, Пойдут по улицам звездистым, Врата господни отомкнут.
Невестой, Нищета, явись И жениха на пир избранных Введи в шелках лилейных риз, Без пряжи и труда сотканных.
ВИЛЬЯМ ЭРНЕСТ ХЕНЛИ
INVICTUS1
В глухой ночи без берегов, Когда последний свет потух, Благодарю любых богов За мой непобедимый дух.
Судьбою заключен в тиски, Я не кричал, не сдался в плен, Лишенья были велики, И я в крови — но не согбен.
Да, за юдолью слез и бед Лишь ужас кроется в тенях. И все ж угрозы этих лет Вовеки не внушат мне страх.
Пусть страшны тяготы борьбы, Пусть муки ждут меня в тиши -Я властелин моей судьбы, Я капитан моей души.
РОБЕРТ ЛУИС СТИВЕНСОН
ПУТЕВАЯ ПЕСНЯ
Веселый сборщик податей Дудел на дудочке своей Мотивчик песни путевой:
Ах, за рекою, за горой
.
1 Непобедимый (лат.).
Когда с дорожным рюкзаком Я покидаю милый дом, Я слышу дудку давних лет И музыканта вижу след.
Помедли, друг, нам по пути, Мне путевую подуди — Ты знаешь сам, на целый свет В дороге лучшей песни нет.
И лишь угрюмый дурачок Без песни ступит за порог — Ведь ни за тридевять земель Пути не оправдает цель.
Налево путь, направо путь, Но, право же, не в этом суть, Раз люди, судя по всему, В конце приходят ни к чему.
Пойдем куда глаза глядят, Куда влечет огнем закат, Куда приятели зовут, И долг велит, и гонит труд.
Я верю, каждый будет там, Куда всю жизнь стремится сам При свете дня, во тьме ночной, -
Ах, за рекою, за горой
.
Бесконечного неба сиянье
Ширилось, и в ночи Увидел я: ангелы-звезды
Мне лили скорбь и лучи.
Они далеки, словно небо...
Свет праздных звезд в вышине, Сверкающих, мертвых, безмолвных,
Был хлеба дороже мне.
За ночью ночь мое горе
Отражала морская мгла,
Но в сумерки я вгляделся, И ко мне звезда низошла.
РОМАНС
Я кольца, и брошки, и радость твою Из песен и лунных лучей откую. Для нас я воздвигну волшебный покой Из зелени леса и сини морской.
Я дом уберу, приготовлю еду, А ты над рекою в прекрасном саду Постелешь постель и ногою босой Коснешься травинок, умытых росой.
И будет нам петь голубая вода, Как, может, не пела еще никогда... И станет нам наша обитель родней Зовущих уйти придорожных огней.
РОЖДЕСТВО В МОРЕ
Снасти обледенели, на палубах сущий каток, Шкоты впиваются в руки, ветер сбивает с ног — С ночи норд-вест поднялся и нас под утро загнал В залив, где кипят буруны между клыками скал.
Бешеный рев прибоя донесся до нас из тьмы, Но только с рассветом мы поняли, в какой передряге мы.
Свистать всех наверх!
По палубе мотало нас взад-вперед, Но мы поставили топсель и стали искать проход.
Весь день мы тянули шкоты и шли на Северный мыс, Весь день мы меняли галсы и к Южному вспять неслись. Весь день мы зазря ладони рвали о мерзлую снасть, Чтоб не угробить судно да и самим не пропасть.
Мы избегали Южного, где волны ревут меж скал, И с каждым маневром Северный рывком перед нами вставал. Мы видели камни, и домики, и взвившийся ввысь прибой, И пограничного стражника на крыльце с подзорной трубой.
влей океанской пены крыши мороз белил, iapKo сияли окна, дым из печей валил, оброе красное пламя трещало по всем очагам, .ы слышали запах обеда, или это казалось нам,
!а колокольне радостно гудели колокола —
i церковке нашей служба рождественская была.
i должен открыть вам, что беды напали на нас с рождеством
[ что дом за жилищем стражника был мой отеческий дом.
[ видел знаком
...Закладка в соц.сетях
