Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...н двери.
— Что надо вам у нас?
— Прошло уж тридцать лет С тех пор, как я вас знаю.
— И я узнала вас.
— Я жду вас каждый час.
•— Теперь ваш волос сед!
— Я жду вас тридцать лет. Дадите ли мне руку?
— На ваших — крови след!
— Стучусь я тридцать лет.
Трижды в рог я протрубил, Что ж она нейдет?
— С башни вниз она сошла,
У окна не ждет.
Мы в тот вечер, в горький час Плакали вдвоем.
— Плакала она семь лет
И забылась сном.
С ней ли перстень золотой? Мой пропал с тех пор.
— Даже взгляда не пошлет
Вам она в укор.
Знаю, грешен я пред ней, Бог один лишь свят.
— Вас простила бы она,
Но уста молчат.
Словно мальчик, я рыдал У ее дверей.
— Знайте, вот уже три дня,
Как не больно ей.
ПЕСНЯ
Семь лет, как взаперти Томится королева, Семь лет, как не найтн Ключа от этой башни. А за мостом вода Течет туда, где море.
Вот с золотым ключом Король стучится к ней, Стучится много дней. Но не подходит ключ.
— А где искать другой?
— Ищи на дне морском.
К ней праведник пришел С серебряным ключом, Стучится день за днем. Но не подходит ключ.
— А где искать другой?
— Ищи на горных кручах.
Стучится к ней бедняк. Он медный ключ принес, Но повернуть никак Не удается ключ.
— А где искать другой?
— Ищи за черной тучей.
Явилось к ней дитя. Без стука в дверь вошло. При нем железный ключ.
— Ты где нашел его?
— Его увидел я, На лестницу всходя.
ПЕСНЯ
Мне успели шепнуть (О, как страшно, дитя), Мне успели шепнуть, Что собрался он в путь...
Лампа здесь зажжена (О, как страшно, дитя), Лампа здесь зажжена, У дверей я одна...
Вот вошла в первый зал (О, как страшно, дитя), Вот вошла в первый зал: Грустно пламя дрожало..
Во второй вошла зал (О, как страшно, дитя), Во второй вошла зал: Грустно пламя шептало.,
Вот вошла в третий зал (О, как страшно, дитя), Вот вошла в третий зал: Там огонь умирал.
ПЕСНЯ
Тридцать лет искал я, сестры, Истекает жизни срок. Тридцать лет искал я, сестры, Разыскать его не смог.
Тридцать лет блуждал я, сестры, По земле и по воде. Раньше был он всюду, сестры, Нынче нет его нигде.
Час печали близок, сестры. Снять сандалии пора. Умирает вечер, сестры, В сердце — холод и хандра.
Отдаю вам посох, сестры, Отдаю с моей сумой. По шестнадцать лет вам, сестры. Продолжайте поиск мой.
ПРОСПЕР ВАН ЛАНГЕНДОНК
ГВИДО ГЕЗЕЛЛЕ
Глава мыслителя, по смерти миром Помазанная, в ореоле лет, Согбенная над одиноким миром, Над бедными слезами наших бед;
Свободна лжи, чужда людским кумирам,— Любви и человечности завет,—• Что, жизнь утратив, разлилась эфиром И возжигает вечной жизни свет.
Из тьмы идут на этот свет сердца К Вам, кто тысячекратно, до конца Прочувствовал их горести и муки,
Их униженье, гнет и злобу скуки,—
Чей скорбный взгляд, причастный временам,
Прощает нас и сострадает нам.
ПОДНИМАЯСЬ К ХРАМУ СВЯТЫХ ДАРОВ
О грозный темный исполин, Пропахший мрачной стариной,-О чем я только не молил, Сокрыт твоею глубиной!
О существо из камня! Здесь Надеждой пьян, убит виной,— По лабиринту сердца я Бежал вослед за тишиной.
Ни трепет тела, ни слеза, Ни вздох души во мгле ночной -Ничто не скрылось от тебя, Не проходило стороной.
Все — горе первое мое И стон последний потайной — В тебя врастает и живет За этой каменной стеной.
Болит ли сердце или плоть -~ Душе не справиться одной. Я против рока восстаю, И горе следует за мной!
ПЕСНЯ ШАРМАНЩИКА
По улицам таскаю Шарманку круглый год, С печалью воспеваю Свой собственный приход.
О
сердце, что разбито
,
Тоске в чужом краю
, О том, что
все забыто
, Я без конца пою.
Те песенки знакомы Народу с давних лет. Кто хлеб, кто грош из дому Мне вынесет в ответ.
Докучливы, как вьюга, Напевы бедняка. Но можно ли друг друга Понять наверняка?
Меня с шарманкой вместе Несет людской поток, Но в каждом новом месте Я стар и одинок.
БОЛГАРИЯ
ДОБРИ ЧИНТУЛОВ
ВОССТАНЬ, ВОССТАНЬ, ЮНАК БАЛКАНСКИЙ!
Восстань, восстань, юнак балканский!
От сна глубокого буди
И против власти оттоманской
На битву всех болгар веди!
Кровавые льет слезы в муке Под игом рабства наш народ, Он к небу простирает руки, Да бог спасенья не дает.
Итак, терпели мы немало, Доколе ж будем мы терпеть,— Такими станем, как бывало, Иль лучше всем нам умереть!
Доколе будем мы рабами Иль сил своих не соберем, Иль мы себя погубим сами И вымрем в рабстве под ярмом.
Смотрите, как живут народы, И с них пример возьмем себе,— Как добиваются свободы И прославляются в борьбе.
Вставайте, братья, все к оружью, И смело двинемся вперед, Готовьте к бою сабли, ружья! Ведь скоро помощь к нам прпдет.
Поднявшись, сербы, черногорцы Помогут нам сражаться тут, И с севера на помощь скоро Герои русские придут.
Змею раздавим мы ногами, Пока она еще мала, И смело вступим в бой с врагами, Чтоб вновь свобода ожила.
Пускай восстанет лев балканский, Повеяв бурей, грозен, смел, Чтоб полумесяц оттоманский За темной тучей потускнел!
Поднимем знамя боевое, Свободной будет вся страна! Пускай прославятся герои! Да сгинут вражьи племена!
ПЕТКО РАЧЕВ СЛАВЕЙКОВ
КАНУН
Вставай! Пришел к тебе я с песней, чтоб пробудить тебя от сна. Вставай! Встречай восход чудесный. Вставай, гляди, как даль ясна.
Уж птички певчие на воле в лесу зеленом гомонят, ржет жеребец в широком поле — пойми, чему он тоже рад!
Вставай! Проснуться не пора ли? Иль будет спать и тот, кто юн? Иль долгим сном мы все не спали? Вставайте! Праздника канун!
ЖЕСТОКОСЕРДИЕ МОЕ СЛОМИЛОСЬ
Я говорил:
Не буду, возмущенный, оплакивать злосчастный наш народ
. Я укорял его ожесточенно:
Страдай, коль сносишь ты покорно гнет!
Такой народ судьбы своей достоин, достоин тяжких мук, нужды и зла, как раб бессмысленный п спящий воин, что может ждать он за свои дела?
Ведь жизнь такую в жалком прозябанье, что наш народ влачит день изо дня, не искупают все его страданья, сочувствия к нему нет у меня!
Но вспомнил, мама, как ты умирала и как от юности п до седин, гонимая, ты мучилась, страдала, и все из-за того, что я твой сын!
/Kerry свою я вспомнил молодую: не покидая двух моих детей, невольница злосчастная, кочуя, в нужде скиталась средь чужих людей!
Чрез смерть твою и чрез ее мученья страдания народа я постиг, п вскрылось старых pan кровотеченьо, п головой я в горести поппк...
Мое жестокосердие сломилось,
и я в слезах проклятие изрек
за то, что гордостью душа затмилась
п что я был несправедлив, жесток.
Я проклял всех, кто заслужил проклятье, всех, кто живет в позоре, честь губя, виновников всех проклял без изъятья и вместе с ними самого себя...
И я прислушался... И вдруг услышал призыв:
Ах, кто поможет нам в защите?
И я, вздохнув, в ответ промолвил тише:
О, спит ли бог? Иль ничего не видит?
ХРИСТО БОТЕВ
ЭЛЕГИЯ
Народ мой бедный, скажи хоть слово, кто в рабской зыбке тебя качает? Тот ли, кто в тело вонзил Христово свой меч со злобой и наслажденьем? Иль тот, кто песню одну лишь знает:
Свою ты душу спасешь терпеньем
?
Тот ли, другой ли — его наместник иль брат Иуды и сын Лойолы,— подлец-предатель, живой предвестник грядущих тягот, нужды проклятой, разбойник новый, в безумье новом отца убивший, предавший брата?
Кто он? Скажи мне. Народ — ни слова, молчит Свобода. Но час за часом так страшно, глухо гремят оковы. Народ на стадо скотов кивает — на сброд, одетый в сюртук и рясу, на всех, кто, видя, в слепца играет.
Народ кивает, а пот кровавый с чела струится на камень хладный. К кресту прибит он, распят. И ржавый гвоздь разъедает народу кости. Народу в сердце змей впился жадно, его и наши сосут и гости.
А раб все терпит. И мы годами бесстыдно молча считаем время, как долго стонем под хомутами, а кровь струится из ран народа. Мы ждем, поверив в скотское племя, что срок настанет — придет Свобода.
ХАДЖИ ДИМИТР
Жив еще, жив он. Там, на Балканах, лежит и стонет в крови горючей юнак отважный в глубоких ранах, в расцвете силы юнак могучий.
Обломок сабли он бросил вправо, отбросил влево мушкет свой грубый, в очах клубится туман кровавый, мир проклинают сухие губы.
Лежит отважный. В выси небесной исходит зноем круг солнца рдяный. Жнея по полю проходит с песней. Сильнее кровью сочатся раны.
В разгаре жатва... Пойте, рабыни, напев неволи! Встань, солнце, выше над краем рабства! И пусть он сгинет, юнак сраженный... Но, сердце, тише!
Кто в грозной битве пал за свободу, тот не погибнет: по нем рыдают земля и небо, зверь и природа, и люди песни о нем слагают...
Днем осеняет крылом орлица, волк ночью кротко залижет раны; и спутник смелого — сокол-птица — о нем печется, как брат названый.
Настанет вечер — при лунном свете усеют звезды весь свод небесный. В дубравах темных повеет ветер — гремят Балканы гайдуцкой песней!
И самодивы в одеждах белых, светлы, прекрасны, встают из мрака, по мягким травам подходят смело, садятся с песней вокруг юнака.
Травою раны одна врачует, водой студеной кропит другая, а третья в губы его целует с улыбкой милой — сестра родная.
Где Караджа, расскажи, сестрица, найди, сестрица, мою дружину. Душа юнака — моя расплата,— пусть, бездыханный, я здесь остыну
.
Сплели объятья, всплеснув руками, и льются песни, и крылья свищут, поют, летая под облаками, дух Караджи до рассвета пщут...
Но ночь уходит... И на Балканах лежит отважный, кровь бьет потоком, волк наклонился и лижет раны, а солнце с неба палит жестоко.
МОЯ МОЛИТВА
Благословен бог наш...
О мой боже, правый боже, ты не тот — не небожитель, а надежда сердца, боже, чья в душе моей обитель.
Ты не тот, пред кем ночами поп с монахом ломят спины и кого коптит свечами православная скотина.
Ты не тот, кто, взявши глину, сотворил жену и мужа, но сынов земли покинул в рабстве, голоде и стуже.
Ты не тот господь, чьей властью правят поп, и царь, и папа, кто неволе и несчастью бедных братьев отдал в лапы.
Ты не тот, кто бедных учит лишь молитвам да терпенью и до самой смерти мучит лишь надежд пустых гореньем.
Ты не бог тиранов злобных и бесчестных лицемеров, бог глупцов скотоподобных, кровопийц и изуверов.
Ты, мой боже,— разум ясный, бедняков-рабов опора, чьей победы день прекрасный все народы встретят скоро.
В сердце каждому, о боже, ты вдохни огонь свободы, чтобы в битву шли без дрожи на душителей народа.
Укрепи мне, боже, руку, чтоб, когда народ восстанет, я пошел на смерть и муку в боевом народном стане.
Не позволь, чтобы остыло это сердце на чужбине, чтобы голос мой уныло замирал, как крик в пустыне!..
КАЗНЬ БАСИЛА ЛЕВОКОГО
О мать родная, родипа милая,
о чем ты плачешь так жалобно, слезно?
Ворон! А ты, проклятая птпца,
над чьею могилой каркаешь грозно?
О, знаю, знаю, плачешь, родная, потому, что черная ты рабыня. Знаю, родная, твой голос священный — голос беспомощный, голос в пустыне.
О мать-Болгария! Мертвое тело в граде Софии, на самой окраине, тяжестью страшной в петле тяготело... Сын твой казнен был. Рыдай в отчаянье!
Каркает ворон зловеще, грозно, псы и волки воют в поле... Детские стопы, женские слезы, старцев горячее богомолье.
Зима поет свою злую песню, тернии ветер по полю гоняет, мороз, п стужа, п плач безнадежный скорбь на сердце твое навевают!
ИВАН ВАЗОВ
РОССИЯ! (Отрывок)
...Повсюду там, где вздох суровый,
где неутешно плачут вдовы,
где цепи тяжкие влекут,
ручьи кровавые текут,
и узник-мученик томится,
и обесчещены девицы,
и рубища сирот сквозят,
и старики в крови лежат,
и в прахе церкви, села в ранах
и кости тлеют на полянах,
у Тунджи, Тимока и Вита,
где смотрит жалкий раб забитый
на север, среди темных бед,—
по всей Болгарии сейчас
одно лишь слово есть у нас,
и стон один, и клич: Россия!
Россия' Свято нам оно, то имя милое, родное. Оно, во мраке огневое, для нас надеждою полно.
Напоминает нам, скорбящим, что, всем забыты миром, мы любовью сладостной, хранящей озарены средь нашей тьмы.
Земля великая, Россия, всей ширью, светом, мощью ты с небесной только схожа синью, с душою русской широты.
Там все моленья наши слышат, и в нынешний печальный час восьмидесяти мильонов дышат сердца, волнуяся за нас.
О, скоро нам свою протянет могучую десницу брат, и кровь поганых литься станет, Балканы старые взгремят.
И вот Камчатки ветер дикий и гневной Балтики ветра сошлись в единый шквал — и крпкн слились в единое —
ура!
.
О, здравствуй, Русь, в красе и мощи, мир вздрогнет, услыхав тебя; приди, царица полуночи, зовем тебя, зовем любя.
Народ зовет единокровный, и час настал — к своим приди, что предназначено, исполни, завет великий воплоти!
Ведь ты для нас славнее славных, тебе на свете нету равных, вместила в ширь границ своих народы, царства, океаны, не обозреть пространства их. Сам бог хранил от силы вражьей тебя, стоящую на страже, тебя, восставшую крушить Мамая орды, Бонапарта; умеешь ты врага страшить, лишь на твою он взглянет карту. И мы тебя зовем святой, и, как сыны, тебя мы любим, и ждем тебя мы, как Мессию,— ждем, потому что ты Россия!
22 ноября 1876 г.
НЕ ПОГАСИТЬ ТОГО, ЧТО НЕ ГАСНЕТ
Нам солнце светит благодатней, когда ненастье прояснится, но луч его еще приятней, когда проникнет в щель темницы.
Путь кораблю найти поможет и звездочка средь ночи темной, а искра маленькая может норой разжечь пожар огромный.
Гус на костре сожжен, но пламя ночь мировую осветило, и ярче темными ночами сверкает грозных молний сила.
Того, что никогда не гаснет, не погасить вам, о тираны! Гонимый вами свет ужасней вас поразит огнем вулкана!
Здесь все мгновенно, скоротечно —" те, что живут, и те, что жили. Престолы, царства, вы — не вечны, и черви вас съедят в могиле.
Лишь вечен свет один нетленный в огромной мировой пустыне. Наш мир возник с ним во вселенной и с ним не пропадет, не сгинет.
Во мраке он горит светлее,— его не погасить могилой, и свет, убитый в Прометее, горит в Вольтере с новой силой.
И если солнце вдруг сегодня исчезнет и светить не будет, то кто-нибудь из преисподней огонь для света нам добудет!
ДВА БУКА
Я видел в лесу два обнявшихся бука. Казалось, их сблизил желания жар,— как двое влюбленных, без слова, без звука, веками вкушают любовный пектар.
О буки! —решился деревьям сказать я.— Вы делите радость и тяжесть невзгод. Гроза не расторгнет такого объятья, и смерть поцелуев таких не прервет.
Завидная доля любви бесконечной, скрепленной всей силою дружеских уз... Но что ее сделало верной и вечной и что укрепило ваш прочный союз?
Что тут помогло: колдовство, иль венчанье, иль страстные клятвы? Ответьте же мне!
Презрительно буки хранили молчанье, лишь ветви теснее сплелись в вышине.
ВЫ БЫ ПОГЛЯДЕЛИ!
Всюду я встречаюсь с неизбывным криком, он мутит мне душу, в плоть мою проник он. Всюду — на дороге, в хижине, в корчме ли — беспросветность горя тлеет в стоне диком:
Вы бы поглядели!
В хатах дым и копоть. Облик невеселый. Воздух, как в темнице,— смрадный и тяжелый... Здесь в лохмотьях грязных на немытом теле спят вповалку люди на земле на голой:
Вы бы поглядели!
Здесь царят неволя, горе, бедность злая, в очаге лепешка корчится ржаная; здесь в морщинах лица, души отупели; дети с колыбели чахнут, увядая...
Вы бы поглядели!
Безысходность рабства, мерзость запустенья, вкруг навозной кучи сорные растенья; радости витают далеко отселе, вместо них недугов смертных наважденье...
Вы бы поглядели!
Бедность вековая, тяжкая работа, вечная работа — до седьмого пота; радостные песни нынче онемели, нищета заела — горе и забота:
Вы бы поглядели!
Здесь под бедным кровом меркнет луч сознанья, здесь затменье мысли, жизни угасанье; люди здесь поникли, волей оскудели, всюду воцарилось злое прозябанье...
Вы бы поглядели!
Вы бы к нам, несчастным, заглянули, может, вскормленные нами мудрые вельможи! Ваши пересуды вам не надоели? Вас дурные мысли ночью не тревожат? Вы бы поглядели!
Мы зовем к нам в гости сытых и богатых, весело живущих в расписных палатах. Вот когда бы к нам вы заглянуть посмели, страшно б испугались вы за свой достаток! Вы бы поглядели!
Вспомнив о мужицкой горестной судьбине, вы бы позабыли о своей гордыне и сердца бы ваши вправду заболели, хоть такого в жизни не было поныне... Вы бы поглядели!
МОИ ПЕСНИ
И я уйду, когда мой час настанет, и надо мною вырастет трава, и кто добром, кто злом меня помянет,^ но песнь моя останется жива.
Имен немало с легкою их славой безжалостные годы в прах сотрут, их заглушат забвеньем плесень, травы,— мои ж стихи и песни не умрут.
Призыв в них слышен к правде и свободе, в них чувства добрые, любовь и труд, и отражен в них светлый лик природы,— мои стихи и песни не умрут.
В них дуновение Балканских кряжей, напевы гор гармонией живут, в них слышен гром народной славы нашей,-мои стихи и песни не умрут.
Ведь в них всю душу я излил всецело, с ее цветами, жемчугом, до дна, и в них живет все, чем она горела, и в них трепещет и звенит она.
Меня не тронет злобный вой нестройный
и зависти и ненависти гнев,
и в будущее я гляжу спокойно,—
к нему дойдет моих стихов напев.
В них отражен болгарский дух народный, а он бессмертен так же, как народ, и будет жить в веках наш край свободный,-и песнь моя в народе не умрет!
СТОЯН МИХАЙЛОВСКИЙ
ЛЕОКРОКОТ
Monstrum horrendum'
Я был мальчишкою тогда. И наш учитель школьный
о чудище поведал нам, о злом Леокрокоте:
мол, в душу каждого сей зверь вселил бы страх невольный,
но он — за тридевять земель, лишь там его найдете;
Леокрокот есть помесь льва с шакалом иль с гиеной, на белом свете твари нет отвратней и опасней... Однако то, что нам внушал чудак наш вдохновенный, мне показалось им самим придуманною басней.
...Я вырос. Я в краю родном встречал мужей державных — тех проходимцев, тех дельцов, столь злых, сколь и могучих, что падки до расправ, до зверств — как тайных, так и явных,
что, власть и роскошь раздобыв из слез людских горючих, свой окровавленный топор отождествляют с властью... И понял я: Леокрокот — не выдумка, к несчастью!
ФИЛИН И СВЕТЛЯЧОК
В глухой ночи, как яркий ночничок, меж трав и меж цветов светился Светлячок. (Печальный же удел ему достался!)
Ужасное чудовище (лат.).
Заметил Филин Светлячка, за ним погнался
и в когти хищные схватил.
Что сделал я тебе?
—
А ты не догадался? Ты мне мешал!
—
Да чем же?
—
Ты светил!..
Был ясен приговор, и суд недолго длился.
Наш Светлячок угас, в потусторонний мир переселился...
Точнее говоря, чтоб завершить рассказ, он в брюхе Филина, бедняжка, очутился!
ПЕНЧО СЛАВЕЙКОВ * * *
Желтые, сухие листья сбросил наземь вихрь осенний. По сухой листве брожу средь лесов, лишенных тени.
Шепот облетевших листьев средь лесов, лишенных тени, я пойму, когда меня сбросит наземь вихрь осенний.
CIS MOLL
So pocht das Schicksal an die Pforte.
Beethoven •
Он занавеску отстранил рукой и тихо стал перед окном раскрытым. Ночь летняя таинственна была и веяла дыханием усталым, а рой мерцающих на небе звезд сиянье проливал над миром сонным и вел какой-то разговор невнятный с разбуженными ветками в саду. Ночь ясною была, но мрак зловещий сгущался у Бетховена в душе — сквозь этот мрак он ничего не видел.
1 Так судьба стучится в дверь.— Бетховен (нем.).
Он тихо отвернулся от окна,
в раздумий по комнате прошелся
и у открытого рояля сел.
Мелодия взлетела бурным вихрем
и, дрогнув, оборвалась. Руки он
вдруг опустил и побледнел смертельно.
Зловещие, безрадостные мысли
вспорхнули на мгновенье черным роем,
как вспархивают искры из-под пепла,
когда разрыта груда жарких углей.
Все для меня окончено навек!
Ослепший не увидит света солнца,
и лишь затем блуждает он во тьме,
чтоб каждый миг испытывать весь ужас
при мысли о потерянных мирах.
Слепой! Отныне для меня погасли
лучи светила вместе со звучаньем
музыки... А всегда они одни
и жизнь давали духу моему,
и свет высокий чувствам горделивым.
Я жил один — и вот себя я вижу
при жизни мертвецом. Другие люди
живут гармонией моих творений,
а я по их вине навеки глух.
И призрак участи моей жестокой
преследует меня неумолимо
своим холодным и зловещим смехом:
Творец гармонии — ты сам глухой!
И сердце просит мира и покоя,
покоя под землей. У двери гроба
судьба не будет ни стучать, ни звать
.
Тень смерти над художником витала,
и холодом пахнуло на него,
но гений и души его хранитель
отвел удар... И вот Бетховен встал,
и поднял голову, и хмуро глянул
через окно на звездный небосвод.
Так близок мой покой! Но сердце жаждет
такого ли покоя? Избавленья?
Покоя в смерти? Или малодушье
о нем мне шепчет льстивым голоском?
Где ж гордое сознание, что есть
величье в человеческом несчастье?!
Да, ты слепой! Гомер был тоже слеп, но в слепоте своей яснее зрячих он все, что было тайным, увидал.
Так, значит, не в зрачках таится зренье, а в сокровеннейшей святыне сердца. И я оттуда слышу отзвук чудный,— быть может, стонет так душевный хаос? Рыданье ли то сердца моего иль первый трепет мыслей неизвестных, но гордых, зародившихся во мраке, которым бог назначил новый путь?..
Нет! Нет! Он жив, тот всемогущий дух,
а с ним и я в искусстве существую...
Утрата одного лишь только слуха
не может уничтожить идеал,
поддержанный тем Слухом Высочайшим.
Через него я ощущаю пульс
всей буйной жизни естества земного.
Не он ли в сердце у меня трепещет?
Не оттого ль оно страдает так?
Вся жизнь его в мучениях тяжелых...
Лишь в тайном этом слухе обрету
для новых чувств неслыханные звуки,
чтобы искусство ими обновить...
Так вот какой достигла высоты великая душа в великой скорби!
И, унесен взлелеянной мечтой в ее полет, он за свое творенье заброшенное снова принялся. И все забыл, и всех забыл на свете. В гармонии, и дивной и могучей, столкнулись звуки стройно и слились в мятежный рой, летящий с новым роем, как языки пожара. И от них горячим вновь повеяло дыханьем... А смертные оковы, что душа отбросила так гордо, чуть звенели мучительно, как отзвук дальней бури, и где-то замирали вдалеке... В могучем хоре молодого гимна
дыхание высокого покоя затрепетало — гордый дух воскрес.
И в забытьи Бетховен не заметил, как в комнату его вошел неслышно один из молодых учеников и, пораженный звуками рояля, остановился. Страшные сомненья в его уме смущенном зароились:
Я слышу, как рычит голодный лев! Откуда эти звуки? Как возникли? Не в приступе ли мрачного безумья? А может быть, забыв звучанье мира, он потерял и память стройных форм? Безумец, уж не думает ли он мир заглушить рычаньем громовым и дать музыке новые законы?
А тайное сознание шептало Бетховену:
Не проклинай судьбу, тебе особый дан удел... Ты взял с небес огонь страдальца Прометея, чтобы его возжечь в сердцах людей и этим их, горящие, возвысить. Ты не исчезнешь — ты в людских сердцах бессмертие познаешь в смертном мире
.
ПОЭТ
В последний день с оружием в руках взят на Балканах,— пред судом суровым предстал боец, испытанный в боях, и обратился он с последним словом:
Хотите знать вы, кто я? Что ж, опять посмею я назвать себя поэтом. Да, я восстал,— не мог я не восстать, готов я вновь сказать суду об этом!
Люблю родных полей услады все, земных плодов, земных цветов дыханье; люблю листву в предутренней росе, вечернее люблю благоуханье.
Гляжу и наглядеться не могу
на наши нивы после зимней дремы:
внимаю певчим птицам на лугу,
их голоса мне с детских лет знакомы!
Как я внимал свободным песням их, как сладостно весной они певали! Ни от меня, ни от друзей моих вы этих песен счастья не слыхали!
Согрел их луч небесного тепла,
в их сердце дал он вызреть песням новым.
И каждая созрела и взошла,
как зреют зерна под земным покровом!
Но солнце не сияло для меня, во мраке жили все мои собратья... И я к щеке прижал приклад ружья, для сердца свет хотел отвоевать я,
чтоб песнь, что солнце в сердце породит, могла бы, радость сея, разноситься; чтоб пел поэт — как небо нам велит — свободно, как поют на воле птицы...
Был вынесен короткий приговор, и на заре повстанец был повешен, холодный ветер крылья распростер над полем — и метался, безутешен.
Захлестнута безжалостной петлей, ветвь скрипнула — и листья онемели... Не шелохнется липа над рекой, на ней давно умолкли птичьи трели.
НЕРАЗЛУЧНЫЕ
На холме Калина гнется то налево, то направо, с ее ветками сплетает свои ветки Клен кудрявый.
Я свернул с дороги пыльной, чтоб в тени набраться силы, и тогда-то мне Калина тайну горькую открыла.
Ц печальный шепот листьев долго слушал, замирая: , на этом свете лживом юной девушкой была я!
Как теперь, мне это солнце с неба ласково сияло, во еще другое солнце мою душу согревало.
Не на дальнем небосклоне для меня оно всходило,—" из соседского оконца улыбалось то светило:
днем и вечером оттуда на меня глядел мой Иво. Он мне пел, и эти песни до сих пор я помню живо:
Моя любушка-голубка, не горюй, что нет нам счастья, что родители суровы, не хотят давать согласья.
Сердце верное не дрогнет, — что ему тоска и мука?
Коль сердца так крепко любят, то и смерть им не разлука!
Было сладко слушать речи, горько слезы лить над ними... Видно, нам соединиться не судил госводь живыми!
Как-то матушка к колодцу меня по воду послала. Возвращаюсь я и вижу: вся деревня прибежала.
Люди хмурые стояли у ворот, где жил мой Иво.
Вдруг я слышу:
Вот бедняга! Как он кончил несчастливо!
Прямо в сердце нож вонзился... Голова на грудь повисла...
Тут я вздрогнула и наземь уронила коромысло.
Сквозь толпу рванулась с криком и на миг окаменела:
весь в крови лежал мой Иво, страшный нож торчал из тела...
Вырвала я нож из сердца, молча в грудь свою вонзила, на него упала мертвой и руками обхватила!
Пусть отец и мать узнают, пусть узнает вся округа,
что и мертвые, как прежде,
...Закладка в соц.сетях
