Жанр: Стихи
Полное собрание стихотворений
...q>гармонии таинственную власть (
Болящий
дух врачует песнопенье...
). Баратынский приходит к идее,
согласно которой эстетическое и этическое неразделимы: он провозглашает
единство
любви, добра и красоты
. Эстетический идеал
гармонии и красоты сливался с романтической мечтой о прекрасном
мире, противостоящем холодному, прозаическому миру, реакционной
действительности последекабрьских лет. Нередко Баратынский обращается
к многократно воспетой в мировой литературе Италии
(
Княгине 3. А. Волконской
,
Небо Италии, небо Торквата...
).
То душа его устремляется в
милую страну
, овеянную воспоминаниями
детства и юности:
Есть милая страна, есть угол на земле
(
Запустение
). Здесь расцветают любовь, дружба и поэт надеется
обрести вечную,
несрочную весну
.
1 Герцен А. И. О развитии революционных идей в России //
Поли. собр. соч.: В 30-ти т. М., 1956. Т. 7. С. 214.
2 Письмо к П. А. Плетневу от июля 1831 г. // Изд. 1951. С. 496.
3 Т а м ж е. С. 496.
Гамлетовские
раздумья, связанные с коренными проблемами
бытия, наметившиеся еще в ранних медитациях Баратынского, теперь,
на рубеже 20-х и 30-х годов, заметно углубляются, приобретая определенный
философский и натурфилософски* подтекст. Этим прежде
всего характеризуются наиболее значительные философские стихотворения
Баратынского переходных лет — своеобразный цикл о
трех
смертях
: -
Последняя смерть
(1827),
Смерть
(1828),
На смерть
Гёте
(1832). Тема смерти рассматривается в нем в разных аспектах,
с разных точек зрения: смерть как всеобщий закон природы и мироздания
(
Смерть
), ее место в судьбах человечества (
Последняя
смерть
) и отдельного человека (
На смерть Гёте
).
В истолковании Баратынского смерть отнюдь не просто зловещая,
губительная сила,
дщерь тьмы
, традиционно изображаемая с косой,
а неизбежный и необходимый элемент бытия. Смерть предстает в качестве
не только разрушительной, чисто отрицательной силы, но и
силы ограничительной, смиряющей чрезмерное
буйство бытия
—
одностороннее и бесконтрольное развитие стихийных начал жизни.
Это она, смерть,
дочь верховного Эфира
, укрощает ураган, ставит
пределы растительному миру, человеческим страстям, выступая как
олицетворение самой необходимости, как естественная регулирующая,
защитная реакция природы, как носительница меры. Баратынский
здесь своеобразно продолжил батюшковскую традицию (
Без
смерти жизнь не жизнь: и что она? Сосуд...
). Однако позиция Баратынского
более сложна и трагична, чем позиция Батюшкова. Ведь
стихотворение Баратынского
Смерть
завершается формулой, весьма
далекой от однозначного вывода:
Недоуменье, принужденье —
Условье смутных наших дней,
Ты всех загадок разрешенье,
Ты разрешенье всех цепей.
Не только к природе подходил Баратынский с мерой гармонии,
соразмерностей прекрасных
. Перед ним вставал также идеал
гармонического человека. Наиболее отчетливо выразил он его в стихотворении
На смерть Гёте
(1832). Белинский писал, что в стихах
Баратынского о Гёте
заключается высший идеал человеческой жизни
и все, что можно сказать о жизни внутреннего человека
.1
Итак, идеал не только творца, художника, но и человека:
универсализм, всеохватность постижения тайн истории и природы,
мира:
Погас! Но ничто не оставлено им
Под солнцем живых без привета;
1 Стихотворения М. Лермонтова //Белинский. Т. 4. С. 488.
На всё отозвался он сердцем своим,
Что просит у сердца ответа;
Крылатою мыслью он мир облетел,
В одном беспредельном нашел он предел.
Баратынский видел, однако, что реальная действительность
с ее неустроенностью разрушает гармоническую цельность человека,
порождает
раздробленность
, приводит к одностороннему развитию
в нем одних качеств, страстей в ущерб другим. Баратынский скорбит
о том, что
железный век
, нарушая естественную гармонию, равновесие
сил в человеке, порождает, в частности, и однобокое, а потому
и гибельное развитие в нем интеллекта за счет чувства, гипертрофию
умственной
природы в ущерб телесной, чувственной. В этом
Баратынский усматривал даже одну из возможных причин вырождения,
грядущей гибели человечества. Тема эта, затронутая мельком
еще в юношеском стихотворении
Н. И. Гнедичу
(
Еще не породив
прямого просвещенья, Избыток породил бездейственную лень
), была
развернута с поразительной силой в стихотворении
Последняя
смерть
, перекликающемся в некоторых отношениях со стихотворениями
Байрона
Сон
и
Мрак
.
Стихотворение Баратынского — попытка заглянуть в будущее
человечества, представить путь его развития: от яркого расцвета материальных
и духовных сил и благ — к вырождению и гибели. Перед
мысленным взором поэта предстает
последняя судьба всего живого
.
Существовала устойчивая традиция литературных и философских
утопий, рисовавших
золотой век
будущего расцвета и благоденствия
человечества. Под влиянием астрономических и разного рода геологических
теорий начали появляться и предсказания иного рода —
гибели человечества в результате, например, космической катастрофы
(
Тьма
Байрона,
Потоп
А. де Виньи,
Два дня в жизни земного
шара
В. Ф. Одоевского). Глубочайшее своеобразие пророческого
видения
Баратынского в том, что в нем поэт рисует картину
возможного грядущего одряхления и гибели человечества не как результат
внешнего космического катаклизма, но как следствие внутренних
причин — нарушения гармонии между умственным и телесным
началами в человеке, крайне однобокого его развития.
Вначале перед, взором поэта предстает
дивный век
торжества
могучего разума, блистательной победы человека над стихиями:
это он создал на морях искусственные острова (
Уж он морей мятежные
пучины На островах искусственных селил
), изобрел летательные
аппараты, покоряющие воздушное пространство (
Уж рассекал небесные
равнины По прихоти им вымышленных крил
), научился
управлять погодой, получать обильные урожаи и т. д. (
Исчезнули
бесплодные года, Оратаи по воле призывали Ветра, дожди, жары и
холода, И верною сторицей воздавали Посевы им...
). Поэт не в силах
сдержать восторга перед такими достижениями:
Вот разума великолепный
пир!
Но вслед за
дивным веком
наступает иная эпоха —
обнаруживается катастрофический результат развития одной лишь
умственной природы
человека в ущерб телесной, горькое похмелье
подобной однобокости:
Но по земле с трудом они ступали, И браки
их бесплодны пребывали
. Заканчивается стихотворение необыкновенно
щемящей нотой, печальной картиной пустынной земли, лишенной
людей; взошедшее солнце лишь острее подчеркивает ее осиротелость:
По-прежнему животворя природу,
На небосклон светило дня взошло,
Но на земле ничто его восходу
Произнести привета не могло.
Один туман над ней, синея, вился
И жертвою чистительной дымился.
Стихотворение Баратынского прозвучало как скорбное предупреждение
человечеству о грозящей ему опасности. Предупреждение
это, однако, не было понято современниками — для этого не
пришло еще время. Должно было пройти немало десятилетий, чтобы
тревога поэта стала по-настоящему актуальной и такой понятной...
Тема
раздробленности
человека, односторонности его развития,
тревожившая не только одного Баратынского,1 объективно отражала
реальный исторический процесс, который вызывался наступлением
буржуазных отношений, враждебных гармоническому развитию
личности. В плену этой односторонности оказывался порой и сам
поэт при всей его тяге к гармонии. Баратынский не делает различия
между законами, направляющими развитие природы и человечества;
история общества оказалась поэтому схематизированной,
в нем не осталось места для социального развития. Слепая сила
природы — смерть — открывает каждый раз начало новому циклу,
новому кругообороту. Подобный круговорот природы и исторической
1 Многие мысли фантазии
Последняя смерть
удивительно
перекликаются, например, с раздумьями В. Ф. Одоевского, который
в набросках к утопии
Петербургские письма
(
4338-й год
) писал:
Человечество достигает того сознания, что природный организм
человека неспособен к тем отправлениям, которых требует умственное
развитие. — человечество в своем общем составе занемогает
предсмертною болезнью
(Одоевский В. Ф. Романтические повести.
Л., 1929. С. 387).
жизни, лишенный реального прогресса, поступательного движения,
невольно вызывает у Баратынского скорбную мысль о тягостном
однообразии бытия, о некоей дурной бесконечности.
О, бессмысленная
вечность!
— восклицает поэт в
Недоноске
(1835). Через некоторое
время он вновь необычайно выразительно формулирует эту
мысль:
На что вы, дни! Юдольный мир явленья
Свои не изменит!
Все ведомы, и только повторенья
Грядущее сулит.
Односторонность исторической философии Баратынского была
вскрыта Белинским, который в своей статье о поэте особо останавливается,
в частности, на принципиальном различии между исторической
жизнью человеческого общества, движущегося по пути прогресса,
и процессом развития природы, имеющим характер кругооборота. Но
в своей полемической увлеченности Белинский прошел мимо того,
что составило огромную силу поэта,— его тяготение к гармонии в сочетании
с художественной интуицией, которые позволили ему, намного
опередив свой век, провидеть оборотную сторону научно-технического
прогресса, те грозные, глобальные опасности, которые он таит и которые
с такой очевидностью обнаружились сейчас (экологические
проблемы, однобокость интеллектуализма, ослабление человеческих
связей и т. п.).
Среди философско-исторических проблем, приобретших особую
остроту после 1825 года, одной из наиболее значительных была
проблема соотношения свободной воли человека и необходимости.
Сама жизнь обнаружила несостоятельность как рационалистических
теорий, так и романтической веры во всемогущество индивидуальной
героики. Все сильнее пробивает себе дорогу идея детерминированности
истории, закономерности ее развития. Прямым откликом на полемику
вокруг проблемы соотношения свободной воли человека
и необходимости явилось стихотворение
К чему невольнику мечтания
свободы?..
(1832). Построенное в обычной для Баратынского форме
спора голосов, отражающего диалектику авторской мысли, стихотворение
это с несомненностью свидетельствует, что толкование идеи
необходимости в духе проповеди смирения и покорности вызывало
внутреннее сопротивление поэта. В ответ на аргументы сторонников
отречения человека от своих страстей, воли, желаний и призывы к
смирению как якобы необходимому условию счастья, подкрепляемые
ссылками на примеры из жизни природы (реки текут
в указанных
брегах
, небесные светила движутся
назначенным путем
, даже ветер,
традиционный символ свободы,
неволен, и закон его летучему
дыханью положен
), следует резкое возражение:
Безумец! Не она ль, не вышняя ли воля
Дарует страсти нам? И не ее ли глас
В их гласе слышим мы?
Так же, как в ранних произведениях
Истина
и
Две доли
,
противоречие и здесь не снимается. Трагически звучит диссонирующий
аккорд, которым завершается стихотворение:
О, тягостна для нас
Жизнь, в сердце бьющая могучею ватною
И в грани узкие втесненная судьбою.
8
Никогда еще страстность философских раздумий, атмосфера
интеллектуализма, высокой духовности не достигали у Баратынского
такого напряжения, такой поразительной силы, как в книге
Сумерки
,
опубликованной в 1842 году. Именно в
Сумерках
— гениальной
сюите
философской лирики — наиболее полно раскрылись мощь
и глубина поэзии Баратынского.1
За стихами
Сумерек
стоял опыт истории, слышалось холодное
дыхание
железного века
, образ которого не случайно становится
главным в книге.
Железный век
— это не только
век-торгаш
с его властью денег и прозаичностью отношений, но одновременно
и обобщенное выражение давящей атмосферы реакционных сил
николаевского царствования.
Обстановка
промежуточной
, кризисной эпохи с ее общей
неустойчивостью, неясностью перспектив порождала
сумеречные
настроения — то тревожное состояние, когда наступает
страшное
проясненье мысли
, когда поэт
видит свет, другим не откровенный
,
а в его до предела обостренном сознании с жестокой беспощадностью
обнажается
правда без покрова
. О таком состоянии писал Баратынский
еще в
Последней смерти
:
Есть бытие; но именем каким
Его назвать? Нн сон оно, ни бденье:
Меж них оно, и в человеке им
С безумием граничит разуменье.
См : А л ь м и И. Л. Сборник
Сумерки
Е. А. Баратынского
как лирическое единство // Вопросы литературы: Метод. Стиль.
Поэтика. Вып. 8. Владимир, 1973.
Подобное состояние было знакомо и Пушкину (ср. в
Страннике
:
Я оком стал глядеть болезненно-отверстым
; в
Медном
всаднике
:
Прояснились в нем страшно мысли
); но особенно —
раннему Лермонтову, который неоднократно писал о
сумерках
души
, о
страшном полусвете
:
Есть время — леденеет быстрый ум;
Есть сумерки души...
(
1831-го июня 11 дня
). На этой же почве
вырастали и
Сумерки
Баратынского —
Сны зимней ночи
, как
хотел первоначально назвать свою книгу поэт.
В год появления книги Баратынского была написана статья
Герцена
По поводу одной драмы
, начинавшаяся словами:
Отличительная
черта нашей эпохи есть grubeln.' Мы не хотим шага сделать,
не выразумев его, мы беспрестанно останавливаемся, как Гамлет,
и думаем, думаем... Это болезнь промежуточных эпох
.2 В
Сумерках
Баратынского эта
болезнь
новой эпохи также не могла не найти
своего отражения. Но отразилась она глубоко своеобразно: вне
традиционного
самопознанья
с его изощренным психологизмом,
рефлектированием, самоанализом — всего того, что стало характерным
для нового поколения русской интеллигенции и было, в общем,
чуждым пушкинскому времени. В
Сумерках
нет
психологизма
.
Баратынский
возвел личную грусть до общего, философского значения,
сделался элегическим поэтом современного человечества
(Н. Мельгунов) .3 Баратынский осуществил здесь свой давнишний
принцип — он пришел к созданию
книги идей
, где каждый единичный
факт максимально обобщается, переключается в высокий план
дирико-философских раздумий. Печать своеобразного
симфонизма
лежит на этой книге с ее максимализмом образов, грандиозностью
развертывающихся картин, преобладающим трагическим восприятием
мира.
Трагедийность
Сумерек
— это не просто
пессимизм
. Корни
ее не в случайных, сугубо личных переживаниях поэта, а в истории,
в
железном веке
, шаги которого наполняют эту книгу ощущением
огромной тревоги.
Стихотворения, составившие
Сумерки
, создавались в период
с 1834—1835 по 1841 год. Характеризуя обстановку этих лет, Герцен
писал:
Поэзия, проза, искусство и история показали нам образование
развитие этой нелепой среды, этих оскорбительных нравов, этой
уродливой власти, но никто не указал выхода
.4 Неприятие действи1
Раздумывать (нем.).
2 Г е р ц е н А. И. Поли. собр. соч.: В 30-ти т М., 1954. Т. 2. С. 49.
Цит. по: Куп ре я нова Е. Н. Баратынский тридцатых
годов //Баратынский Е. А. Поли. собр. стихотворений. Л.,
1936. Т. I. С. 101 (Б-ка поэта, БС).
4 О развитии революционных идей в России //Герцен А. И.
Поли. собр. соч. М., 1956. Т. 7. С. 230
тельности и ощущение отсутствия выхода характеризует также
и книгу Сумерки
.
Главная тема поздней лирики поэта, отмечает Л. Я. Гинзбург,—
трагическое самосознание человека, отторгнутого от общих ценностей.
В этом социальный смысл проблематики позднего Баратынского,
ее историческая конкретность, поскольку за нею стояла судьба сломленного
поколения
.1
Далекий от вызревавших в недрах общества прогрессивных
демократических сил, автор Сумерек
защищает завоевания передовой
дворянской культуры от захлестывающей ее стихии буржуазного
мещанства
, продолжая сохранять — пусть в неявной форме —
связи с вольнолюбивыми настроениями отошедшей декабристской
эпохи. Не случайно, конечно, Сумерки
открываются посвящением
Князю Петру Андреевичу Вяземскому
— звезде разрозненной плеяды
.
Для понимания позиции Баратынского посвящение это имеет
принципиальное значение: поэт демонстративно подчеркивает свою
связь с пушкинским окружением, свою верность памяти декабристского
поколения. К ним обращена его мысль:
Ищу я вас, гляжу: что с вами?
Куда вы брошены судьбами,
Вы, озарявшие меня
И дружбы кроткими лучами,
И светом высшего огня?
Свет высшего огня
, свет славного прошлого продолжает озарять
и в новых условиях сумеречную музу поэта.
Судьбы поэзии, искусства, духовной культуры в целом в условиях
надвигающегося железного века
, несущего разрыв гармонических
связей,— такова стержневая тема, которая проходит через наиболее
значительные, опорные произведения книги Сумерки
. Возникнув
в первом же стихотворении Последний поэт
, она затем усложняется,
варьируется, обрастает все новыми и новыми мотивами
(Приметы
, Недоносок
, Бокал
, Ахилл
, Толпе тревожный
день приветен...
), затем снова постепенно суживается (Что
за звуки...
, Всё мысль да мысль! Художник бедный слова...
,
Скульптор
) и после предфинальной Осени
, в которой как бы
кратко повторяются главные мотивы всего цикла, завершается Рифмой
,
возвращающей читателя, но уже на иной основе, к исходной
теме. Поэт проводит читателя через тернии сомнений, колебаний,
раздумий, через весь трудный путь познания — от Последнего
поэта
к Рифме
,— стихотворений, выполняющих роль композиционного
обрамления.
Гинзбург Л. О лирике С 81—82.
Подобное построение книги стало возможным потому, что проблема
искусства, поэзии имеет для Баратынского всеобъемлющее
значение, она вбирает и своеобразно преломляет актуальнейшие
антитезы современности:
поэзия
и
проза
, идеал и действительность,
художник и общество. Этот расширительный и глубоко проблемный
характер книги определяется уже в самом начале ее, в стихотворении
Последний поэт
, являющемся в известном отношении
ключевым для всего сборника.
Век шествует путем своим железным;
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.
Стихотворение это — страстный отклик поэта на тему, подсказанную
всем ходом русской жизни, в которую все ощутимее вторгались
буржуазные отношения, несшие с собой власть чистогана, дух торгашества,
корыстолюбия. Тема эта, затронутая Баратынским еще в
юношеском послании
Богдановичу
(
Торговой логики смышленый
приговор
), стала одной из наиболее значительных в литературе
и публицистике этих лет, в том числе в творчестве ведущих писателей
эпохи (Пушкина, Гоголя). Самый образ
железного века
, идущего
на смену
золотому
, получает широкое распространение. К нему
обращаются и Пушкин (
Наш век торгаш; в сей век железный Без
денег и свободы нет
,— писал он в
Разговоре книгопродавца с поэтом
),
и Дельвиг (в идиллии
Конец золотого века
), и П. А. Вяземский
(в стихотворении
Три века поэтов
). Но, пожалуй, ни у кого
из русских поэтов того времени тема эта не получила столь философски
значительного и беспощадно трагического освещения, как в названном
стихотворении Баратынского. В
Последнем поэте
Баратынский
отразил одну из важных сторон исторического процесса:
буржуазный, промышленный век действительно нес с собой сугубую
прозаичность отношений, холодный расчет, меркантильность — все то,
что противоречило высоким духовным устремлениям, он оказывался
в этом смысле действительно враждебным поэзии жизни. Все это Баратынский
передал в своих стихах с необычайной художественной
зоркостью, языком точным и сильным. Он говорит об увлечении одним
насущным
и
полезным
, о роскоши и богатстве, прикрывающих
внешней позолотой, словно мишурой, прозаичность и наготу человеческих
отношений.
Какие чудные, гармонические стихи'
— восклицал Белинский
по поводу стихотворения
Последний поэт". Но, соглашаясь с Баратынским,
что дух меркантильности уже чересчур овладел" веком,
что он слишком низко поклоняется златому тельцу
, Белинский
вместе с тем решительно выступил против общей философско-исторической
концепции поэта, его попыток односторонне абсолютизировать
наблюдаемые факты. Если наступление железного века
воспринимается
Баратынским как величайшая трагедия, то Белинский, напротив,
рассматривает его с точки зрения поступательного движения человечества,
прогресса, лишь как один из этапов на пути к будущему.
И все же в пылу полемики Белинский сам впал в односторонность.
Сосредоточив внимание на ложных идеях
стихотворения, он не
почувствовал актуальности предупреждений поэта о грозных
опасностях, подстерегающих человечество.
Последний поэт
в чем-то перекликается со стихотворением
Последняя смерть
. Уже само определение последний
, вынесенное
в их заголовки, настраивает на тревожный, роковой исход.
В обоих стихотворениях к такому исходу ведет фабульное их построение.
И хотя в одном из них события переносятся в будущее, развертываясь
как видение
, своеобразная утопия
, а в другом —
проецируются на условное прошлое, мир Эллады, золотого века
,
оба проникнуты болью и тревогой за судьбы человечества, оба предупреждают
о грозящей опасности вырождения и гибели: в Последней
смерти
физическая гибель наступает в результате крайне
однобокого развития умственной природы
; в Последнем поэте
гибель поэзии, духовности является результатом чрезмерного распространения
промышленных
забот, меркантильности
, утилитаризма.
Действительность, лишенная поэзии
, духовности, сама превращается
в безжизненный скелет
.1
Художественный мир Последнего поэта
строится не только на
контрастном противопоставлении современности древней Элладе, но
одновременно на их сопряжении, переплетении. Судьбы поэзии
извечно трагичны. Об этом свидетельствует как участь Сафо, древнегреческой
поэтессы, бросившейся со скалы Левкада в море из-за
неразделенной любви, так и современного последнего
поэта.
Исключительно существенна в художественной структуре стихотворения
многозначительная тема моря, морской стихии, наделенной
свободой, не подвластной человеку, мифологический образ извечной
полноты жизни, любви, поэзии, красоты, не случайно освященный
образами Афродиты и Аполлона. Вот почему гибель
последнего
поэта
, исчезновение поэзии, любви, духовности, превращающее
1 См : X е т с о Г е и р. Указ. соч. С. 465
существование в холодный
безжизненный скелет
, вызывает в человеческой
душе
смущение
и
тоску
, внутреннее беспокойство,
исходящее от волн моря, влекущего тайнами романтического инобытия
и надежды:
Но в смущение приводит
Человека вал морской,
И от шумных вод отходит
Он с тоскующей душой!
Такая концовка говорит не только об утрате духовных ценностей, но
и о другом — о таящемся где-то в глубинах души неистребимом стремлении
человека к ним, о его извечной тоске по этим ценностям,
о вечном море, символизирующем продуцирующую, творящую силу
жизни, ее обновления.
Сознание неумолимой власти истории и ее законов приводит
автора
Сумерек
к выводу: возврат к идеализированному, патриархальному
прошлому невозможен; с наивными иллюзиями не считается
история, шествующая
путем своим железным
Это относится и к
простодушному поэту, чье отвлеченное, мечтательное искусство оказывается
несостоятельным перед лицом новых задач. Наивный поэт —
мечтатель,
питомец Аполлона
, идеализирующий
дни незнанья
,
желающий вопреки всему сохранить
поэзии ребяческие сны
,
стремящийся найти некую
немую глушь
, с тем чтобы уйти от общества
или создать в своем воображении отъединенный мир, в котором
хранит
свои мечты, свой бесполезный дар
,— исторически обречен.
Скрыться от истории нельзя:
Стопы свои он в мыслях направляет
В немую глушь, в безлюдный край; но свет
Уж праздного вертепа не являет,
И на земле уединенья нет!
Даже в Элладе (Греции), этом
первобытном рае муз
, все неузнаваемо
изменилось:
Но не слышно лиры звуки В первобытном рае
муз!
Эта неотвратимость поступи истории передается в стихотворении
всей его художественной структурой, самой ритмической организацией.
Пятистолный ямб с самого начала подчеркивает ее торжественную
размеренность:
Век шествует путем своим железным
(примечателен глагол
шествует
,— не просто идет, но — торжественно,
возвышенно, размеренно). Стихотворение написано с оглядкой
на структуру античной трагедии: основные строфы, выполненные
пятистопным ямбом, чередуются с хореическими строфами, которые
звучат аналогично
хору
. Внутренний драматизм и напряжение усугубляются
в стихотворении столкновением двух голосов: чем легче,
чем подвижней наивный голос простодушного поэта (
И зачем не
предадимся Снам улыбчивым своим?
), тем резче сменой ритма
оттеняется контрастный голос толпы,
поклонников Урании холодной
:
Суровый смех ему ответом...
Обнажая в
Последнем поэте
разрыв между толпой, занятой
насущным и полезным
, и мечтательным поэтом с его
бесполезным
даром
, Баратынский далек от прямолинейной идеализации последнего
и огульного осуждения толпы. Он видит слабость и само
...Поділитися у соцмережах
