Жанр: Стихи
Полное собрание стихотворений
...а контрастного сопоставления или противопоставления
однотипных понятий или однородных слов. При этом, в отличие от
принципа
сладкогласия
предшественников, Баратынский нередко
прибегает к нарочито
жесткой
инструментовке стиха, подчеркивающей
его смысловую весомость.
Лирика Баратынского резко отличается своим драматизмом: лирическая
тема раскрывается в его стихотворениях через борьбу,
столкновение идей, голосов, через внутренний диалог. Иногда форма
спора, беседы или столкновения разных точек зрения присутствует
в обнаженном, открытом виде. Например, в стихотворениях
Две
доли
,
Истина
сталкиваются на равных основаниях два голоса, два
подхода,
тезис
и
антитезис
: надежда и безнадежность, волнение
— покой. Но чаще столкновение носит характер внутреннего
спора. В том и другом случае форма эта органична для Баратынского
— в ней отражается самый процесс, движение авторской мысли,
ее сомнения, колебания.
Катастрофа на Сенатской площади явилась для Баратынского
огромным потрясением.
Часто думаю о друзьях испытанных, о прежних
товарищах моей жизни — все они далеко! И когда увидимся?
—•
вырывается у него через месяц после декабрьских событий.1 Перекликаясь
с Пушкиным, Баратынский писал в 1827 году о друзьях —
братьях
:
' Заметки на полях 2-й части
Опытов в стихах и прозе
К. Н Батюшкова
//Пушкин. Т. 12. С. 267.
22
1 Письмо к Н. В. Путяте ок. 19 янв. 1826//Изд. 1951. С 487.
Я братьев знал; но сны младые
Соединили нас на миг:
Далече бедствуют иные,
И в мире нет уже других.
(
Судьбой наложенные цепи . я)
Преданья молодости
продолжают, пусть подспудно, сопровождать
музу Баратынского. Поэт тянется к тем, кто так или иначе
был причастен к вольнолюбивому прошлому. Встречи с П. Я. Чаадаевым,
М. Ф. Орловым, общение с П. А. Вяземским, Пушкиным, Дельвигом
— таковы наиболее характерные связи Баратынского последекабрьских
лет. Вместе с тем в поисках сил, оппозиционных, независимых
по отношению к николаевскому режиму, Баратынский сближается
одно время с деятелями нового поколения, с кругом так называемых
любомудров, пропагандировавших шеллингианскую философию
и группировавшихся вокруг журнала Московский вестник
.
В обстановке общественного упадка, сложившейся после разгрома
декабристов, московские шеллингианцы неизбежно оказались независимой
культурной и идеологической силой.
Но отношения Баратынского с любомудрами отличались значительной
сложностью. Полного единства между ними не было никогда,
хотя в некоторых отношениях опыт их деятельности не прошел бесследно
и для него. К философским, теоретическим доктринам любомудров
Баратынский остался в сущности равнодушен. Сообщая Пушкину
о том, что московская молодежь помешана на трансцендентальной
философии
, Баратынский отметил: Нравится в ней собственная
ее поэзия, но начала ее, мне кажется, можно опровергнуть философически
'
Наметившееся уже тогда внутреннее расхождение Баратынского
с любомудрами, все усиливаясь, привело в конце концов к полному
разрыву между ними, особенно когда явственно обнаружился поворот
русского любомудрия
к славянофильству. Характерно, что даже
в период наиболее интенсивного общения с И. В. Киреевским, проделавшим
типичную для любомудров эволюцию, в то время издателем
журнала Европеец
, пропагандистом просветительских идей, тонко
чувствовавшим своеобразие поэзии Баратынского, последний все же
осознавал, что оба они — люди разных поколений, разных исторических
дорог. Ты принадлежишь новому поколению,— писал он
И. В. Киреевскому,— ... я — старому .. Каждый из нас почерпнул
сии мнения в своем веке. Но это — не только мнения, это — чувства
.2
1 Письмо от 5—20 янв. 1826 г // Изд. 1951. С. 486.
2 Письмо от 4-дек. 1833 г. //Там же. С. 523.
Ратуя еще задолго до знакомства с любомудрами за сближение
поэзии с философской мыслью, за ее интеллектуальность и духовность,
Баратынский само соотношение поэзии и философии, их связи
между собой понимал иначе, чем они. Баратынский создал свою
художественную систему, свою поэзию мысли
. Характерно, что
когда в 1827 году вышел в свет сборник стихотворений Баратынского,
то он был в целом отрицательно оценен на страницах Московского
вестника
, органа шеллингианцев. С. П. Шевырев признал Баратынского
скорее поэтом выражения, нежели мысли и чувства
.' Правда,
впоследствии о произведениях позднего Баратынского он отзывался
уже иначе. В Осени
, например, писал критик, сходятся два поэта:
прежний и новый, поэт формы и поэт мысли
.2 И все же Баратынский
никогда не был для него чистым поэтом мысли
; в нем всегда продолжал
сохраняться неприемлемый Шевыреву поэт формы
— та
реальная художественная система, которая роднила его с Пушкиным;
ведь и Пушкина он считал поэтом формы
, а не мысли.
По словам Веневитинова, поэт
созидает свой собственный мир,
независимый от того мира, где все ... казалось разноречием
, душа
его тогда
забывает все окружающее
, обретает
истинную гармонию
.3
В отличие от творчества любомудров, отмечает Е. Н. Купреянова,
поздняя философская лирика
Баратынского была
прямым
и страстным откликом на современность
.4 Баратынский, при всей его
жажде гармонии, обращении к миру фантазии, вымыслов, осознает
невозможность отрешения от реального мира. Какой бы буйной ни
была фантазия поэта, она в конечном итоге неизбежно подчинена его
законам. Об этом идет речь в стихотворении
Фея
(1829):
Знать, миру явному дотоле
Наш бедный ум порабощен,
Что переносит поневоле
И в мир мечты его закон'
Отдавая в художественном творчестве приоритет стихийному
вдохновению, любомудры отвергали
гордый ум
Баратынский же
глубоко рационалистичен — это трезвый исследователь жизни (
Две
области — сияния и тьмы — Исследовать равно стремимся мы
)
1 Шевырев С. П. Обозрение русской словесности за 1827 год //
Московский вестник
. 1828, № 1. С. 70—71.
2 Шевырев С. П. Перечень
Наблюдателя
//
Московский
наблюдатель
. 1837, июнь, кн. 1. С. 321.
3 Веневитинов Д. Утро, полдень, вечер и ночь // Избранное.
М , 1956 С. 137—138
4Купреянова Е. Н Е. А. Баратынский//Б а р а т ы нский
Е. А Поли. собр. стихотворений Л., 1957. С. 33 (Б-ка поэта.
БС).
Вряд ли присоединился бы Баратынский к мнению о том, что подлинное
творчество нуждается в спокойствии духа, о котором писал Веневитинов
в стихотворении
Поэт
(1826):
Всё чуждо, дико для него,
На всё спокойно он взирает
.
Может показаться, что, противопоставляя в своем творчестве
поэта окружающему миру, Баратынский близок любомудрам. Но как
это нередко бывает, внешнее сходство лишь подчеркивает их внутреннее
различие. Его тонко подметила Л. Я. Гинзбург:
Для шеллингианцев
противостояние поэта и общества — норма, для Баратынского
— это духовная катастрофа
.1
Спокойствию, умиротворенности Баратынский предпочитает страдания,
волнения, горести. Он писал об этом не только в ранних стихотворениях,
но и в годы общения с любомудрами:
Постигнул таинства
страданья Душемутительный поэт)
(
Подражателям
, 1826).
Жизнь в эти годы продолжает восприниматься им в ее реальных волнениях,
конфликтах, борении страстей.
Где нет борьбы, там нет и
заслуги
,— провозглашал он в предисловии к
Наложнице
.2 Поэтическая
философия Баратынского допускала многое, но одно она
исключала бесповоротно — покой:
Жизнь для волненья дана: жизнь
и волненье — одно
(
Мудрецу
). Эта поэтическая формула, провозглашенная
в 1840 году, органически вытекала из всего творческого
опыта Баратынского.
Эволюция Баратынского в известной мере шла параллельно пушкинской.
И все-таки это были разные пути. Всеобъемлющий гений
Пушкина и муза Баратынского по-разному отразили эпоху, общественные
процессы, связанные с развитием и крушением декабризма.
В отличие от Пушкина, Баратынский преимущественно тяготел к романтизму.
Конкретный историзм, народность, широкое включение
в сферу искусства картин реальной, социальной действительности,
образов простых людей — все это лишь в незначительной степени,
скорее косвенно, отразилось в творчестве поэта (преимущественно —
в поэме), не затрагивая основ художественного метода Баратынского.
Отмеченные общественно-исторические условия определили особую
трудность поэтического самоопределения Баратынского, продолжавшего
упорно идти своим собственным непроторенным путем.
Именно в эти годы Баратынский особенно резко ополчается против
подражательства, отстаивает необходимость сохранения художником
творческой индивидуальности:
Не подражай: своеобразен гений
И собственным величием велик
— так начинается одно из стихотворений
конца 20-х годов. Поэт — сторонник повышенной требовательности
к себе — ему надлежит бояться не
едких осуждений,
1 Гинзбург Л. О лирике: 2-е изд. Л.
2 Изд. 1951. С. 426.
1974. С. 81.
но упоительных похвал
(
К..
). Руководствуясь высочайшими
критериями применительно к собственному творчеству, он признает:
Не ослеплен я музою моею
. Его поэзия лишена внешнего блеска,
но она выделяется внутренней оригинальностью —
лица необщим
выраженьем
(
Муза
). Крикливым, модным новациям, разного рода
чисто внешним ухищрениям Баратынский противопоставляет
искренний,
негромкий
голос души и сердца, запечатленную в стихах
исповедь умудренной жизненным опытом личности.
Поиски поэтом новых тем, нового содержания сопровождались
также и поисками новых форм, жанров, средств стилистической выразительности.
Одной из них стал жанр лироэпической поэмы. Баратынский
пришел к созданию особого типа романтической поэмы (сюжетно
тяготеющей к стихотворной повести), в которой бытовой план
переплетается с психологическим и социальным. В центре его эпоса
стоят духовно-нравственные проблемы, связанные со стремлением
показать особую сложность, раздвоенность, внутреннюю противоречивость
современного человека и его душевной жизни, тесное переплетение
в нем добра и зла.
Кроме стихотворных сказок
Телема и Макар
(перевод из Вольтера)
и
Переселение душ
, а также юношеских
Пиров
, в тематическом
и жанровом отношениях тяготеющих еще к дружеским посланиям,
перу Баратынского принадлежат три законченные оригинальные
поэмы:
Эда
(1824—1825),
Бал
(1825—1828),
Наложница
(1829—1830), позднее переименованная в
Цыганку
. Каждая из
них стала заметной вехой в творческих исканиях поэта.
Становление жанра лирической поэмы в европейской литературе
было связано с романтическим движением, с деятельностью Байрона
прежде всего, а на русской почве — с творчеством Пушкина. В этих
условиях любые попытки в области эпоса неизбежно соотносились
в сознании читателей и критики с пушкинскими поэмами, сравнивались,
сопоставлялись с ними. Сам Баратынский, создавая
Эду
, поставил
перед собой задачу решить проблему произведения большой
формы по-иному, чем она решалась у Пушкина. В предисловии
к
Эде
Баратынский счел необходимым специально предупредить
об этом читателя, особо оговаривая, что в противоположность
направлению, избранному Пушкиным, он предпочел идти
новою
собственною дорогою
.
В пушкинском
Кавказском пленнике
герой доминирует. Иначе
обстоит дело в поэме Баратынского.
В сюжетном и композиционном отношении герой и героиня
в
Эде
уравнены. Внимание читателя сосредоточено на самой историн
их взаимоотношений со всеми ее перипетиями.1 Обычная в романтической
поэме любовная коллизия в
Эде
получает новую интерпретацию.
В основе поэмы история обольщения порочным героем,
наделенным чертами хитрости, коварства, наивной
дочери природы
.
Бытовое, житейское происшествие используется в поэме как средство
раскрытия философской темы. Гусар в поэме — шалун, повеса, но
он же одновременно — обаятельный злодей, выступающий губителем
невинной Эды. О нем говорится чуть ли не в интонациях будущего
лермонтовского
Демона
.
Эда
Баратынского выделялась авторской установкой на изображение
очень простого
, обыденного — в противоположность
необыкновенному, исключительному. Объективно это, конечно, совпадало
с общим движением литературы в сторону реализма, движением,
которое наиболее полно выразил Пушкин с его
поэзией
действительности
и
нагой простоты
. Тем не менее, хотя точки
соприкосновения здесь действительно были, основные тенденции в
эпосе Баратынского имели иной характер и смысл' используемое
Баратынским в
Эде
совершенно простое
по своей функции,
эстетическому эффекту, по результатам воздействия на читателя
принципиально ничем не отличалось в сознании автора от того
очень необыкновенного
, исключительного, которое характеризовало
традиционную романтическую поэму. По словам самого Баратынского
(в предисловии к
Эде
), в
поэзии две противоположные дороги
приводят почти к той же цели: очень необыкновенное и совершенно
простое, равно поражая ум и равно занимая воображение
.2
Простое
,
следовательно, призвано поразить читателя в такой же степени,
как и
необыкновенное
, оно само оказывается отклонением от реальной
действительности — нарочитым, необычным.
На фоне романтических поэм Пушкина
Эда
резко выделялась
также и своей интонацией, особенностями авторского повествования.
В предисловии к
Эде
Баратынский особо подчеркнул, что он
не
принял лирического тона в своей повести, не осмеливаясь вступить
в состязание с певцом „Кавказского пленника" и „Бахчисарайского
фонтана"
.3 Баратынский стремится преодолеть субъективнолирический
характер повествования, присущий монологическому
типу поэмы. Отказ от лирического тона в
Эде
подчеркнут объективным,
внешне нейтральным авторским лицом, скрытым за фигурой
рассказчика.
1 См.: М а н н Ю В. Поэтика русского романтизма М , 1976.
С 192.
2 Изд. 1951. С. 419—420
3 Там же. С. 420.
Пушкин, выделявший в поэзии Баратынского творчески близкие
ему тенденции, особенно восхищался стремлением автора объективировать
в
Эде
своих героев.
Но какое разнообразие! — писал он в
письме к А. Дельвигу 20 февраля 1826 года.— Гусар, Эда и сам поэт,
всякий говорит по-своему
.'
Романтизм обогатил литературу искусством воссоздания местного
колорита. Пушкин в своих поэмах вводил изображение Кавказа
и Юга России, картин природы, быта и нравов народов, населявших
эти края. Пушкинскому Кавказу Баратынский, по существу тоже
ссыльный поэт, противопоставляет в своей
Эде
финский быт и природу
Севера. На эти биографические причины намекал, кстати, и эпиграф
к поэме, относившийся не столько к ее сюжету, сколько к ее
автору:
Где привязан — там и пасешься
. Подразумевалось, что
ссыльный Баратынский находился в Финляндии не по своей воле.
Конкретность, точность пушкинских описаний в
Кавказском
пленнике
были столь велики, что, по словам самого поэта, они
напоминали
географическую статью или отчет путешественника
.2
В поэме же Баратынского описания финской природы не выходят
за рамки обычного
местного колорита
романтиков. Они в целом
выдержаны в том оссиановском ключе, который был усвоен Баратынским
в его ранней элегии
Финляндия
.
Хотя многое в
Эде
оказалось еще недостаточно прояснено,
тенденции, намеченные в ней, в целом были продуктивны, они вели —
в дальнейшем своем развитии — к созданию весьма специфической
разновидности романтического эпоса.3
Еще более решительно новаторство Баратынского проявилось
в поэме
Бал
, которая была начата также в Финляндии, вскоре после
Эды
, а закончена в октябре 1828 года.
Новизна
Бала
бросалась в глаза: поэт демонстративно обратился
к жизни современного великосветского общества. Здесь,
в
большом свете
с его ничтожными и мелочными интересами, прозаичностью
существования, развертывается драма героини Баратынского
— княгини Нины, образ которой, нарисованный, по словам
Пушкина, con amore (с любовью), являлся совершенно новым в тогдашней
русской литературе. Это роковая,
эмансипированная
женщина,
смело нарушающая принятые в свете нормы поведения, его
внешние приличия и условности. Пафос анализа, проникновение
в области, считавшиеся дотоле запретными для поэзии, расширение
1 П у ш к и н. Т. 13. С. 262.
2 Письмо Н И. Гнедичу от 29 апр. 1822. Черновик //Пушкин.
Т. 13. С. 371.
3 Отзвуки
Эды
можно уловить в
Демоне
Лермонтова (в ред.
1838 г.): стихи
Лишь только ночь своим покровом
(и т. д ), сравнение
зимнего пейзажа в горах с замерзшими водопадами.
круга привлекаемых жизненных явлений, тем — всем этим Баратынский
в
Бале
объективно расчищал почву для развития романа,
намечая пути, в чем-то — пусть косвенно — сходные с теми, что пролагал
на Западе Бальзак (аналогия между Баратынским и Бальзаком
возникла еще у современников поэта.')
Свойственная стихотворному эпосу Баратынского двуплановость,
обнаружившаяся уже в
Эде
, в гораздо большей степени
дает себя знать в
Бале
: бытовой, реально-психологический план и
здесь переключается в философский, предельно обобщенный, насыщенный
символикой, высокой патетикой и эмоциональной напряженностью.
Героиня, княгиня Нина, оказывается не столько обычной
светской красавицей, переживающей житейскую драму ревности,
сколько, по определению Белинского,
демоническим характером
в женском образе
,
страшной жрицей страстей
,2
Страшись прелестницы опасной,
Не подходи: обведена
Волшебным очерком она;
Кругом ее заразы страстной
Исполнен воздух! Жалок тот.
Кто в сладкий чад его вступает...
То же самое может быть отнесено и к Арсению — он не столько любовник,
то есть бытовая фигура, сколько
посланник рока
.
В
Бале
нашла свое воплощение проблема, которая давно
тревожила поэта,— проблема страстей, губительно однобокого развития
человека, опасной разъединенности в нем
души
и
тела
.
Княгиня Нина — жертва роковой страсти. Не одухотворенное чувство
любви, возвышающее душу, несущее радость и укрепляющее связи
с людьми, владеет Ниной, но та страсть, которая опустошает
душу, действует подобно разрушительной грозе, оказывается безжалостной
и гибельной для нее самой и окружающих. Тема темной,
неодухотворенной страсти соотносится в
Бале
с темой фатальности
судьбы, неотвратимости ее власти.
Бал
оказался на повороте творческих исканий Баратынского,
совпавшем с общими глубинными изменениями, происходившими
в тогдашней русской поэзии и смысл которых в наибольшей степени
' В книге Г. И. Кенига
Очерки русской литературы
(
Literarische
Bilder aus Russland
. Stuttgart und Tubingen, 1837), написанной
по материалам Н. Мельгунова, Баратынский назван русским
Бальзаком в стихах. Сам Мельгунов не во всем соглашался с такой
интерпретацией Баратынского.
2 Белинский. Стихотворения Е. Баратынского // Т. 6. С. 483.
суждено было выразить Пушкину. Между Пушкиным и автором
Бала
было немало точек сопряжения (что было, кстати, демонстративно
подчеркнуто самим фактом публикации
Бала
с
Графом
Нулиным
под одной обложкой). Но близость не могла скрыть
и принципиальных различий: по основам художественной методологии
Баратынский остался в главном на романтических позициях.
Последнее звено стихотворного эпоса Баратынского — поэма
Цыганка
. В определении жанровой природы произведения автор
с самого начала испытывал колебания. С одной стороны,
Цыганка
чем-то напоминает
роман
— это поэма,
исполненная движения,
как роман в прозе
,1 с другой — это
поэма ультраромантическая
.2
Совершенно очевидно, что для Баратынского исключительное
значение имел опыт пушкинского
Онегина
, точки соприкосновения
с которым тотчас были отмечены критикой, обвинившей автора
Цыганки
даже в подражании. В герое поэмы Баратынского есть
черты, напоминающие Онегина, но также свойственные грибоедовскому
Чацкому.
С самого начала биография Елецкого строится на ассоциативном
фоне пушкинского романа. Пустое светское времяпрепровождение
героя поэмы сменяется (как и в
Евгении Онегине
) разочарованием,
чувством недовольства. Вместе с тем, сознательно отталкиваясь от
онегинского типа, поэт одновременно наделяет его чертами, свойственными
скорее грибоедовскому Чацкому.3 Ведь Онегин — герой
петербургского общества, порождение петербургского периода русской
истории. Елецкий же, как и герой грибоедовской комедии,—
москвич, и это имеет существенное значение. Картины Москвы, Кремля,
колокольни Ивана Великого полны многозначительной символики.4
Елецкий не только родился в Москве, но и
воскормлен
ею.
У него, как и у Чацкого, резкий ум, его речи одушевлены негодованием
против предрассудков света, он, как и грибоедовский герой,
побывал за границей. В отличие от Онегина, бездеятельного, скучающего,
подверженного хандре, Елецкий по-своему энергичен, активен.
Баратынского весьма огорчило, что критика не заметила этого своеобразия
его героя в отличие от онегинского типа. Он писал в статье
1 Письмо к Н. В. Путяте от июня 1831 г. //Изд. 1951. С. 495.
2 Письмо к И. В. Киреевскому от 29 ноября 1829 г. // Там же.
С. 493.
3 См. в этой связи: Пиксанов Н. К.
Горе от ума
и московские
поэмы Баратынского // Проблемы теории и истории литературы:
Сб. памяти А И. Соколова. М , 1971.
4 См.: Хетсо Гей р. Указ. соч. С. 402—403.
Антикритика
:
Онегин — человек разочарованный, пресыщенный;
Елецкий — страстный, романтический, Онегин отжил, Елецкий только
начинает жить... Онегин неподвижен, Елецкий действует. Какое же
между ними сходство?
'
Елецкий трагически одинок, он несет на себе бремя
странной
доли
. Разойдясь со светским обществом, он сошелся с цыганкой
Сарой, близкой ему, как кажется, своею судьбой отверженного человека.
Оказалось, однако, что
герою времени
обрести в любви необразованной
цыганки душевную цельность, преодолеть внутренний
разлад не суждено. Здесь, в этой коллизии, по-своему нашла продолжение
проблема, поставленная Пушкиным еще в
Цыганах
;
вместе с тем цыганская тема в поэме Баратынского в известной мере
переключена в социальный план, обрела новые краски. На этот
аспект освещения темы впоследствии обратил внимание Н. П. Огарев
в предисловии к сборнику
Русская потаенная литература
(1861):
Баратынский затронул вопрос ... различия сословий
.2
Вместе с тем Елецкий и Вера могут быть осмыслены и как носители
демонического и ангельского начал — в соответствии с романтической
традицией. Высокий философский план поэмы особенно проступает
в сцене маскарада — здесь диалог героев во многих отношениях
предвосхищает лермонтовского
Демона
.3
Принцип романтической контрастности, разных светотеней,
сцепление низкого и высокого, бытового и символического планов
явственно ощущается в
Цыганке
. Баратынский часто прибегает
к использованию литературных реминисценций, призванных одновременно
и разорвать привычные связи и представления и ассоциативно
расширить их. В то же время в поэме сказалась недостаточность мотивировок.
Особенно спорной, необязательной воспринималась ее развязка
— случайная смерть героя, невольно отравленного Сарой. По
словам Белинского,
отравительное зелье, данное старою цыганкою
бедной Саре, ничем не объясняется и очень похоже на deus ex machina
для трагической развязки во что бы то ни стало
.4
В
Цыганке
, как и в других поэмах Баратынского, сложно соотносятся
между собой категории
простого
и
необыкновенного
,
которые, будучи относительными, переходят одна в другую.
1 Изд. 1951. С. 444.
2 О г а р е в Н. П. Избр. произв. М., 1956. Т. 2. С. 474.
3 См -Семенов Л. М. Ю. Лермонтов: Статьи и заметки. М.,
1915. С. 233—235.
4 Стихотворения Е. Баратынского // Б е л и н с к и и. Т. 6. С. 485.
После 14 декабря 1825 года, в условиях, когда, по словам Герцена,
людьми овладело глубокое отчаяние и всеобщее уныние
,1 Баратынский
продолжал утверждать высокую нравственную ответственность
поэта, важную роль искусства в поддержании стойкости и бодрости
духа человека, в противодействии разлагающей атмосфере реакции.
Совершим с твердостью наш жизненный подвиг,— призывал Баратынский.—
Дарование есть поручение. Должно исполнить его несмотря
ни на какие препятствия, а главное из них — унылость
.2
Баратынский верит в огромную жизненную силу и могущество
искусства, которое
утешает нас в печалях жизни Выразить чувство
— значит разрешить его, значит овладеть им. Вот почему самые
мрачные поэты могут сохранить бодрость духа
.3 Мысль эта имеет
прямое отношение к самому Баратынскому, объясняя, почему в самых
трудных обстоятельствах, общественных и личных, он как поэт сохранял
дух мужества. Искусство по своей природе — великий врачеватель:
Болящий дух врачует песнопенье...
(1832). Настоящий поэт в
понимании Баратынского — не столько шеллингианский жрецсозерцатель,
замкнувшийся в сфере
тихих снов
, сколько пророк и
наставник, учитель.
Прости, наставник и пророк!
— восклицает он
в стихотворении
К- •" (Не бойся едких осуждений...
). К фигуре
поэта-пророка Баратынский вернется и позднее.
Огромное место в поэзии Баратынского этих лет занимает проблема
высокого эстетического идеала, тема гармонии и красоты.
Поэт неоднократно говорит о законах вечной красоты
, в душе его
хранится идеал соразмерностей прекрасных
(В дни безграничных
увлечений...
), он ощущает <...
Поділитися у соцмережах
