Жанр: Стихи
Полное собрание стихотворений
...го поэта,
и его искусства. Ведь поэт этот
простодушный
, наивный, витающий
в мире грез, призывающий предаться
снам улыбчивым
,
верить
откровеньям сострадательных небес
. Такой художник несостоятелен
перед новым веком; характер самого искусства неизбежно
должен измениться. Белинский в этой связи заметил:
Впрочем, поэт
говорит не о поэзии, но о ребяческих снах поэзии, а это — другое
дело!
1
Тема поэта и толпы получила новый поворот и дальнейшее развитие
в стихотворении
Толпе тревожный день приветен, но страшна...
(1839). Баратынский раскрывает здесь чрезвычайно усложнившийся
характер отношений поэта и толпы: обнаруживается, что у каждой
из сторон есть своя относительная правда. При этом указанная тема
переплетается неразделимо с романтической антитезой дня и ночи.
Толпа прозаична и деловита, она погрязла в
заботах юдольных
,
ее пугает мир таинственных романтических видений, мечты, грез.
Напротив, поэта больше пугают не близкие ему таинственные ночные
видения, но
виденья дня
— мир прозаических повседневных забот,
мелочных
людских сует
. Баратынский предупреждает поэта о необходимости
являть подлинное душевное мужество не в столкновении
с ночной стихией, но именно во встрече с
прозой
повседневности.
Необычный поворот традиционной темы поэта и толпы дан Баратынским
в стихотворении
Что за звуки? Мимоходом...
(1841).
Написанное в один год с лермонтовским
Пророком
, оно перекликается
с ним характеристикой толпы, здесь уже — злобной
черни
,
издевающейся над поэтом —
старцем нищим и слепым
. Отношение
автора к
черни
несомненно резко отрицательно. Его симпатии явно
на стороне певца. И все же, размышляя над отчуждением между
старцем
, наделенным подлинным поэтическим чувством, и слушателями,
требующими овладения формой искусства,
выучкой
(
Но
1 Стихотворения Е. Баратынского // Б е л и н с к и и. Т. 6. С. 467.
искусство... Старцев старее оно
), Баратынский взывал:
Опрокинь
же свой треножник! Ты избранник, не художник!
За темой трагического разрыва между поэтом и толпой (в разных
ее вариантах), художником и действительностью стоял личный
опыт Баратынского. Сам поэт все больше и больше тяготился своим
общественным и литературным одиночеством, отсутствием связи с
живой почвой, широкой читательской аудиторией. Противоречивое,
неустойчивое состояние духа поэта нашло отражение и в стихотворении
Недоносок
(1835).
В центре стихотворения — метафорический образ существа, олицетворяющего
духовное начало (
Я из племени духов
).
Перед
нами,— замечает И. Л. Альми,— не человек в маске, в роли духа,
но действительно особое существо, чье бытие определено сочетанием
парадоксальных качеств — слабости и бессмертия
.1 Обычно романтики
стремились всячески продемонстрировать и прославить безграничные
возможности, яркую мощь субъективного человеческого духа
(герои Байрона, Демон Лермонтова и др.). Баратынский же,
напротив, создает образ Недоноска, отличающегося своеобразной
ущербностью, обнаруживающего слабость и бессилие духа.
Человеческий
дух — тот самый, о котором столь много мнили романтики,—
оказывается у Баратынского „мал" и „плох"
,— пишет И. М. Семенко.2
Он остро ощущает безмерные муки одиночества, боль и скорбь,
вызванные обреченностью на вечные колебания между небом и землей.
Промежуточность
, сознание бессилия тяготят и мучают Недоноска,
мечущегося между ними. Он весь — во власти летучих вихрей,
не будучи в состоянии как-то противостоять им, проявить свою собственную
волю. Жалкий, бесконечно слабый, безутешный, он сам
нуждается в ласке, защите.
Если в
Недоноске
перед нами — страдания существа, олицетворяющего
собой духовное начало человека, то в стихотворении
На
что вы, дни! Юдольный мир явленья...
(1840) представлен иной,
не менее трагический вариант утраты человеком гармонического
единства духовной и телесной природы, рокового разрыва между
ними,— такого, при котором
тело
оказывается лишенным духовности;
выясняется, что такое существование не менее тягостно и трагично,
чем существование Недоноска.
За всеми этими стихотворениями, по-своему отразившими горестный,
трагический опыт последекабрьского
сломленного поколения
,
очутившегося на историческом перепутье, стоял и личный опыт
' Альми И. Л. Метод и стиль лирики Е. А. Баратынского//
Рус. литература
. 1968, № 1. С. 106.
2СеменкоИ. М. Поэты пушкинской поры. М., 1970. С. 257.
поэта, неоднократно задумывавшегося над вопросом: где пути преодоления
тягостного состояния духовного бессилия и одиночества?
Еще в декабре 1832 года Баратынский писал П. А. Вяземскому:
Время поэзии индивидуальной прошло, другой еще не созрело
'
А в письме к И. В. Киреевскому в том же году:
Для создания новой
поэзии... недоставало новых сердечных увлечений, просвещенного
фанатизма
. Усматривая пример подобной поэзии в гражданской лирике
О. Барбье, Баратынский тут же оговаривался:
Но вряд ли он
найдет в нас отзыв. Поэзия веры не для нас
.2
Баратынский сознает, что только
живая вера
,
просвещенный
фанатизм
, то есть гражданский энтузиазм, может дать поэту необходимую
для большого активного искусства идейную и моральную
силу. В стихотворении
Ахилл
он сравнивает поэта —
бойца духовного
,
сына
купели новых дней
— с древнегреческим героем —
воплощением богатырской силы, делая при этом глубоко примечательный
вывод:
И одной пятой своею Невредим ты, если ею На живую
веру стал!
Не обретя такой
живой веры
, Баратынский, однако, до конца
сохранил свою оппозиционность. В самый разгар николаевской реакции
он продолжает находить опору в воспоминаниях о вольнолюбивой
поре своей молодости. Чем ярче были эти воспоминания, тем резче
оттенялось трагическое одиночество и душевная скорбь поэта в настоящем.
На этом контрастном сопоставлении строится стихотворение
Бокал
(1835), в котором заново возникает тема юношеских
Пиров
.
Полный влагой искрометной
бокал напоминает поэту
сердцу милые преданья
. Но тогда, в прошлом, поэт имел возможность
встречаться на
пирах
с
братьей шумной
, теперь же перед
ним — увы! —
бокал уединенья
.
Тема
немотствующей пустыни
, отсутствия живой среды,
аудитории, внимающей поэту,— тема пушкинского
Эхо
(
Тебе ж
нет отзыва
) — проходит через
Сумерки
и примыкающие к ним
стихотворения. Соответственно этому приобретают особую значительность
и смысловую емкость образы
сеятеля
и
жатвы
, которые
становятся опорными в ряде произведений Баратынского. На них
и связанных с ними ассоциациях основано одно из центральных
произведений книги —
Осень
(1836—-1837). Большое, в шестнадцать
строф, оно вобрало в себя многие из мотивов предшествующего
творчества поэта. Стихотворение это построено на соотнесении двух
планов — реального и метафорического:
досужий селянин
,
ора1
Изд. 1951. С. 521.
2 Письмо от 29 июня (?) 1832 г. // Там же. С. 520.
тай
, сбирающий осенью свой урожай,
плод годовых трудов
,
и поэт —
оратай жизненного поля
, вступивший в
осень дней
с надеждой
собрать
жатву дорогую
в
зернах дум
.
За осенью природы,—
писал С. П. Шевырев,— рисует поэт осень человечества, нам
современную, время разочарований, жатву мечтаний
.1
Эта метафорическая двуплановость резко выделяет его на фоне
предшественников и современников, в том числе — Пушкина. Выделяет,
впрочем, не только философской символикой и смысловой
емкостью, но и глубиной и беспредельностью переполняющих его
скорбных раздумий.
Пушкинская
Осень
, воссоздающая картины времен года во
всей их реальности, неповторимости, пронизана ощущением неотвратимого
обновления жизни, обновления души самого поэта, расцвета
его сил. Совсем другую философско-поэтическую и метафорическую
интерпретацию образов сеятеля и жатвы дал в стихотворении
Осень
Баратынский. Обращаясь к вступающему
в осень дней
оратаю
жизненного поля
, Баратынский вопрошает:
Ты так же ли, как земледел, богат?
И ты, как он, с надеждой сеял;
И ты, как он, о дальнем дне наград
Сны позлащенные лелеял...
Увы, надежды поэта-сеятеля оказались обманутыми, тщетными:
он — лишь
бесплодных дебрей созерцатель
, в удел ему достался
лишь
дар опыта, мертвящий душу хлад
. Это был опыт не только
личный, но и исторический. Душа поэта переполнена огромной невыразимой
болью; в глубинах его сердца — с трудом сдерживаемый
вопль тоски великой
.
Но, может быть,
страшнее самого опыта,— пишет И. М. Семенко,—
оказывается то, что его нельзя сообщить
,2— люди неконтактны,
взаимно далеки и одиноки — подобно падающим в космических
просторах звездам.
Особенно трагичен финал стихотворения, который писался под
непосредственным впечатлением вести о гибели Пушкина, явившейся
для Баратынского наглядным подтверждением горестной участи поэта
-в условиях николаевской России.
Для верного понимания
Сумерек
чрезвычайно важно учитывать
эстетическую функцию трагического в этой книге, ее подлинный смысл.
В стихотворении
Осень
Баратынский писал:
Иль, отряхнув видения
' Шевырев С. П. Перечень Наблюдателя
// Моск. наблюдатель
.
1837, июнь, кн. 1. С. 321.
2СеменкоИ. М. Поэты пушкинской поры. С. 272.
земли Порывом скорби животворной...
Почему так многозначительно
охарактеризована им эта скорбь: животворная?*
В том-то и дело, что безмерная (сверх меры) скорбь по законам
трагедии, трагической диалектики, становится скорбью очищающей,
укрепляющей душу человека. Ведь трагедия — это всегда предельное
напряжение противоборствующих сил. Принцип трагедии — борьба.
На этом принципе и строятся стихи Баратынского:
Я клятвы
дал, но дал их выше сил
(
Признание
);
Мужайся, не слабей душою
Перед заботою земною
(
Толпе тревожный день приветен...
);
Свой
подвиг ты свершила прежде тела, Безумная душа!
(
На что вы,
дни!..
). Трагическое в искусстве осуществляет функцию катарсиса —
нравственного потрясения и очищения. Сгущая, предельно концентрируя
силу трагической эмоции в образе, художник
высвобождает
и
просветляет
себя, а следовательно и читателя. Об этой функции
поэзии неоднократно писал Баратынский:
Болящий дух врачует
песнопенье... Душа певца, согласно излитая, Разрешена от всех своих
скорбей
(
Болящий дух врачует песнопенье..
). В скорби его поэзии
заключен не банальный
пессимизм
: она выполняет всеобщую
функцию
просветления
, духовного очищения. Отсюда — мотив
животворной скорби
, пройдя через которую человек обновляется
душевно, эмоционально, обретает духовную крепость, обретает надежду.
Тема жатвы, о которой мечтает Баратынский, его представление
о взаимоотношениях между поэтом и читателями выражены
наиболее полно в стихотворении
Рифма
, не случайно завершающем
собой сборник
Сумерки
. Здесь дан идеал поэта — вождя,
оратора, трибуна, управляющего народным мнением. Такой поэт пел
среди
валов народа
, он ощущал живое сочувствие широкой аудитории,
и потому
Свободным и широким метром, Как жатва, зыблемая
ветром, Его гармония текла
. По сравнению с этим идеалом, воссозданным
на материале античности (самое начало стихотворения —
Когда на играх Олимпийских
— удивительно перекликается не
только со стихотворением К. Н. Батюшкова
К творцу „Истории Государства
Российского
, но и — по своей интонации — с тютчевским
Цицероном
), особенно остро ощущает Баратынский отсутствие
живого человеческого отклика поэту в современном мире, средь
гробового хлада света
:
1 См. в этой связи: ФризманЛ. Г. Творческий путь Баратынского.
М , 1966. С. 122—124. О катарсической функции трагического
в поэзии Баратынского см.: Рассадин Ст. Возвращение Баратынского//Вопросы
литературы
. 1970. № 7. С. 102; Кож и нов В.
Книга о русской лирической поэзии. М., 1978. С. 100; Хетсо Гей р.
Указ. соч. С. 459 и др.
А нынче кто у наших лир
Их дружелюбной тайны просит?
Кого за нами в горний мир
Опальный голос их уносит'
Меж нас не ведает поэт,
Его полет высок иль нет!
Подобная ситуация, обрекающая поэта на горечь одиночества,
пагубна для его творческого дара, ибо лишает его возможности
поверять свой глагол
живым, непосредственным читательским откликом.
Поэт невольно оказывается в положении одновременно
судьи и подсудимого
. И все же в стихотворении явно звучит тема
надежды — не случайно оно завершается многозначительным образом
рифмы, радующей поэта, подобно библейскому голубю
,
несущему с родного брега живую ветвь...
9
Художественный мир Сумерек
, полный диссонансов, словно
просвечивается образами и мотивами иного плана. Чем сильнее разлад
и дисгармония окружающего мира, чем острее душевная боль,
вызванная им, тем неотразимей свет идеала соразмерностей
прекрасных
, к которому устремлен поэт. С этим тяготением к идеалу
связана одна весьма существенная особенность образного строя Сумерек
.
По существу весь сборник пронизан античными ассоциациями,
придающими ему строгий классический
облик, резко выделяющий
его на фоне тогдашней романтической поэзии 30-х годов. Задача
поэта — не конкретно-историческое воспроизведение картин древности.
Образы и ассоциации античного мира служат у Баратынского
утверждению высокого эстетического идеала, возвышающегося среди
хаоса и трагического разлада современной ему действительности
Сложность и своеобразие общественно-литературной позиции
позднего Баратынского (все усиливающийся разлад с современностью
и неясность перспектив) нашли свое отражение в самом характере
образной и стилистической системы, претерпевших значительные
изменения по сравнению с юношеским творчеством, характеризовавшимся
еще ощутимым влиянием традиций карамзинизма. Резко усилилась
общая метафоризация поэзии Баратынского. Пересечение
двух планов: прямого и переносного, слом привычных ассоциаций
и связей, усложненность синтаксических оборотов, употребление
необычных лексических форм, преимущественно с архаической окраской,—
таковы основные черты своеобразного индививидуального
стиля позднего Баратынского. Тенденция к высокой философской
символике, к насыщению образов зыбкими, смутными, до конца не
определяемыми ассоциациями наметилась в творчестве Баратынского
еще с середины 20-х годов. В
Сумерках
она резко усиливается.
Через творчество позднего Баратынского проходят, варьируясь,
неоднократно повторяющиеся образы и понятия, полные многозначных
ассоциаций: буря, звезда, пир, бокал, жатва, но особенно
настойчиво — тема
золотых снов
:
Душевных снов, высоких снов
призыв
(
Последняя смерть
);
Минувшее минуло сном летучим
(
Запустение
);
И зачем не предадимся снам улыбчивым своим
(
Последний поэт
);
И свободны сны мои
(
Бокал
);
Веселый
сон минутных летних нег
(
Осень
). Образы эти, рассеянные
по всему творчеству поэта, в сконцентрированном виде находятся
в стихотворении
Осень
— одном из наиболее характерных с точки
зрения поэтической системы позднего Баратынского. В нем мы
находим и звезду (
Звезда небес в бездонность утечет
), и пир (
Проси,
сажай гостей своих за пир, Затейливый, замысловатый
),
и бурю (
И пенится, и ходит океан
), и жатву (
И спеет жатва дорогая
),
и многочисленные варианты снов (
Сны позлащенные лелеял
,
благовестящим снам Доверясь чувством обновленным
).
Хотя поздняя лирика Баратынского основана преимущественно
на смысловых ассоциациях, на неожиданных поворотах мысли, в ней
рассеяны также отдельные, необычайно яркие, зримые, конкретночувственные
образы:
Хрустела под ногой замерзлая трава
(
Запустение
),
И красен круглый лист осины
,
и с шумом жернова
Ожившей мельницы крутятся
(
Осень
).
В позднем творчестве Баратынский особенно часто обращается
к ораторской, патетической интонации, его стих звучит необычайно
торжественно, величественно. Фразы, а нередко и целые строфы
строятся как сложные синтаксические периоды, подобно могучим
словесным глыбам, требующим от читателя определенных усилий
(
Осень
). Преодолевая стилистическую сглаженность, Баратынский
ориентируется на необычный, затрудненный язык, в котором в органическом
единстве причудливо сочетаются разнообразные элементы.
Поэт широко пользуется славянизмами (
днесь
,
стогны
,
град
,
врата
) или словами с архаическим оттенком. Часто Баратынский
прибегает к сложным эпитетам, придающим речи торжественный
характер (
золотоверхий
,
златочешуйчатый
,
бурнопогодный
,
душемутительный
). Но, может быть, наибольшее своеобразие стилистической
системы позднего Баратынского заключается (как это
отмечено, в частности, Е. Н Купреяновой) ' в удивительно смелом
1 См : К у п р е я н о в а Е. Н. Е. А. Баратынский // Б а р а т ы нс
к и и Е А Поли. собр. стихотворений Л , 1957. С. 39 (Б-ка поэта,
БС).
сочетании высокой патетики с сугубо прозаическими, казалось бы
самыми обыденными словами и выражениями, которые используются
в непривычном смысловом и стилистическом значении; будучи
включенными в особый поэтический лексикон, они теряют свою бытовую
окраску, свою обыденность. В контексте стихов Баратынского
естественными оказываются и
ухо мира
, и
вой... падения
звезды,
и
лысина бессилья
, и
ощупай возмущенный мрак
, и многое другое.
Все эти и подобные им образы, появление которых стало возможным
в связи с особым пониманием Баратынским соотношения между
простым и необыкновенным, неизменно воспринимаются читателем
в высоком трагическом ключе.
Хотя высокий трагический пафос, смелая метафоризация слога
и общая синтаксическая усложненность составляют наиболее характерные
черты
Сумерек
, ими далеко не исчерпывается стилистическая
структура книги. Наряду с такими стихотворениями, как
Осень
,
где названные особенности проявились наиболее обнаженно, в
Сумерки
вошли и произведения строгого антологического стиля, слышатся
здесь также отзвуки одических или, напротив, бытовых,
разговорных интонаций. Все это, однако, не приводит к стилистическому
разнобою — в отмеченном качестве нашла свое выражение
соответствующая содержанию книги ее эмоциональная и стилистическая
полифония.
Не находя отзыва в настоящем, поэт все чаще обращается
мыслью к будущему.
В написанном вскоре же после опубликования
Сумерек
стихотворении
На посев леса
символическая картина зимы получает
уже другой смысл и толкование:
Уж та зима главу мою сребрит, Что
греет сев для будущего мира
. Пусть его трагедийная лира не понята
современниками, плоды, взращенные поэтом, не исчезнут. С верой
в торжество жизни, в грядущую жатву засевает он
зародыши елей,
дубов и сосен
. Как и в пушкинском стихотворении
...Вновь я посетил...
,
образы сосен заключают и здесь идею неодолимого потока
жизни, обращенного в будущее. Для Баратынского они —
могучие
и сумрачные дети
его скорбной поэзии.
Постепенно, вместе с усилением общественного подъема, взгляд
Баратынского на жизнь, его мироощущение становятся более светлыми,
особенно под влиянием заграничного путешествия, предпринятого
в 1843 году, и встреч с русской эмиграцией на Западе, в том
числе с друзьями Герцена — Н. М. Сатиным, Н. П. Огаревым,
Н. И. Сазоновым и другими
В одном из писем от конца декабря 1843 года он писал из Парижа
друзьям, выражая веру в Россию и ее будущее:
Поздравляю
вас с будущим, ибо у нас его больше, чем где-либо; поздравляю вас
с нашими степями, ибо это простор, который ничем не заменят здешние
науки; поздравляю вас с нашей зимой, ибо она бодра и блистательна
и красноречием мороза зовет нас к движению лучше здешних
ораторов; поздравляю вас с тем, что мы в самом деле моложе
12-ю днями других народов и посему переживет" их, может быть,
12-ю столетиями
.1
Таким светлым, бодрым настроением проникнуто и замечательное
стихотворение
Пироскаф
, написанное на пути в Италию и оказавшееся
волею судьбы последним (наряду со стихотворением
Дядькеитальянцу
)
в творчестве поэта. В
Пироскафе
, кажется, и следа не
осталось от скорбного надрыва, характерного для
Сумерек
.
Сердце поэта широко открыто навстречу безбрежной дали океана.
Морская стихия здесь уже лишена злобы, ненависти, как то было в
ранней
Буре
. Здесь, напротив, она полна
грозной ласки
:
Пеною
здравия брызжет мне вал
А пироскаф, детище человеческого разума,
создание его научного гения, гармонично сливается с природой.
Никогда еще прежде у Баратынского сама музыка стиха не
звучала так мажорно, открыто, светло, как в
Пироскафе
, стихотворении,
исполненном предощущения предстоящей встречи поэта с
земным
Элизием
— краем райского блаженства:
Нужды нет, близко ль, далеко ль до брега!
В сердце к нему приготовлена нега.
Вижу Фетиду; мне жребий благой
Емлет она из лазоревой урны:
Завтра увижу я башни Ливурны,
Завтра увижу Элизий земной!
Элизий
, увы, обернулся в биографии Баратынского смертью: он
внезапно скончался в Неаполе 29 июня (11 июля) 1844 года; тело
его было перевезено в Россию и погребено в Петербурге на кладбище
Александро-Невской лавры.
СТИХОТВОРЕНИЯ
Творчество Баратынского, большого и чуткого художника, одного
из создателей философской лирики, оказывало и продолжает оказывать
заметное влияние на развитие отечественной поэзии. Пушкин,
Лермонтов, Тютчев, Блок, Брюсов, Ахматова, Мандельштам, Заболоцкий
— каждый из них так или иначе учитывал литературный
опыт Баратынского — поэта, чье наследие, бесспорно, составляет одну
из важных и значительных страниц русской литературы.
\И. М. Гойбин\
Изд. 1951. С. 533.1
Взгляните: свежестью младой
И в осень лет она пленяет,
И у нее летун седой
Ланитных роз не похищает;
Сам побежденный красотой,
Глядит — и путь не продолжает!
Вчера ненастливая ночь
Меня застала у Лилеты.
Остаться ль мне, идти ли прочь,
Меж нами долго шли советы.
Но, в чашу светлого вина
Налив с улыбкою лукавой,
Послушай,— молвила она,—
Вино советник самый здравый
.
Я пил; на что ж решился я
Благим внушеньем полной чаши?
Побрел по слякоти, друзья,
И до зари сидел у Паши.
1818 или 1819
3. К АЛИНЕ
5. ЭПИГРАММА
Тебя я некогда любил,
И ты любить не запрещала;
Но я дитя в то время был,
Ты в утро дней едва вступала.
Тогда любим я был тобой,
И в дни невинности беспечной
Алине с детской простотой
Я клятву дал уж в страсти вечной.
Тебя ль, Алина, вижу вновь?
Твой голос стал еще приятней;
Сильнее взор волнует кровь;
Улыбка, ласки сердцу внятней;
Блестящих на груди лилей
Все прелести соединились,
И чувства прежние живей
В душе моей возобновились.
Алина! чрез двенадцать лет,
Всё тот же сердцем, ныне снова
Я повторяю свой обет.
Ужель не скажешь ты полслова?
Прелестный друг! чему ни быть,
Обет сей будет свято чтимым.
Ах! я могу еще любить,
Хотя не льщусь уж быть любимым.
(1819}
4. ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА
(В альбом)
Любовь и дружбу различают,
Но как же различить хотят?
Их приобресть равно желают,
Лишь нам скрывать одну велят.
Пустая мысль! Обман напрасный!
Бывает дружба нежной, страстной,
Стесняет сердце, движет кровь,
И хоть таит свой огнь опасный,
Но с девушкой она прекрасной
Всегда похожа на любовь.
(1819}
Дамон! ты начал — продолжай,
Кропай экспромты на досуге;
Возьмись за гений свой: пиши, черти, марай;
У пола нежного в бессменной будь услуге;
Наполни вздохами растерзанную грудь;
Ни вкусу не давай, ни разуму потачки —
И в награждение любимцем куклы будь
Или соперником собачки.
(1819}
6. ПРОЩАНЬЕ
Простите, милые досуги
Разгульной юности моей,
Любви и радости подруги,
Простите! Вяну в утро дней!
Не мне стезею потаенной,
В ночь молчаливую, тишком,
Младую деву под плащом
Вести в альков уединенный.
Бежит изменница любовь!
Светильник дней моих бледнеет,
Ее дыханье не согреет
Мою хладеющую кровь.
Следы печалей, изнуренья
Приметит в страждущем она.
Не смейтесь, девы наслажденья,
И ваша скроется весна,
И вам пленять недолго взоры
Младою пышной красотой;
За что ж в болезни роковой
Я слышу горькие укоры?
Я прежде бодр и весел был,
Зачем печального бежите?
Подруги милые! вздохните:
Он сколько мог любви служил.
(1819}
7. К КРЕНИЦЫНУ
Товарищ радостей младых,
Которые для нас безвременно увяли,
Я свиделся с тобой! В объятиях твоих
Мне дни минувшие, как смутный сон, предстали!
О милый! я с тобой когда-то счастлив был!
Где время прежнее, где прежние мечтанья?
И живость детских чувств и сладость упованья?
Всё хладный опыт истребил.
Узнал ли друга ты? Болезни и печали
Его состарили во цвете юных лет;
Уж много слабостей, тебе знакомых, нет,
Уж многие мечты ему чужими стали!
Рассудок тверже и верней,
Поступки, разговор скромнее;
Он осторожней стал, быть может, стал умнее,
Но, верно, счастием теперь стократ бедней.
Не подражай ему! Иди своей тропою!
Живи для радости, для дружбы, для любви!
Цветок нашел — скорей сорви!
Цветы прелестны лишь весною!
Когда рассеянно, с унынием внимать
Я буду снам твоим о будущем, о счастье,
Когда в мечтах твоих не буду принимать,
Как прежде, пылкое, сердечное участье,
Не сетуй на меня, о друге пожалей:
Всё можно возвратить — мечтанья невозвратны!
Так! были некогда и мне они приятны,
Но быстро скрылись от очей!
Я легковерен был: надежда, наслажденье
Меня с улыбкою манили в темну даль,
Я встретить радость мнил — нашел одну печаль,
И сердцу милое исчезло заблужденье.
Но
...Поділитися у соцмережах
