Жанр: Стихи
Полное собрание стихотворений
...orieuse,
oubliez que le crane du genie est desormais 1'heritage des
vers.
II n'est plus, mais il n'a rien laisse sous le soleil des vivants,
que sa lyre n'ait salue, mais son ame a repondu a tous les appels
de 1'ame, mais son esprit a embrasse le monde et n'a trouve de
bornes qu'aux rives de 1'irrfini.
Tout avait son amour: systemes laborieux des sages, creations
des art inspires, testaments des siecles antiques, esperances
des generations florissantes! Sa puissante imagination 1'associait
aux soucis du diademe comme aux chagrins de la masure delabree.
320
Nature, une vie fraternelle 1'unissait a toi: il savait interpreter
le babil du ruisseau, il comprenait I'idiome des feuilles fremissantes,
son oreille entendait crottre les gazons, il lisait aux livres
des etoiles, et la vague marine conversait avec lui.
II a connu, il nous a dit tout ITiomme, et si notre existence est
bornee a celle de la terre, si rien ne nous attend au dela des fugitives
visions de ce monde: voyez sa tombe et dites si jamais Pharaon
d'Egypte a eleve plus haute pyramide a sa memoire.
Et s'il est une vie d'outre-tombe, lui qui a su repondre a toutes
les voix de la terre et lui rendre ce qu'elle donnait en melodies
sonores et profondes, il s'elancera d'une ame legere vers celui
qui etait avant les siecles, et les vapeurs d'ici bas ne viendront pas
troubler sa celeste felicite.
166. LE DERNIER РОЕТЕ
(Последний поэт)
Siecle de fer, tu avances en ta voie: soif d'or, culte du quotidien
et de 1'utile, chaque jour plus habile et plus dehonte. L'eclat
de la civilisation a fait fuir les songes natfs de la poesie. Les generations
les meprisent au sein de leurs preoccupations industrielles.
La Greee renalt pour les joies de la liberte, elle ressemble ses
peuples, elle releve ses capitales. De nouveau les sciences у fleurissent,
le commerce у envoie ses vaisseaux, mais il est veuf de
chants, 1'antique paradis des muses!
Vous regnez, neiges resplendissantes d'un monde qui vieillit:
a vos lueurs, I'homme est severe et pale; mais la patrie d'Homere
a des prairies verdoyantes, des fleuves azures, des bocages odoriferans.
Le Parnasse est en fleurs, vive et limpide, comme jadis,
bouillonne a ses pieds 1'onde castalienne. Enfant inattendu des
derniers efforts de la nature, un poete naquit: il fait entendre sa
voix.
Simple de cceur, il chante la beaute et Pamour, le vide et la
vanite d'une science qui voudrait les proscrire; il chante I'insouciance
des maux fugitifs de la vie: autrefois I'homme moins prevoyant
gofltait plus de boheur.
Aux froids adorateurs de la triste Uranie il ose vanter les
passions impetueuses. Ainsi que le souffle orageux d'Eole feconde
les guerets, elle feconde les creurs. De leur sein agite s'elance la
12 E. Баратынский
divine fantasie, comme Venus surgit aurefois du sein de la mer
ecumante.
Et pourquoi refuserez-vous votre foi a vos inspirations les
plus intimes, les plus souriantes? Coeurs vaillants! Pourquoi
souseriez-vous a des traites pusillanimes? Oh, soumettez-vous
aux douces convictions auxqueiles vous envoie le tendre regard
de la femrae! Oh, acceptez les consolantes revelations d'un ciel
compatissant.
II entend un rire dedaigneux: ses doigts s'arretent sur les cordes
de sa lyre, sa voix expire sur ses levres,— mais son ame n'est
pas vaincue. II portera ses pas en un desert sauvage; mais, helas!
le monde ne possede plus d'autre inhabite, mais il n'est plus de
solitude sur la terre.
Seule, la profonde mer repousse le joug de 1'homme. Libre,
vaste, prestigieuse, elle ne change pas de face, depuis que Phoebus,
le flambeau de jour a la mam, se mira pour la premiere fois
dans ses flots.
Du haut du rocher de Leucade, 1'enfant de la lyre la contemple,
reveur et agite. Tout a coup ses yeux rayonnent de comprehension
satisfaite: 1'ombre de Sapho, cette roche celebre, la voix de la
vague harmonieuse qui chante une hospitalite souveraine... C'est
dans ces flots, ou 1'amante de Phaon eteignit les flammes d'un
amour insulte, c'est dans ces flots qu'il eteindra son imagination
trompee, son inspiration inutile.
Et le monde, comme avant, rayonne de luxe inanime; il dore
et redore son vieux squelette; mais 1'homme reve malgre lui
au bord de 1'Ocean? mais le bruit des vagues 1'interdit, mais il
quitte la greve, Fame melancolique et troubled
{
Толпе тревожный день приветен, но страшна...
)
La foule aime le jour qui I'appelle au tumulte, tan dis qu'elle
craint la silencieuse nuit qui accueille les fantomes d'une imagination
insubordonnee. Mais nous, nous ne craignons point ces legeres
visions, filles diaphanes d'une ombre protectrice. L'aube du
jour reveille des spectres plus eff rayants: ce sont les vanites humaines
et les devoirs quotidians.
Etends la main, louche du doigt aux tenebres insurgees, et le
fantome qui t'effrayait glissera dans 1'abime, et tu n'auras qu'd
rire de I'aberration momentanee de tes sens.
О vous, enfants de la fantasie, vous, que des le berceau ont
visite des fees pleines de graces; vous, les familiers de 1'occulte,
vous, h6tes journaliers de ses festins, sachez braver le fantdme du
reel, allez a lui,— il fuira, et le nuage evanoui, la famille des esprits
ouvrira de nouveau les portes de son Eden au vainqueur de la
matiere.
(
На что вы, дни! Юдольный мир явленья...
)
Pourquoi luisez-vous, jours opiniatres? la terre ne changera
pas de face, ses phenomenes resteront les memes. L'avenir ne promet
que des redites.
Us ont ete vains tes combats et tes tumultes, ame ardente de
comprehensions! ame insensee, tu as fourni ta carriere avant le
corps.
Tu as epuise les impressions du vulgaire, tu connais son
cercle retreci: berce par les pales ombres du passe, tu dors — et
ton compagnon de voyage.
Con temple d'un ceil indifferent 1'inutile soleil qui vient detroner
une nuit sans prestige, les ombres de la nuit engloutir un
sterile soir, triste couronne d'un jour vide de sens.
(
Всегда и в пурпуре и в злате...
)
Toujours eblouissante de parure, toujours puissante de passion
inassouvies, tu ne зоирфоппез pas meme que ton printemps
est bien loin de toi, et te voila plus brillante que toutes nos graces
nouvelles. et ton crepuscule a plus de feu que leur froide aurore.
L'esprit des voluptes 1'anime mieux que leur existence vegetative.
Ombre ardente, tu soumets celles qui sont a celle qui n'est plus.
"
Всё мысль да мысль! Художник бедный слова!..
)
Raison Souveraine! toi qui prend pour guide 1'artiste de la
parole, que lui veux-tu? Pas d'oubli — c'est Phomme, c'est le
monde, c'est la vie, c'est la mort, et toujours la verite sans voile!
Orgue, palette, ciseau! Heureux celui qu'entrafne votre inspiration
sensuelle sans le porter au dela. II у a place pour lui au festin
de la terre, il у a des coupes pour 1'enivrer; mais devant toi, raison
inexorable, aigu rayon ainsi que devant le glaive nu, palit toute
humaine allegresse.
186. LA RIME
(Рифма)
Lorsqu'aux jeux olympiques, au sein des jeunes villes de la
Grece, tu chantais, о fils d'ApolIon, tu te faisais entendre a une
multitude avide d'emotions genereuses; tu avals foi en la sympathie
populaire, et un metre large et libre cadencait sans la gener
ta puissante voix. La foule restait muette et attentive, jusqu'a ce
qa'entramee par une commotion victorieuse, elle eclatait en applaudissements
et lui inspirait de nouveaux accords.
Mais de nos jours, helas! qui interroge nos lyres proscrites?
Qui voudrait quitter les sentiers du vulgaire en s'elevant sur nos
ailes? De nos jours le poete ignore la portee de son essor. Juge et
partie a la fois, est-ce a lui de resoudre si la voix qui lui parle est
celle d'une fievre bizarre, ou de la veritable inspiration, don souverain
du ciel?
Au sein de ce sommeil de mort, au sein de cette glaciate indifference
du monde, toi seule, о rime! viens I'encourager par tes
echos bienfaisants! Ainsi que ta colombe de t'arche, seule tu lui
jwesentes le rameau fleuri, seule tu viens approuver ses veilles solitaires
et legitimer ses aspirations.
188. LE PREJUGE
(Предрассудок)
Prejuge tu es le dernier rayon d'une verite qui va s'evanouissant
dans la nuit des siecles; le temple est tombe et t'esprit de
ses ruines parle une langue oubliee.
Une generation dedaigneuse poursuit en lui (ne pouvant reconnaltre
les traits de son visage) le grand aleul de notre verite
contemporaine.
Arretez vos efforts parricides, respectez son agonie et
accordez une honnete sepulture aux cendres qui vous ont donne
la vie.
(Коттерии)
Fraternisez, veillez a la defense de vos mediocrites respectives,
vous, ineptes et intrigants ecrivassiers; mais ne conviez pas
le vrai talent a boire a votre coupe,— il retournera centre vous les
paroles du Seigneur: amen, amen, vous dira-t-il, ou vous serez
trois je ne serai pas avec vous.
(
Когда, дитя и страсти и сомненья...
)
Lorsque le poete, cet enfant du doute et de la passion, te considera
de son proford regard, tu consentis a partager ses jours,
agites, aimant en lui le mystere de la douleur.
Toi, si timide et si courageuse a mes c6tes, ta main dans ma
main, tu me suivis dans mon sauvage enfer, et la ton divin amour
voyait le paradis!
Oh toi, si sainte et si tendre! que de fois ma tete rebelle chercha
t'appui de ton coeur et retrouva aupres de toi la croyance en
moi-meme et la foi au ciel.
V. ПРЕДИСЛОВИЯ К ПОЭМАМ
"ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ ПОЭМЫ
ЭДА
)
Сочинитель предполагает действие небольшой своей повести
в 1807 году, перед самым открытием нашей последней войны в Финляндии.
Страна сия имеет некоторые права на внимание наших соотечественников
любопытною природою, совершенно отличною от русской.
Обильная историческими воспоминаниями, страна сия была воспета
Батюшковым, и камни ее звучали под конем Давыдова, певца-наездника,
именем которого справедливо гордятся поэты и воины.
Жители отличаются простотою нравов, соединенною с некоторым
просвещением, подобным просвещению германских провинций.
Каждый поселянин читает Библию и выписывает календарик, нарочно
издаваемый в Або для земледельцев.
Сочинитель чувствует недостатки своего стихотворного опыта.
Может быть, повесть его была бы занимательнее, ежели б действие
ее было в России, ежели б ход ее не был столько обыкновенен, одним
словом, ежели б она в себе заключала более поэзии и менее мелочных
подробностей. Но долгие годы, проведенные сочинителем в Финляндии,
и природа финляндская, и нравы ее жителей глубоко напечатлелись
в его воображении. Что же касается до остального, то сочинитель
мог ошибиться; но ему казалося, что в поэзии две противоположные
дороги приводят почти к той же цели: очень необыкновенное и совершенно
простое, равно поражая ум и равно занимая воображение. Он
не принял лирического тона в своей повести, не осмеливаясь вступить
в состязание с певцом
Кавказского пленника
и
Бахчисарайского
фонтана
. Поэмы Пушкина не кажутся ему безделками. Несколько
лет занимаясь поэзиею, он заметил, что подобные безделки принадлежат
великому дарованию, и следовать за Пушкиным ему показалось
труднее и отважнее, нежели идти новою собственною дорогою.
(ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ ПОЭМЫ
НАЛОЖНИЦА
')
Сочинение, представляемое теперь публике, одно из тех, которое
журналисты наши обыкновенно называют безнравственными, хотя
обвинение в безнравственности довольно странно в государстве,
1 Название поэмы
Цыганка
в первой редакции.—Ред.
имеющем цензуру и где печатать позволяется, являющееся на первом
листе книги, уже ручается за безвредность ее содержания.
Странно также, что г-да журналисты, позволяя себе столь неприличные
обвинения, называя развратными произведения:
Руслана
,
Онегина
,
Цыган
,
Нулина
,
Эду
,
Бал
и потому имея полное
право поместить в тот же разряд и
Наложницу
, до сих пор не определили,
в чем, по их мнению, состоит нравственность или безнравственность
литературных произведений.
Постараемся решить вопрос, равно важный для писателей и для
читателей.
Журналисты наши выразили некоторые положительные требования.
Воспевайте добродетели, а не пороки, говорили они; изображайте
лица, достойные подражания; пишите для назидательной нравственной
цели, не замечая, что каждое из сих требований противоречит
другому.
Изобразить какую-либо добродетель — значит заставить ее действовать,
следственно, подвергнуть испытаниям, искушениям, т. е.
окружить ее пороками. Где нет борьбы, там нет и заслуги. Следственно,
лицо, достойное подражания, не может выказываться иначе,
как между лицами, ему противуположными.
Что такое нравственная цель литературного произведения? В чем
состоит она? Есть люди, называющие нравственными произведениями
только те, в которых наказывается порок и награждается добродетель.
Мнение это некоторым образом противно нравственности, истине
и религии. Ежели бы добродетель всегда торжествовала, в чем было
бы ее достоинство? Этого не хотело провидение, и здешний мир есть
мир испытаний, где большею частию добродетель страждет, а порок
блаженствует. Из этого наружного беспорядка в видимом мире
и феологи и философы выводят необходимость другой жизни, необходимость
загробных наград и наказаний, обещаемых нам откровением.
Нравственное сочинение не состоит ли в выводе какой-нибудь
философической мысли, вообще полезной человечеству? Но что,бы
в самом деле быть полезною, мысль должна быть истинною, следственно,
извлеченною из общего, а не из частного. Как же, изображая
только добродетель, играющую довольно второстепенную роль в свете,
и минуя торжествующий порок, я достигну этого вывода? Я
скажу мысль блестящую, но необходимо ложную, следственно, вредную.
Нет, скажут наши противники, мы не требуем, чтобы вы изображали
одну добродетель: изображайте и порок, но первую привлекательною,
второй отвратительным.
Мы погрешим против истины: не все пороки имеют вид решительно
гнусный. По большей части наши добрые и злые начала так смежны,
что нельзя провести разделяющей линии между ними. В этом
случае отменно истинны шуточные стихи Панара:
Trop de froideur est indolence,
Trop d'activite turbulence,
Trop de rigueur est durete,
Trop de finesse est artifice,
Trop d'economie avarice,
Trop d'audace temerite,
Trop de complaisance est bassesse,
Trop de bonte devient faiblesse,
Trop de fierte devient hauteur, etc.1
Вот естественная причина той привлекательности, которую имеют
иные пороки: мы обмануты сходством их со смежными им добродетелями,
но должно заметить, что в самом увлечении нашем мы поклоняемся
доброму началу, а не злому.
Нет человека совершенно добродетельного, т. е. чуждого всякой
слабости, ни совершенно порочного, т. е. чуждого всякого доброго
побуждения. Жалеть об этом нечего: один был добродетелен по необходимости,
другой порочен по той же причине; в одном не было бы
заслуги, в другом вины; следственно, ни в том, ни в другом ничего
нравственного.
Характеры смешанные, именно те, которые так не любы г-дам
журналистам, одни естественны, одни нравственны: их двойственность
и составляет их нравственность. Одно и то же лицо является нам попеременно
добродетельным и порочным, попеременно ужасает нас
и привлекает. Федра, оплакивающая незаконную страсть свою, и Федра,
ей уступающая,— две противуположные Федры; мы любим добродетельную,
ненавидим порочную, и здесь мы не можем ошибиться, не
можем принять добродетель за порок и порок за добродетель. Действия
не смешаны, как характеры; действие добродетельное совершенно
прекрасно, действие порочное совершенно безобразно, и нравственный
вывод, о котором так хлопочут г-да журналисты, хлопочут до того,
что ради оного предлагают нам удаляться от истины, изображая лица
неестественные,— этот нравственный вывод внушает нам без всяких
посторонних соображений всякое лицо, верно снятое с природы.
Но не безнравственно ли, скажут они, то участие, которое возбуждает
в нас герой трагедии, романа, поэмы даже в ту минуту, когда он
уступает преступному побуждению? Не говорит ли нам наше сердце,
что и мы охотно совершили бы то же преступление, надеясь возбудить
то же участие? Если означенное лицо без борьбы уступает искушению,
оно не возбуждает участия, не возбуждает его и тогда, когда мы
чувствуем, что оно не употребило всего могущества воли своей на
победу преступной наклонности и позволило побороть себя, а не пало
под. силою обстоятельств, превышающих нравственную его силу. Побежденные
трояне возбуждают наше участие потому, что они защищались
до последней крайности; побежденные, они не ниже победителей;
расчетливая сдача какой-нибудь крепости не восхищает нас,
подобно падшей Трое, и никто не сравнивает ее коменданта с божественным
Гектором.
Должно прибавить, что творения, развивающие чувствительность,
в то же время просвещают совесть. Ежели они располагают
нас к лишнему числу искушений, они развивают в нас лишние способы
протнвустоять им.
Рассматривая литературные произведения по правилам наших
журналистов, всякую книгу найдем мы безнравственною. Что, например,
ху*ке Квинта Курция? Он изображает привлекательно неистового
честолюбца, жадного битв и побед, стоящих так дорого роду челове1
Избыток холодности — это равнодушие, избыток деятельности
— суетность, избыток суровости — черствость, избыток тоняести
— лукавство, избыток бережливости — скупость, избыток храбрвсти
— безрассудство, избыток услужливости — низость, избыток
доброты становится слабостью, избыток гордости становится высокомерием
и т. д. (фр.).— Ред.
ческому; кровь его не ужасает; чем больше ее прольет, тем он будет
счастливее; чем дальше прострет он опустошение, тем он будет славнее,
а эту книгу будут читать юные властители! Что хуже Гомера?
В первом стихе
Илиады
он уже показывает безнравственную цель
свою, намерение воспевать порок:
Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына!
Раскроем даже
Ивана Выжигина
, творение г. Булгарина, писателя,
который всех настоятельнее требует нравственной цели от
современных сочинений. Найденыш воспитывается в доме белорусского
помещика, который кормит его и одевает довольно скудно, но и это
благодеяние для подкидыша. Он за это платит ему неблагодарностью,
помогает какому-то удальцу увезти дочь своего благодетеля и сам за
нею следует. Потом ведет жизнь бродяги, негоден и порядочен,
смотря по обстоятельствам; получает толчок от одного офицера, за
который не сердится; присваивает себе чужое имя; наконец, наследует
два миллиона денег, женится по любви и живет в совершенном
благополучии. Что заключите вы из подобного романа? Какую
нравственную мысль вы из него извлечете, если даже узнаете, что
он отменно хорошо раскупился? Ничто не придет вам на ум, кроме
старой русской пословицы: не родись ни хорош, ни умен, а родись
счастлив; но что в ней назидательного?
Читатель
видит, что подобным образом можно неопровержимо
доказать вредное влияние всякого сочинения и из следствия в следствие
заключить с логическою основательностью, что в благоустроенном
государстве должно запретить литературу.
В таком случае должно запретить и человека. Но природа одарила
его разумом не для невежества, одарила словом не для молчания.
Какой незваный критик решится воспретить ему дозволенное провидением
и тем явно противоречить его цели? Запретить человеку
пользоваться его разумом — значит унизить его до животных, его
лишенных.
Сами г-да журналисты, вероятно, на это не согласятся: их
постигла бы общая участь человечества.
Чем согласиться критику на уничтожение литературы, следственно,
на уничтожение человека, не благоразумнее ли взглянуть на нее
с другой точки зрения: не требовать от нее положительных нравственных
поучений, видеть в ней науку, подобную другим наукам, искать
в ней сведений, а ничего иного?
Знаю, что можно искать в ней и прекрасного, но прекрасное не
для всех: оно непонятно даже людям умным, но не одаренным
особенною чувствительностью; не всякий может читать с чувством,
каждый с любопытством. Читайте же роман, трагедию, поэму, как вы
читаете путешествие. Странствователь описывает вам и веселый юг,
и суровый север, и горы, покрытые вечными льдами, и смеющиеся
долины, и реки прозрачные, и болота, поросшие тиною, и целебные,
и ядовитые растения. Романисты, поэты изображают добродетели
и пороки, ими замеченные, злые и добрые побуждения, управляющие
человеческими действиями. Ищите в них того же, чего в путешественниках,
географах: известий о любопытных вам предметах; требуйте
от них того же, чего от ученых: истины показаний.
Читайте землеописателей, и, не выходя из вашего дома, вы будете
иметь понятие об отдаленных, разнообразных краях, которых вам,
может быть, не случится увидеть собственными глазами. Читайте
романистов, поэтов, и вы узнаете страсти, вами или не вполне, или
совсем не испытанные; нравы, выражения которых, может быть, вы бы
сами не заметили; узнаете положения, в которых вы не находились;
обогатитесь мыслями, впечатлениями, которых вы без того бы не имели;
приобщите к опытам вашим опыты всех прочтенных вами писателей
и бытием их пополните ваше.
Ежели показания их верны, впечатление, вами полученное, будет
непременно нравственно, ибо зрелище действительной жизни, развитие
прекрасных и безобразных страстей, дозволенное в ней провидением,
конечно, не развратительно и мир действительный никого еще
не заставил воскликнуть: как прекрасен порок! как отвратительна
добродетель!
Из этого следует, что нравственная критика литературного
произведения ограничивается простым исследованием: справедливы
или несправедливы его показания?
Критика может жаловаться также на неполноту их, ибо самое
полное описание предмета есть в то же время и самое верное. Можно
сказать недостаточную правду. Есть истины относительные, которых
отдельное выражение внушает ложное понятие.
Иностранные литературы имеют книги, по счастию неизвестные
в нашей: это подробные откровения всех своенравий чувственности,
подробные хроники развращения. Несмотря на то, что все их показания
справедливы, книги сии, конечно, развратительны, но это потому,
что их показания не полны. В действительной жизни за часами
развратного упоения следуют часы тяжелой усталости; какое отвращение
возбуждают тогда в развратнике воспоминания нечистых его
наслаждений! Выразите так же полно чувство последующее, как
полно выразили предыдущее, и картина ваша не будет безнравственною:
одно впечатление уравновесит другое. Ежели вы изобразили первые
шаги разврата, изобразите и последние. Описав любострастие,
злоупотребляющее силами юности, опишите и следствия злоупотребления.
Представьте нам раннюю, болезненную старость сластолюбца,
раннюю неспособность его не только к тем наслаждениям, которых
несет он наказание, но и к обыкновенным, позволенным; ранний
упадок умственных его способностей. Что будет поучительнее изображения
преждевременно поседевшего разврата, в страданиях благоприобретенного
недуга, смешащего не природным, но заслуженным
тупоумием? И в этом изображении не будет ничего насильственного.
Невоздержность телесная приемлет мзду свою еще в здешней
жизни; временное тело обретает ее во времени, между тем как неумирающий
дух находит ее только в вечности.
С творениями, о которых мы говорили, не должно смешивать
эротические стихотворения, вакхические и застольные песни. Не
упоминая уже о том, что из похвал красоте не следует позволительности
разврата, в эротической поэзии чувственность обыкновенно
уравновешивается чувством, и большая разница — живописать красоту,
обладание которой может быть беспорочным, и живописать
своенравия разврата, которые нельзя удовлетворить без преступления.
Славить вино и обеды не значит проповедывать пьянство и обжорство.
Каждый это разумеет. Державин, воспевающий иногда красоту и пиршества,
Дмитриев, говорящий иногда о вине и поцелуях, Богданович,
который
Киприду иногда являл без покрывала,
Батюшков, Пушкин, написавшие несколько эротических элегий и вакхических
песней, конечно, не безнравственные писатели. Не говоря
уже о том, что сии писатели не ограничивались выражением одного
чувства; что подражатель Анакреона в то же время певец
Фелицы
,
певец
Бога
; что автор стихотворения
Счет поцелуев
в то же время
творец
Ермака
и преложитель высоких песней Давида; что
Душенька
изобилует не одними сладострастными картинами; что между
шаловливыми стихотворениями Батюшкова есть и унылые, есть и высокие,
что автор
Руслана
в то же время автор
Годунова
и что
никто не принуждает читателя в целой книге стихотворений твердить
одно для него соблазнительное, когда, перевернув страницу, он найдет
другое, впечатление которого исправит впечатление первого; вообще
несправедливо быть строже к писателю, нежели к человеку; и ежели
действие не вредит доброй славе одного, еще менее его описание может
вредить доброй славе другого.
Тем менее, что выбор предмета не столько зависит от самого
писателя, сколько от свойства его дарований; что упрекать в разврате
эротического поэта так же несправедливо, как упрекать в жестокости
поэта трагического. Неужели вы думаете, что Анакреон не желал быть
Гомером, Проперций — Вергилием, Шолье — Расином и т. д.? Чем
обширнее гений писателя, тем он полнее и разнообразнее в своих
творениях, тем он вернее отражает действительность и тем он
нравственнее. Но только Гомеры, Шекспиры являют нам полный мир
в своих творениях. Дарования односторонние обрекают других на
изображение частностей. Произведение одного имеет нужду быть
поясненным, пополненным произведением другого, и писатели сего
рода только в своей совокупности доставляют нам то нравственное
впечатление, которое производит один многообразный писатель.
Или не читайте, или читайте все: иначе вы бу
...Поділитися у соцмережах
