Жанр: Стихи
Полное собрание стихотворений
...тного приятия жизни с мотивами
тоски, разочарования заключалась особая прелесть музы Баратынского
—
певца Пиров и грусти томной
(по известному определению
Пушкина в
Евгении Онегине
).
Стержневой темой, которая проходит через раннее творчество
Баратынского, определяя особый ее драматизм, является столкновение
героя, полного мечтательных идеалов и неясных стремлений,
с суровой действительностью, с холодным опытом, вызывающим
глубокое разочарование, тяжелые нравственные потрясения. Тема
эта, подсказанная историей и приобретшая особую остроту в условиях
развертывавшегося движения декабристов, сама по себе не была
новой. Мимо нее не могли пройти ни Жуковский, ни Батюшков. Но
именно сравнение ее интерпретации в творчестве названных поэтов
и Баратынского особенно наглядно обнаруживает глубокое своеобразие
последнего.
Элегический герой Жуковского уходит от жестокой действительности
в мир меланхолических мечтаний, он бежит от ее ударов в
страну
очарованья
. В творчестве раннего Батюшкова лирический герой
также стремится укрыться от реальных жизненных бурь в своей
хижине
, в мире светлых видений. Иное решение проблемы идеала
и действительности намечается у Баратынского. Герой его поэзии не
может тешить себя иллюзиями, довольствоваться заоблачными грезами.
Всё можно возвратить — мечтанья невозвратны!
(
К Креницыну
).
Карточный домик наивного оптимизма, связанный с уходом
от трагических сторон действительности в
счастливую Аркадию
,
в мир
золотых снов
, бесповоротно рушился. Герой Баратынского
взглянул на мир настороженно, без
сладостного
мечтательства,
весь во власти холодной, анализирующей мысли:
Живых восторгов
легкий рой Я заменю холодной думой
(
Подражание Лафару
).
Сила Баратынского, его смелость как художника заключались
в том, что уходу от действительности он предпочел верность нагой
истине. Жизнь оказалась бесконечно сложнее, чем это представлялось
прежде. Философия эпикуреизма обнаружила свою несостоятельность.
Пора легких забав, шалостей безвозвратно ушла. Их сменили
душевная горечь, холодная ирония. На этой основе и складывался
новый характер лиризма.
Слепые ощущения
уже недостойны
высокого искусства. Подлинное чувство — это не
чувственность
, оно
непременно должно быть осознанным, осмысленным. Мысль — вот что
естественно выдвигается Баратынским на первый план.
В отличие от традиционной элегической поэзии с привычными для
нее мотивами увядания, пресыщенности, неспособности к наслаждениям,
в лирике Баратынского выдвигается принципиально иное понимание
самого разочарования, вскрывается его жизненная подоснова.
Герой Баратынского сам стремится к радостям жизни, но действительность
лишает его их:
VI я, певец утех, пою утрату их,
И вкруг меня скалы суровы,
И воды чуждые шумят у ног моих,
И на ногах моих оковы.
(
Где ты, беспечный доиг? Где ты. о Дельвиг мой?
)
Уже один этот образ человека с оковами на ногах, томящегося
среди
чуждых вод
, вносит в характеристику героя Баратынского
штрих столь необычный, что выводит его далеко за пределы привычной
элегической традиции. Пусть таких образов немного, но они необычайно
весомы и создают тот контекст, вне которого значение ии дороги ему тоска по былой героике и мысли о
свободном, гордом
Риме
, выраженные в
Воспоминаниях
, свидетельствует и его стихотворение
Рим
, где звучат аналогичные мотивы:
Ты был ли, о свободный
Рим?.. Где сильные твои, о родина мужей?
. Этот
свободный
Рим
, словно
призрак-обвинитель
, служит молчаливым укором современникам.
Наибольшей остроты оппозиционность Баратынского достигла
в эпиграмме
Отчизны враг, слуга царя...
, направленной против
Аракчеева. А незадолго до событий на Сенатской площади, в 1824 году,
Баратынский написал
Бурю
— стихотворение, насыщенное
мятежным духом, жаждой бурь.
Баратынский стремится утвердить в своем раннем творчестве
человеческое достоинство, честь, независимость свободной личности,
ее влечение к дружбе, любви — ко всему тому, что противостояло
развращающему влиянию светского общества и официального режима
Эти мотивы, связанные с традициями
легкой поэзии
, в обстановке
раннего декабризма приобретали несомненный оппозиционный
и вольнолюбивый смысл. Это особенно видно на примере юношеской
поэмы
Пиры
(1820), сконцентрировавшей в себе мотивы многих
лирических стихотворений поэта.
Однако при всем своем вольнолюбии и отрицательном отношении
к деспотическому режиму Баратынский, с его скептицизмом,
остался в стороне от политической деятельности декабристов. Поэтому
непосредственно политическая, гражданская тема занимает
в его творчестве довольно скромное место
По мере развития декабристского движения и усложнения общественно-политической
обстановки в стране все сильнее проступала
двойственность позиции Баратынского, его внутренние колебания.
Неприятие им действительности все больше переплетается с неверием
в революционные пути и средства ее преобразования, с отсутствием
определенных положительных идеалов. В связи с этим постепенно
меняется интерпретация темы пиров и братства друзей. Герой
Баратынского все сильнее ощущает свое внутреннее расхождение
с друзьями — завсегдатаями пиров: поэт признает, что он
безрадостно
с друзьями пел
, восторги их ему
чужды были
. Дело не ограничивается
неприятием
чувственной
, вакхической стороны пиров:
От всей души люблю я вас, Но ваши чужды мне забавы
(
Товарищам
)
; он расходится с участниками пиров и в идейном плане, он не
разделяет их программы, их политических бесед. Говоря о расхождении
с кругом друзей, Баратынский замечает:
И с каждым днем я верой к ним бедней
Что в пустоте несвязных их речей?
(гЭлегия)
Противоречивость позиции Баратынского достигает особой остроты
в 1823—1824 годы, когда в связи с вступлением декабристского движения
в высшую фазу и резким усилением идеологической борьбы
в творчестве поэта назревает сознание исчерпанности прошлого, необходимости
новых идеалов, жизненных целей. Вместе с тем отсутствие
последних порождало то ощущение неразрешимой антиномии,
которое составляет господствующее настроение лирики Баратынского
этих лет (
Истина
,
Две доли
,
Притворной нежности не требуй от
меня...
). Оно сквозит в афористических формулах, составляющих
смысловые центры его философских медитаций и элегических стихотворений.
Надежд своих лишен я прежней цели,
А новой цели нет.
(
Истина
)
Особенность позиции Баратынского заключалась в том, что отсутствие
новых идеалов,
живой веры
не приводило его к примирению
с действительностью В стихотворениях Баратынского этих лет настойчиво
подчеркивается, что в душе поэта нет полного разрыва с прошлым,
что оно продолжает оставаться для него дорогим. Его
души
разуверенье свершилось не вполне
, в ней
слепое сожаленье живет
о старине
(
Истина
). Одной из основных тем его ранней лирики
становится анализ собственной раздвоенности, противоречивости,
колебаний — того, что объективно отражало состояние души человека,
стоящего на историческом перепутье. Далекий от революционного
энтузиазма декабристов, Баратынский на первый план выдвигает
воспитание моральной силы и стойкости человека, мужества его
духа перед лицом враждебных сил, способности пройти через нравственные
испытания, сохранив чувство достоинства и чести:
Душа
моя не ведает боязни, Души моей ничто не изменит!
(
Дельвигу
).
Отсюда — настойчиво повторяющаяся в ранней лирике Баратынского
мысль о том, что человеку необходимо испытать страдания,—
они нужны в той мере, в какой столкновение с ними духовно закаляет
его, укрепляет нравственно:
Поверь, мой милый друг, страданье
нужно нам. Не испытав его, нельзя понять и счастья
. Подобный моральный
анализ проблемы отношения личности к действительности,
основанный не столько на идее активной борьбы против враждебных
сил, сколько внутреннего сопротивления им, нравственной самозащиты,
позднее, после 1825 года, в условиях жестокой реакции, приобретет
новый смысл и значение.
Отмеченное выше своеобразие противоречивой позиции Баратынского
все больше и больше преломлялось в его творчестве в форме
раздора между мыслью и чувством, между началом субъективнолирическим,
безотчетно-чувственным — и объективным, сдерживающим
и контролирующим
холодом ума
Баратынский неоднократно
говорит о необходимости ограничения личного чувства и поверки его
умом.
Иную пьесу любишь по воспоминанию чувства, с которым она
написана. Переправкой гордишься потому, что победил умом сердечное
чувство
.' Истинный поэт, по мнению Баратынского, должен
обладать не только
пламенем воображения творческого, но и холодом
ума поверяющего
.2 В сущности, в системе поэзии Баратынского
раздор между мыслью и чувством в конечном итоге оказывался эстетическим
выражением его общественно-исторической позиции, противоречия
между субъективным миром поэта и надличными законами
объективной действительности.
В ранней поэзии Баратынского выделяются два основных раздела:
лирика личная, психологическая, и лирика философская. Хотя
они тесно связаны между собой — в интимную лирику нередко проникают
философские раздумья, а в философских элегиях запечатлен
опыт человека, испытавшего, наряду с общими жизненными потрясениями,
тревоги сердца,— в каждом из них нашли выражение свои
стороны дарования Баратынского, сумевшего, по словам Пушкина,
слить
метафизику и поэзию
.3
В начале 20-х годов известность Баратынского была связана
в первую очередь с его любовными элегиями. Пораженный их своеобразием
и совершенством, Пушкин 2 января 1822 года писал П. А. Вяземскому:
Но каков Баратынский? Признайся, что он превзойдет и
Парни и Батюшкова... Оставим ему все эротическое поприще и кинемся
каждый в свою сторону, а то спасенья нет
.4
Любовная лирика Баратынского — явление совершенно необычное.
Ее оригинальность, глубокая самобытность особенно очевидны
на фоне достижений предшественников, в первую очередь Жуковского
и Батюшкова, в поэзии которых лирика любви занимала исключительное
место. Но лирика эта, при всей ее эмоциональности, оставалась
более или менее отвлеченной, оторванной от конкретных человеческих
характеров, лишенной аналитической мысли. Самый психологизм
этой лирики оказывался ограниченным, ибо душевный мир
героя был лишен внутренней противоречивости, подлинной сложности
1 Письмо к Н. В. Путяте от апреля? 1828 г. // Изд. 1951. С. 491.
2 [Рецензия на сб. стихов А. Муравьева
Таврида
. М., 1827] //
Изд. 1951. С. 425.
3
Бал
Баратынского // П у ш к и н. Т. 11. С. 75.
4 Пушкин.!. 13. С. 34.
Баратынский же впервые в русской поэзии запечатлел в своей
любовной лирике историю сложных человеческих отношений, раскрыв
их через конкретные и разнообразные ситуации и коллизии. В его элегиях
появляются, пусть пока еще намеченные пунктирно, подлинно
драматические сюжеты. За каждой из его психологических миниатюр
возникают подчас контуры целого романа. Обычно в элегиях Баратынского
дается кульминация этих отношений, имевших свою длительную
предысторию. Обстоятельства и причины, приведшие к ней, лишь
намечаются.
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей...
Здесь возникает вопрос о том, что предшествовало таким взаимоотношениям
героев. Стихотворение вызывает у читателя раздумья, которые
еще более усиливаются его концовкой:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
(
Разуверение
)
В лирике Баратынского нет обычного для любовных элегий томления
по недосягаемой любви с его неизбежным следствием — мечтательной
меланхолией. Его лирика драматична, она повествует обычно
о разлуке или о разрыве между героями.
Расстались мы
— уже это
энергичное короткое заявление, открывающее одно из стихотворений
1820 года, намечает ситуацию, которая затрагивает обе стороны.
Сложная история отношений героя и героини, завершающаяся разрывом,
раскрывается и в элегии
Решительно печальных строк моих...
(первоначально опубликованной под заглавием
Оправдание
). Гордая,
надменная, слишком обидчивая и холодная красавица, лишенная
великодушия, не хочет ответить на письмо героя, в котором он объясняет
ей свое поведение. Ну что ж, они расстанутся:
Прости ж навек! Но знай, что двух виновных,
Не одного, найдутся имена
В стихах моих, в преданиях любовных.
Заключительные строки эти особенно значительны: в пережитой драме
виновны оба ее участника.
В противоположность традиционной элегической героине, Баратынский
чаще всего рисует либо образ жестокой, бездушной красавицы,
либо женщины, охваченной всепожирающим пламенем страсти,
ставшей ее жертвой. Примечательно в этой связи стихотворение
К...
(
Как много ты в немного дней...
). В стихотворении
Делии
Баратынский несколькими строками обрисовал портрет светской красавицы,
увлекающей своими чарами поклонников,
полуиссохших
в страсти жадной
, и обманывающей их, но и необычайно ярко представил
ее собственную будущую судьбу — судьбу увядающей женщины,
все еще жадно, хотя и безуспешно, пытающейся играть роль
молодой кокетки.
Перед чувством любви, как показывает Баратынский, рассудок
нередко оказывается бессильным. Любовь —
отрава сладкая
, она
сплетается с ненавистью, жестокостью, взаимными обидами, она
вызывает одновременно радости и муки, к ней примешивается чувство
горечи.
В отличие от лирических героев поэзии Жуковского и Батюшкова,
для которых смысл жизни — в любви, герой Баратынского уже не
может быть счастлив только одной любовью В элегических стихотворениях
поэта ощутима внутренняя полемика с Жуковским и ранним
Батюшковым, прославлявшими в качестве высшей ценности жизни
любовное чувство.
Она — в сем слове милом Вселенная твоя
,—
писал Жуковский (послание
К Батюшкову
). У Батюшкова образ
возлюбленной неотступно преследует героя, мысль последнего прикована
к ней, в любви он находит моральную опору и спасенье
Баратынскому это чуждо. Тщетны усилия воскрешать в памяти
образ возлюбленной, утешаться им:
Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой и прежние мечтанья: Безжизненны мои
воспоминанья
(
Притворной нежности не требуй от меня
) Веры
в несокрушимую власть любви над человеческим сердцем у него нет:
Уж я не верую в любовь
(
Разуверение
). Этот необычный поворот
темы получил особенно яркое выражение в прославленных элегиях
Разуверение
и
Притворной нежности не требуй от меня..
(первоначально
печатавшейся под заглавием
Признание
).
В последней, вызвавшей восторженную оценку Пушкина, перед
нами — поразительная своей беспощадностью, суровой трезвостью
исповедь лирического героя, обнажившего перед бывшей возлюбленной
свою душу, тайное тайных в ней — неотвратимый процесс угасания
любви, охлаждения чувств, причина которого — не увлечение
другой женщиной (
Я не пленен красавицей другой
), а общая атмосфера
расхолаживающих будничных обстоятельств.
Опыт любовной лирики Баратынского оказался важным не только
для последующего развития поэзии, но и русского психологического
романа.
Подлинное своеобразие поэта, наметившееся уже в ранний период
его творчества, выражалось в том, что личные темы у него пронизаны
стремлением к максимально обобщенному и в этом смысле философскому
осмыслению жизни. Даже в любовных элегиях интимная тема
нередко сплетается с более общими вопросами бытия. Так, элегия
Притворной нежности не требуй от меня...
завершается мыслью,
которая объединяет психологическую драму героя с проблемой зависимости
личности от власти
судьбы
, соответственно с чем я сама
драма получает более глубокий смысл:
Не властны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
Но то, что в любовных элегиях звучало приглушенно, как одна из особенностей
поэта, развилось в полную меру в его философских медитациях.
Создавая их, Баратынский опирался на достижения всей предшествующей
философской поэзии (Ломоносов, Державин, С. Бобров).
В жанровом отношении его ранние опыты связаны в первую очередь
с медитативной элегией начала века. Подготавливая сборник лирики,
поэт включил все стихотворения медитативного типа в один раздел.
Он открывался элегией
Финляндия
(1820), отразившей, как и ряд
последующих произведений Баратынского (
Водопад
,
Буря
,
Отъезд
, поэма
Эда
), впечатления поэта от пребывания в
финляндском
изгнании
, с его суровой северной природой, бытом и нравами
обитателей этой страны.
В стихотворении
Финляндия
, открывающем раздел медитаций
я восходящем к элегии Батюшкова
На развалинах замка в Швеции
,
появляется тема, которая станет ведущей в философской лирике
Баратынского: человек и судьба, человек и время. Тема эта расщоыта
Баратынским иначе, чем в медитативной лирике его предшественников.
В названной элегии Батюшкова картины
угрюмой древности
призваны подтвердить мысль автора о сокрушительной силе времени
и ничтожестве человека:
Все время в прах преобразило!
Стихотворение
заканчивается дидактическим поучением:
Здесь тлеют праотцев
останки драгоценны: Почти их гроб святой
. Традиционная
элегическая точка зрения о ничтожестве человека перед лицом всеразрушающего
времени (
Для всех один закон — закон уничтоженья
)
вызывает энергичное возражение Баратынского:
Но я, в безвестности, для жизни жизнь любя,
Я, беззаботливый душою,
Вострепещу ль перед судьбою?
Не вечный для времен, я вечен для себя...
В отличие от традиционной элегической поэзии тема смерти получает
в лирике Баратынского иное освещение, иную интерпретацию.
Ведь в мире светлых вымыслов и грез, в котором пребывал герой эпикурейской
лирики Батюшкова, смерть воспринималась легко, без внушаемого
ею ужаса и трагизма. Так, в стихотворении
Тень друга
поэту предстает образ его товарища, павшего в
роковом огне
, чей
вид не страшен был
. В поэзии Жуковского смерть воспринимается
как переход в лучший мир. Отсюда:
Не ужас могилы узришь пред
собою, Но глас восхищенный, поющий свободу...
(
К Нине
). Баратынский
же воспринимает и показывает смерть во всей ее жестокой
наготе и беспощадности:
Ужасный вид! Как сильно поражен
Им мыслящий наследник разрушенья!
(
Череп
)
Она рассматривается им как неизбежное звено всеобщего потока
жизни. В подобном толковании тема эта получит свое развитие в последующих
произведениях поэта (
Смерть
,
Последняя смерть
).
Утверждая в качестве высшей ценности человеческую личность,
Баратынский, как уже было сказано, приходит к идее зависимости ее
от более могущественных законов, от власти судьбы (
Не властны
мы в самих себе
).
Тема столкновения героя с
судьбой
,
роком
проходит через
многие произведения поэта. Трагическая тема власти жестокого, злого
рока над людьми в мире, где не остается места для обманчивой веры
в благостное провидение, получила наиболее полное выражение
в одном из самых значительных произведений ранней философской
лирики Баратынского, обращенном к Дельвигу:
Напрасно мы, Дельвиг, мечтаем найти
В сей жизни блаженство прямое:
Небесные боги не делятся им
С земными детьми Прометея.
Баратынский проникновенно обнажил здесь трагедийность существования.
На фоне тогдашней поэзии особенно значительно звучали
полные невыразимой душевной горечи строки, поражающие особой
серьезностью тона, упругостью ритмов, весомостью слов:
Нужды непреклонной слепые рабы,
Рабы самовластного рока!
Земным ощущеньям насильственно нас
Случайная жизнь покоряет.
Трагизм этих строк не означал примирения. Не случайно поэт
называет здесь людей
земными детьми Прометея
— детьми титана,
воплотившего мощь духа. Стихотворение проникнуто мужественным
стоицизмом, который присущ Баратынскому с его призывом смотреть
бестрепетно в глаза судьбе
, смело встречать ее удары:
Враждующей
судьбы не страшен вам удар
.
Уже в раннем творчестве Баратынского возникает проблема демонизма
как своеобразное отражение сомнений, разочарований в процессе
поисков истины. Проблема эта лежит в основе ряда философских
стихотворений, таких как
Истина
,
Две доли
. Написанные
в один год с пушкинским
Демоном
, они развивали, хотя и в ином
плане, во многом аналогичный комплекс мотивов — появление мучительных
сомнений, разрушающих под влиянием отрезвляющего опыта
непосредственную наивность восприятия мира, обостряющих его дисгармоничность.
О
превратном гении
, навещавшем поэта,
питавшем
и раздувавшем
несогласные восторги
, напишет Баратынский,
вспоминая эти годы, в стихотворении
В дни безграничных увлечений...
(1831). Образ
чадного демона
будет время от времени тревожить
воображение поэта и далее.
Хотя собственно философских стихотворений в раннем творчестве
Баратынского сравнительно немного, именно они выражают
ведущую тенденцию его поэтического развития, связанную со все большим
обогащением его лирики философскими раздумьями, именно
в них проявляются наиболее характерные особенности художественного
мышления поэта, определившие
необщее выраженье
его
музы. Этот вид поэзии сам Баратынский вскоре начинает считать
основным. Не случайно сборник стихотворений 1827 года открывался
разделом лирических медитаций — элегий и философских стихотворений.
Отсвет их падал и на другие произведения. Этот раздел представлял
собой в сущности первую попытку создания единой лирической
книги, то есть осуществления того художественного принципа, который
найдет итоговое решение в
Сумерках
.
Обращаясь в 1824 году к А. Бестужеву и Рылееву с просьбой взять
на себя заботы по изданию сборника стихотворений, Баратынский
писал им:
Я желал бы, чтобы мои пьесы по своему расположению
представляли некоторую связь между собою, к чему они до известной
степени способны
.1 Принцип связности, о котором писал Баратынский
и который не мог еще быть осуществлен в полном виде в названном
сборнике, не являлся чем-то случайным: он коренился в особенноИзд.
1951. С. 469—470.
сти художественного мышления поэта, в общих тенденциях тогдашней
поэзии.
Глубоко индивидуальная, неповторимая лирика Баратынского не
скреплена единой личностью, биографически многогранным образом
автора
. Ведь в ней по-своему преломилось движение поэта от душевности
к духовности, к той сфере психологических коллизий, которые
непосредственно не всегда связаны с бытовыми, чисто биографическими
реалиями. Поэзия Баратынского — это не лирический
дневник, по которому можно судить о биографии автора, ее конкретных
событиях и фактах в их естественной хронологической последовательности
и связи. Напротив, все реально-биографическое, бытовое
в произведениях поэта, как правило, отсекается. Прослеживая
эволюцию лирики Баратынского, можно заметить, как поэт настойчиво
освобождал свои стихотворения от конкретно-биографических бытовых
деталей, стремясь придать каждому факту максимально обобщенный
смысл. Отдельные стихотворения в таком случае приобретают
подлинное значение не изолированно, но в связи с другими, как этапы
в процессе развития мысли, отражающие колебания, сомнения, взлеты
и падения последней. В известной мере подобный характер определяет
уже и раздел медитаций первого сборника 1827 года. Открываясь
стихотворением
Финляндия
с его мужественным восклицанием
Вострепещу ль перед судьбой?
, проводя далее читателя через
тернии сомнений, колебаний, горечь отчаяния в стихотворениях
Истина
,
Две доли
,
Череп
, цикл завершается символической
Бурей
, насыщенной мятежным духом. Получается своеобразная
сюита, в которой мотивы отчаяния неразрывно сплетаются с мотивами
борьбы, которые в конечном итоге побеждают. Следовательно, что
особенно примечательно, последние воспринимаются не как случайный
вывод, а как результат напряженных поисков ищущей, пытливой
и страдающей мысли поэта.
Своеобразие художественного мышления Баратынского, новое
качество утверждаемого им лиризма обусловили и соответствующий
характер стиля, стиховой речи, образного строя творчества поэта.
Обнаженной эмоциональности, патетическому излиянию чувств Баратынский
противопоставил максимальную сдержанность, сосредоточенность,
силу внутреннего напряжения мысли и чувств.
И в сердце
разуму отчет стараюсь дать
,— провозгласил он в послании Гнедичу
1823 года. Поэтому в противоположность
сладкопоющим
(по определению
Баратынского) поэтам школы Жуковского (сюда следует
отнести и Батюшкова с его
звуками италианскими
'), с их принципами
напевности
,
пленительной сладости
, песенного, мелодического
звучания стиха, Баратынский в своем творчестве, полном внутреннего
драматизма, ориентировался прежде всего на смысловую
отягощенность слова
В отличие от плавного течения, характерного для лирики Жуковского,
стиховой мелодии, завершающейся обычно кадансом, у Баратынского
стихотворение нередко завершается своеобразным интонационным
взрывом, особой стиховой формулой (pointe) — афористической
концовкой. Подобные формулы звучат либо как итог предшествующего,
закономерный вывод, либо, напротив, как обрыв привычной
интонационной линии. Стиховые формулы располагаются не только
в конце стихотворения. Ранний Баратынский вообще тяготеет к афористическим
речениям, выделяющимся на общем фоне стихотворной
ткани и концентрирующим в себе энергию авторской мысли. Таковы
его антитезы:
Я встретить радость мнил — нашел одну печаль
;
Я всё имел, лишился вдруг всего
;
Не вечный для времен, Я вечен
для себя
и т. п. Как видим, чаще всего такие формулы строятся на
основе прием
...Поділитися у соцмережах
