Полное собрание стихотворений

Е. А. Баратынский
ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ•1989
ББК 84.Р1
Б 24
Редакционная коллегия
Ю. А. Андреев (главный редактор),
И. В. Абашидзе, Г. П. Бердников, А. Н. Болдырев,
Р. Г. Гамзатов, Н. М. Грибачев, М. А. Дудин, А. В. Западов,
Е. А Исаев, М. К. Каноат, Д. С. Лихачев, Э. Б. Межелайтис,
А. А. Михайлов, Л. М. Мкртчян, Б. И. Олейник, А. И. Павловский,
С. А. Рустам, Н. Н. Скатов, М. Танк
Вступительная статья | И М. ТО И ВИНА \
Составление, подготовка текста
и примечания
В. М. СЕРГЕЕВА
Редактор В. С. Киселев
4702010102-016
083(02)-89
ISBN 5-265-00973-6
426-89
© Издательство
Советский писатель, 1989 г.
. Смерть...........
113. Из А. Шенье.........
114. Люблю деревню я и лето... . . . .
115. Старик...........
116. Как ревностно ты сам себя дурачишь!
117. Старательно мы наблюдаем свет... .
118. Мой дар убог, и голос мой не громок...
119. Глупцы не чужды вдохновенья... . .
120. Не подражай: своеобразен гений........... I"TO
122. Нет, обманула вас молва........
123. При посылке Бала С. Э(нгельгардт) .
124. Хвала, маститый наш Зоил!.. ....
125. Чудный град порой сольется... . . .
126. В альбом (Альбом походит на кладбище...
127. Сердечным нежным языком...........
128. К(нягине) 3. А. Волконской.........
129. Эпиграмма (Поверьте мне, Фиглярин-моралист...)
130. Эпиграмма (В восторженном невежестве своем...)
131. Не ослеплен я музою моею
132. К. А. Свербеевой . .......
133. Что пользы вам от шумных ваших прений?.. .
134. Порою ласковую фею...........
135. Отрывок..............
136. Люблю я красавицу...........
137. Эпиграмма (Он вам знаком. Скажите, кстати...
138. Эпиграмма (Писачка в Фебов двор явился...)
139. Хотя ты малый молодой..........
140. Бывало, отрок, звонким кликом... ....
141. Не славь, обманутый Орфей........
142. В дни безграничных увлечений........
143. Где сладкий шепот.............
144. Н. М. Языкову (Языков, буйства молодого...) .
145. Языкову (Бывало, свет позабывая...) . . . .
146. Мой неискусный карандаш..........
147. Дитя мое,— она сказала...........
сК чему невольнику мечтания свободы?.. . . .
:Наслаждайтесь: всё проходит!........
:Храни свое неопасенье...........
Когда исчезнет омраченье..........
Я не любил ее, я знал............
153. Болящий дух врачует песнопенье........
154. О мысль! Тебе удел цветка..........
155. О, верь: ты, нежная, дороже славы мне.
156. Есть милая страна, есть угол
на земле......... 168 157. К. А. Тимашевой.
158. Своенравное прозванье.
159. Эпиграмма (Кто непременный мой ругатель3 |
Мадона.
Весна, весна! Как возд}* чист!

На смерть Гёте
А. А. Ф"уксов)ой.
164. Запустение.
165. Князю Петру Андреевичу Вяземскому.
Последний поэт.
Недоносок
171. Акал
Алкивиад.
Там, где парил орел двуглавый.
Осень
172. Сначала мысль, воплощена.
173.
Филида с каждою зимою.
Приметы.
Обеды.
Мою звезду я знаю, знаю
Толпе тревожный день приветен, но страшна
Благословен святое возвестивший!
Были бури, непогоды.
Еще, как патриарх, не древен я; моей.
На ЧТОБЫ, дни! Юдольный мир явленья
Всегда и в пурпуре и в злате
184. Мудрецу.
185. Всё мысль да мысль! Художник бедный слова!
186. Рифма
187. Новинское
188. Предрассудок! он обломок.
189. Что за звуки? Мимоходом.
190. Ропот.
191. Ахилл...................--
192. Скульптор.................
193. Здравствуй, отрок сладкогласный!........
194. С книгою Сумерки С. Н. К(арамзиной)
196. Пироскаф................
197. Дядьке-итальянцу
ПанСТИХОТВОРЕНИЯ,
НЕ ПЕЧАТАВШИЕСЯ ПРИ ЖИЗНИ БАРАТЫНСКОГО
198. Хор, петый в день именин дяденьки Б(огдана) Андр"еевича
Боратынского) его маленькими племянницами
чулидзевыми.
199. Моя жизнь..............,
200. Полуразрушенный, я сам себе не нужен... . . .
201. Мы будем пить вино по гроб..........
202. Здесь погребен армейский капитан........
203. В пустых расчетах, в грубом сне.........
204. Так, он ленивец, он негодник..........
205. Я унтер, други! — Точно так..........
206. В альбом (Когда б вы менее прекрасной...) . . .
207. Младые грации сплели тебе венок.........
208. Когда придется как-нибудь...........
209. Отчизны враг, слуга царя...........
210. Войной журнальною бесчестит без причины... . .
211. Я был любим, твердила ты...........
212. Простите, спорю невпопад...........
213. В своих листах душонкой ты кривишь... ....
214. Ода.................
215. Откуда взял Василий непотешный........
216. Хотите ль знать все таинства любви?.......
217. С. Л.Энгельгардт.............
218. Мой старый пес! Ты псом окончил век!.. ....
219. Убог умом, но не убог задором..........
220. Грузинский князь, газетчик русский........
221. Прости, мой милый! Так создать.........
222. Не растравляй моей души...........
223. Н. Е. Б...................
224. Вот верный список впечатлений.........
225. На*** (В руках у этого педанта...)......
226. На всё свой ход, на всё свои законы........
227. Коттерии...............
228. Спасибо злобе хлопотливой...........
229. Молитва................
230. На посев леса...............
231. Люблю я вас, богини пенья............

232. Небо Италии, небо Торквата...........
233. Когда, дитя и страсти и сомненья........

206

207

208

208

208

208

208

209

209

209

210

210

210

211

211

212

212

212

213

213

213

213

214

214

214

215

215

216

216

216

217

217

218

219

219

219

поэмы
234. Пиры ....
235. Эда ....
236. Телема и Макар
237. Бал
239. Цыганка
пПереселение душ........... псс
ПРИЛОЖЕНИЯ
I. СТИХОТВОРЕНИЯ, НАПИСАННЫЕ В СОАВТОРСТВЕ
С ДРУГИМИ ПОЭТАМИ
240. Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком...
241. Певцы 15-го класса..............
242. Наш приятель, Пушкин Лёв............
243. Быль...................
244. Князь Шаликов, газетчик наш печальный........
245. Журналист Фиглярин и Истина..........
246. Куплеты на день рождения княгини Зинаиды Волконской
в понедельник 3-го декабря 1828 года, сочиненные в Москве:
кн. П. А. Вяземским, Е. А. Баратынским, С. П. Шевыревым,
Н. Ф. Павловым и И. В. Киреевским.....
П. СТИХОТВОРЕНИЯ, ПРИПИСЫВАЕМЫЕ БАРАТЫНСКОМУ
247. С неба чистая................
248. Приют, от светских посещений

315

III. СТИХОТВОРЕНИЕ, НАПИСАННОЕ
НА ФРАНЦУЗСКОМ ЯЗЫКЕ
249 (70). Oh, qu'il te sied ce nom d'Aurore
IV. АВТОПЕРЕВОДЫ СТИХОТВОРЕНИЙ
НА ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК
(58). Merci, amis, pour votre indignation flatteuse... . . . . 317
(89). La bonne mere qui veut pour nous le voyage de la vie... 317
(117). Aimons la science, etudions le monde.........
)
()
Quelquelois une fee m'apparait en songe........

Enfant, mon cri aigu eveillait les forets........
Ton elu, о Dieu de lumiere, peut au debut de sa vie...
Qu'etes-vous devenus, doux fremissements... . . . .
Pourquoi le captif aurait-il des reves de liberte?.. . . .
. Crois-moi, о toi, si aimante, je t'aime mieux que la
gloire....................
. Nom de fantasie, nom carressant, donne a ma cherie...
. Mort de Goethe...............
Le dernier poete..............
La foule aime le jour qui 1'appelle au tumulte... . . .
Pourquoi luisez-vous, jours opiniatres? .......
Toujours ebloissante..............
Raison Souveraine! toi qui prend pour guide I'artiste... .
La rime.................
Le prejuge................
Fraternisez, veillez a la defense de vos mediocrites...
Lorsque le poete, cet enfant du doute et de la passion...
V. ПРЕДИСЛОВИЯ К ПОЭМАМ
(Предисловие к изданию поэмы Эда)........
(Предисловие к изданию поэмы Наложница).....
Друг не редакции и варианты.......
Примечания ...............
К иллюстрациям................
Алфавитный указатель произведений........
Е. А. БАРАТЫНСКИЙ
Литературная судьба Баратынского исполнена глубокого драматизма.
Его путь к читателю и прочному успеху оказался долог и тернист.
Еще при жизни Баратынского произведения его становятся
предметом острых споров, не прекращающихся по существу и теперь.
Годы широкой известности и всеобщего признания сменяются периодами
почти полного забвения. Каждая эпоха по-своему воспринимает
его наследие,— выдвигаются прямо противоположные мнения.
С одной стороны, несомненно большой оригинальный поэт,
а с другой — поэт ли?; романтик — и как будто реалист; провозвестник
символизма — и предтеча натурализма; певец покорности,
отчаяния — и глашатай духовного мужества; выразитель мировой
скорби — и предшественник экзистенциализма — таким представляется
мерцающий облик Баратынского, поэта противочувствий
и вечного разлада.1
Литературная деятельность Баратынского продолжалась четверть
века. За это время он проделал значительную идейную и художественную
эволюцию.
В 1820-е годы известность и признание Баратынскому принесли
его замечательные элегии — за ним прочно утвердилась слава первоклассного
элегического поэта. И все-таки своих подлинных творческих
вершин Баратынский достигает в 30-е годы. Именно в этот период
он вырастает в самобытнейшего художника, одного из создателей
философской лирики, полной трагизма, скорби и глубоких раздумий.
В ней автор Сумерек обнажил правду без покрова — обратился
к важнейшим проблемам бытия, с поистине пророческой силой
заговорил о глобальных опасностях, подстерегающих человечество
в условиях надвигающегося железного, промышленного века.
1 Поэтом противочувствий, художником разлада назвал Баратынского
Ю. Н. Верховский во вступ. статье к сб.: Поэты пушкинской
поры. М., 1919. С. 48.
Баратынского долго и упорно объявляли певцом пессимизма.
Однако время, весь наш исторический опыт побуждают внести существенные
коррективы в это традиционное однобокое представление
о поэте.
Еще в 1944 году один из наиболее тонких и чутких исследователей
русской классики Б. М. Эйхенбаум сказал о Баратынском: ...даже
в самых интимных и личных его стихах звучит голос поколения, голос
истории, а вовсе не отъединенной от мира личности. Он — человек
мужественных, сильных, страстных чувств и глубоких дум о жизни.1
Для верного понимания Баратынского слова эти и сейчас имеют
ключевое значение.
Евгений Абрамович Баратынский родился в небогатой дворянской
семье 7 марта 1800 года 2 в усадьбе Мара Кирсановского уезда
Тамбовской губернии. Там же прошли его детские годы.
Отец поэта, Абрам Андреевич, сделал блестящую карьеру при
Павле I, дослужился до генерал-лейтенанта, но затем впал в немилость
и вышел в отставку. Он скончался, когда Евгению было десять
лет. Большое влияние на формирование и воспитание будущего
поэта имела мать, Аграфена Федоровна, урожденная Черепанова,
женщина незаурядная, прекрасно образованная, наделенная возвышенным
умом и душевным благородством.

Баратынский получил обычное для того времени в дворянских
семьях домашнее образование, ориентированное преимущественно на
усвоение французской культуры. Французским языком он владел
наравне с родным. Одним из его учителей был итальянец Жьячинто
Боргезе, пробудивший у него интерес к книге, а главное развивший
в нем фантазию рассказами о далекой Италии. Добрую память о своем
дядьке-итальянце Баратынский пронес через всю жизнь — ему он
посвятил последнее свое стихотворение.
'Эйхенбаум Б. О поэзии. Л., 1969. С. 320.
2 Дата установлена по записи в метрической книге Покровской
церкви села Вяжля (см.: Шпильчин В. Когда родился Баратынский//Тамбовская
правда. 1976, 27 февраля). Наиболее значительные
биографические работы о Баратынском: Медведева И.
Ранний Баратынский; Купреянова Е. Баратынский тридцатых
годов //Баратынский Е. А. Поли. собр. стихотворений. Л.,
1936. Т. 1. С. XXXV—LXXVI1, LXXVIII—CXVI (Б-ка поэта, БС);
Хетсо Гей р. Евгений Баратынский: Жизнь и творчество. Осло;
Берген; Тромсё, 1973.
В 1812 году, не без настойчивых усилий Аграфены Федоровны,
сын ее был зачислен в Петербургский пажеский корпус — привилегированное
военно-учебное заведение. Система воспитания в нем страдала,
однако, серьезными изъянами, несла на себе печать формализма,
казенщины, и это не могло пройти безболезненно для впечатлительного
подростка.
В душе Баратынского, вопреки окружающей будничной обстановке,
таились яркие мечты о морских путешествиях, его влечет романтика
бурь и опасностей. Авантюрно-приключенческая, разбойничья
литература, шиллеровский Карл Моор еще более разгорячили юное
воображение. Вместе с несколькими друзьями он составил Общество
мстителей. Реально деятельность этих нарушителей спокойствия
выражалась в разного рода шалостях и проделках, досаждавших
корпусному начальству. Но кончились они весьма печально:
один из мстителей похитил у своего отца золотую табакерку и крупную
сумму денег. Соучастником в этом серьезном проступке был Баратынский.
По личному распоряжению Александра I Баратынского не
только исключили из Пажеского корпуса (в апреле 1816 года), но ему
было запрещено поступление на какую-либо службу кроме как рядовым
в армию. Для неоперившегося, оступившегося подростка с его
тонкой впечатлительной душой событие это стало настоящей катастрофой,
потрясением, последствия которого он ощущал всю свою
жизнь.
Исключенный из корпуса, Баратынский был отдан на попечение
дяди, с которым отправился в его имение Подвойское, Смоленской
губернии. Здесь родственники и близкие окружили его вниманием
и трогательной заботой. Баратынский много читает, интересуясь
особенно моралистической литературой. Совершает поездку в Мару.
Между тем время шло. Надежда на скорое прощение царем не
оправдалась. Оставался лишь один путь, чтобы утвердить себя в
жизни и добиться общественной реабилитации,— путь медленный и
трудный, но единственно реальный: служба рядовым солдатом
в армии.
В 1818 году Баратынский возвращается в Петербург и в следующем
1819 году определяется рядовым в лейб-гвардии Егерский полк
с правом жить на частной квартире. К этому времени у него уже явственно
пробудился интерес к поэзии, к творчеству. Он заводит литературные
связи, знакомится с видными столичными литераторами
(В. А. Жуковский, Ф. Н. Глинка, Н. И. Гнедич, А. И. Одоевский),
с кругом бывших лицеистов (Пушкин, Кюхельбекер). Особенно тесная
дружба связала его с А. А. Дельвигом — они вместе поселяются
на квартире в Пятой роте Семеновского полка.
В литературной судьбе Баратынского именно Дельвиг стал поистине
его добрым гением, заботливым покровителем и советчиком.
В 1819 году, без ведома Баратынского, он опубликовал первые его
стихотворения в журналах Благонамеренный и Сын отечества.
Дельвиг помог Баратынскому окончательно утвердить свое поэтическое
призвание, а вместе с тем — обрести в поэзии нравственную
опору. Вскоре, в январе 1820 года, Баратынский был переведен
унтер-офицером в пехотный Нейшлотский полк, расквартированный
в Финляндии. Событие это ознаменовало начало одного из наиболее
важных периодов в его биографии, длившегося более четырех лет
(до октября 1825 года). Здесь его обступил по-своему экзотический
и столь не похожий на родные тамбовские или смоленские края, вообще
на среднюю полосу России, суровый романтический Север с его
своеобразной красотой: дикие скалы, каменные валуны, хмурые
волны холодного моря, водопад Иматра. . Все это не могло не произвести
сильнейшего впечатления на молодого поэта. Баратынский становится
певцом Финляндии, романтического Севера (он пишет в
1820—1825 годах элегии Финляндия, Водопад, Буря, поэму
Эда).

Дольше всего местом службы Баратынского была крепость
Кюмень, где располагался штаб полка, а в 1824 году в течение нескольких
месяцев он жил в Гельсингфорсе.
Его армейская служба фактически была не столь уж обременительной,
поэт пользовался относительной свободой — жил он на квартире
полкового командира Г. А. Лутковского, человека просвещенного,
чуждого педантизма, где к нему относились весьма участливо.
С ротным командиром поэтом Н. М. Коншиным Баратынского связала
тесная дружба, а позднее он близко сошелся с адъютантом
генерал-губернатора Финляндии А. А. Закревского — Н. В. Путятой,
с которым потом породнится. Неоднократно Баратынский выезжал
в Петербург — в отпуск или вместе с полком, несшим там одно время
караульную службу.
Уже вскоре после приезда в Финляндию поэт был заочно избран
членом-корреспондентом Вольного общества любителей российской
словесности, а через год, 28 марта 1821 года, переведен в действительные
члены.
Но по мере роста известности Баратынского как поэта он все
сильнее и острее ощущал себя изгнанником, жертвой режима, чрезмерно
суровой, несправедливо деспотической судьбы. Таким воспринимался
он и современниками — по аналогии с судьбой Пушкина,
находившегося в это время в ссылке на юге России и неоднократно
вспоминавшего в посланиях и письмах об участи своего поэтического
собрата — Овидия живого.
Только весной 1825 года пришло наконец долгожданное известие
об утверждении Баратынского в офицерском звании (царский приказ
от 21 апреля), что открывало возможность выйти в отставку и переменить
местожительство.
Перед Баратынским возникают разные планы — надлежало сделать
свой выбор. Его творческие интересы, литературные связи, дружеское
общение влекли в Петербург — центр тогдашней литературно-общественной
жизни. Однако все повернулось иначе.
Приехав домой, в Москву, и застав мать обремененную большой
семьей, нуждающуюся в поддержке и помощи, он принимает решение:
уйти в отставку и поселиться в Москве, чтобы по мере сил помогать
матери, братьям и сестрам. Никаких радужных надежд он не строил,
напротив, по своему обыкновению, готов был встретить неясное, тревожное
будущее сдержанно и мужественно. Судьба, которую я предвижу,—
писал он Н. В. Путяте в ноябре 1825 года,— будет подобна
русским однообразным равнинам, как теперь покрытым снегом и представляющим
одну вечно унылую картину.1
Вскоре в личной жизни поэта произошло значительное событие:
он женится на дочери отставного генерала Анастасии Львовне Энгельгардт
(свадьба состоялась 9 июня 1826 года). Брак этот, вопреки многим
предсказаниям, оказался удачным. В лице Анастасии Львовны
Баратынский нашел истинно преданного друга, женщину высоких
душевных, нравственных качеств, внушившую ему любовь и уважение.
Важным рубежом в литературной биографии Баратынского
явился выход в свет первого, давно задуманного сборника стихотворений
(хотя опубликован он был в 1827 году, но подготовлен гораздо
раньше) — сборника, который подвел итоги первоначальному этапу
творческого самоопределения поэта.
Все эти события совпали с драматическими потрясениями в общественной
жизни России — с восстанием декабристов и последующей
расправой царизма с его участниками, что создало совершенно новую
атмосферу в стране.
Баратынский вступал в литературу в то время, когда ведущие
позиции в ней все активнее завоевывал романтизм с его углубленным
интересом к человеческой личности и ее внутреннему миру. В русском
романтизме сложно переплетались различные течения и их модификации.
Значительную роль в нем играли традиции просветительской
мысли.
1 Баратынский Е. Стихотворения. Поэмы. Проза. Письма.
М., 1951. С. 260. В дальнейшем это издание обозначается сокращенно:
Всем характером своего поэтического мышления Баратынский
сохраняет глубинные связи с рационалистической культурой прошлого.
Баратынский всегда высоко интеллектуален, он знает силу и
могущество мысли, он — художник могучего аналитического склада,
бесстрашно исследующий глубины бытия, области сияния и тьмы.
Интеллектуальность Баратынского — это не банальная рассудочность,
а проявление высочайшей духовности; она не только не убивала
живой поэзии, но, напротив, стала источником ее обновления.
Баратынский — романтик, поэт нового времени, впитавший его
горести и скорби, художник, при всей своей внешней сдержанности
вкладывавший в искусство большую личную страсть, судороги
сердца. Мысль Баратынского, полная тревоги и беспокойства,
тесно связана с глубоким внутренним чувством. Пушкин, проницательно
уловивший главную особенность его поэзии, писал: Он у нас
оригинален, ибо мыслит. И тут же добавлял: ...между тем как
чувствует сильно и глубоко.'
Это удивительное, выросшее на русской почве сплетение рационализма
с возвышенной эмоциональностью и взволнованностью,
присущими романтическому движению, породило и совершенно новое
качество лиризма поэта.

Впоследствии, характеризуя поэзию нового времени, Белинский
видел своеобразие ее в том, что ее лиризм проникнут мыслительностью,
что она отличается своей анализирующей, рефлектирующей
сущностью. Лирический поэт нашего времени,— писал он,— более
грустит и жалуется, нежели восхищается и радуется, более спрашивает
и исследует, нежели безотчетно восклицает... Мысль — вот предмет
его вдохновения.2 В русской литературе этот процесс кристаллизации
нового качества лиризма наглядно отразился в творчестве
Баратынского — одного из виднейших созидателей поэзии мысли.
Эпоха бурных потрясений и сдвигов первой четверти XIX века
вторглась в самые сокровенные уголки человеческой жизни, разрушая
одновременно метафизическую разъединенность эмоциональной и
интеллектуальной сфер внутреннего мира человека. Перед искусством
в целом, в том числе и перед поэзией, встала задача раскрыть всю
сложность духовной жизни человека новой эпохи, не только чувствующего,
но и остро мыслящего, создать образ интеллектуального героя.
Баратынский //Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: М.; Л., 1949.
Т. П. С. 185. В дальнейшем это издание (Т. 1 —17. М.; Л., 1937—
1959) обозначается сокращенно: Пушкин (с указанием тома и
страницы).
2 Белинский В. Г. О русской повести и повестях г. Гоголя //
Поли. собр. соч. М., 1953. Т. 1. С. 268. В дальнейшем это издание
(Т. 1 — 13. М., 1953—1959) обозначается сокращенно: Белинский
(с указанием тома и страницы).
Задача эта, подсказанная временем, явственно осознавалась и Пушкиным,
утверждавшим, что умы не могут довольствоваться одними
играми гармонии и воображения.1 Пушкин, однако, на первых порах
склонен был связать эту задачу главным образом с развитием прозы.
Заявляя еще в 1822 году, что проза требует мыслей и мыслей, Пушкин
тут же оговаривал: ...стихи дело другое, при этом он, однако,
добавлял: ...впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму
идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно) водится.2
Создав образ мыслящего, интеллектуального героя средствами
лирики, Баратынский тем самым сделал очень важный шаг в развитии
русской поэзии, он расширил ее границы, углубил ее возможности.
Раннее творчество Баратынского опиралось преимущественно на
художественный опыт Карамзина, Жуковского и Батюшкова, на достижения
легкой поэзии французских и русских авторов. Баратынский
разрабатывает распространенные в то время жанры — дружеское
и дидактическое послания, различные виды элегий, эпиграммы.
Значительное внимание уделяется им альбомной, мадригальной
поэзии, в которой он достигает значительного совершенства.
Обратившись к традиционным для карамзинизма формам, Баратынский
с самого начала внутренне перестраивает их. Линия интимной,
камерной лирики осложняется в его творчестве веяниями просветительской
философской поэзии (например, Истина); жанры
переплетаются, смешиваются, становятся текучими.
В раннем творчестве Баратынского наибольшее значение имели
элегии. Именно элегия оказалась той емкой формой, которая в ее
обновленном виде стала ведущим жанром романтической лирики,
обращенной к миру чувств и переживаний внутреннего человека.
Развитие русской элегической поэзии начала века было тесно связано
с именами Жуковского и Батюшкова, опыт которых не мог не учитывать
Баратынский — поэт, которому суждено было вдохнуть в элегию
новую жизнь, сделать ее необычайно гибкой, искренней, глубокой.
Не случайно, определяя историческое место раннего Баратынского,
Пушкин ставил его рядом с Жуковским и выше Батюшкова.
Влияние Батюшкова, а также Парни и других французских элегиков
явно сказывается в ранней любовной лирике поэта; отзвуки
батюшковских тем дают себя знать в элегиях медитативного типа
(особенно в Финляндии), а также в дружеских посланиях, нередко
окрашенных в элегические тона. Однако Баратынскому остались в
сущности чужды изящный эпикуреизм легкой поэзии Батюшкова,
1 О причинах, замедливших ход нашей словесности // П у шкин.
Т. 11. С. 34.
2 О прозе // Пушки н. Т. 11. С. 19.
ее культ вакхического упоения жизнью, бурного языческого сладострастия.
В переплетении радостного приятия жизни с мотивами
тоски, разочарования заключалась особая прелесть музы Баратынского
— певца Пиров и грусти томной (по известному определению
Пушкина в Евгении Онегине).
Стержневой темой, которая проходит через раннее творчество
Баратынского, определяя особый ее драматизм, является столкновение
героя, полного мечтательных идеалов и неясных стремлений,
с суровой действительностью, с холодным опытом, вызывающим
глубокое разочарование, тяжелые нравственные потрясения. Тема
эта, подсказанная историей и приобретшая особую остроту в условиях
развертывавшегося движения декабристов, сама по себе не была
новой. Мимо нее не могли пройти ни Жуковский, ни Батюшков. Но
именно сравнение ее интерпретации в творчестве названных поэтов
и Баратынского особенно наглядно обнаруживает глубокое своеобразие
последнего.

Элегический герой Жуковского уходит от жестокой действительности
в мир меланхолических мечтаний, он бежит от ее ударов в страну
очарованья. В творчестве раннего Батюшкова лирический герой
также стремится укрыться от реальных жизненных бурь в своей
хижине, в мире светлых видений. Иное решение проблемы идеала
и действительности намечается у Баратынского. Герой его поэзии не
может тешить себя иллюзиями, довольствоваться заоблачными грезами.
Всё можно возвратить — мечтанья невозвратны! (К Креницыну).
Карточный домик наивного оптимизма, связанный с уходом
от трагических сторон действительности в счастливую Аркадию,
в мир золотых снов, бесповоротно рушился. Герой Баратынского
взглянул на мир настороженно, без сладостного мечтательства,
весь во власти холодной, анализирующей мысли: Живых восторгов
легкий рой Я заменю холодной думой (Подражание Лафару).
Сила Баратынского, его смелость как художника заключались
в том, что уходу от действительности он предпочел верность нагой
истине. Жизнь оказалась бесконечно сложнее, чем это представлялось
прежде. Философия эпикуреизма обнаружила свою несостоятельность.
Пора легких забав, шалостей безвозвратно ушла. Их сменили
душевная горечь, холодная ирония. На этой основе и складывался
новый характер лиризма. Слепые ощущения уже недостойны
высокого искусства. Подлинное чувство — это не чувственность, оно
непременно должно быть осознанным, осмысленным. Мысль — вот что
естественно выдвигается Баратынским на первый план.
В отличие от традиционной элегической поэзии с привычными для
нее мотивами увядания, пресыщенности, неспособности к наслаждениям,
в лирике Баратынского выдвигается принципиально иное понимание
самого разочарования, вскрывается его жизненная подоснова.
Герой Баратынского сам стремится к радостям жизни, но действительность
лишает его их:
VI я, певец утех, пою утрату их,
И вкруг меня скалы суровы,
И воды чуждые шумят у ног моих,
И на ногах моих оковы.
(Где ты, беспечный доиг? Где ты. о Дельвиг мой? )
Уже один этот образ человека с оковами на ногах, томящегося
среди чуждых вод, вносит в характеристику героя Баратынского
штрих столь необычный, что выводит его далеко за пределы привычной
элегической традиции. Пусть таких образов немного, но они необычайно
весомы и создают тот контекст, вне которого значение ии дороги ему тоска по былой героике и мысли о свободном, гордом
Риме, выраженные в Воспоминаниях, свидетельствует и его стихотворение
Рим, где звучат аналогичные мотивы: Ты был ли, о свободный
Рим?.. Где сильные твои, о родина мужей?. Этот свободный
Рим, словно призрак-обвинитель, служит молчаливым укором современникам.
Наибольшей остроты оппозиционность Баратынского достигла
в эпиграмме Отчизны враг, слуга царя..., направленной против
Аракчеева. А незадолго до событий на Сенатской площади, в 1824 году,
Баратынский написал Бурю — стихотворение, насыщенное
мятежным духом, жаждой бурь.
Баратынский стремится утвердить в своем раннем творчестве
человеческое достоинство, честь, независимость свободной личности,
ее влечение к дружбе, любви — ко всему тому, что противостояло
развращающему влиянию светского общества и официального режима
Эти мотивы, связанные с традициями легкой поэзии, в обстановке
раннего декабризма приобретали несомненный оппозиционный
и вольнолюбивый смысл. Это особенно видно на примере юношеской
поэмы Пиры (1820), сконцентрировавшей в себе мотивы многих
лирических стихотворений поэта.
Однако при всем своем вольнолюбии и отрицательном отношении
к деспотическому режиму Баратынский, с его скептицизмом,
остался в стороне от политической деятельности декабристов. Поэтому
непосредственно политическая, гражданская тема занимает
в его творчестве довольно скромное место
По мере развития декабристского движения и усложнения общественно-политической
обстановки в стране все сильнее проступала
двойственность позиции Баратынского, его внутренние колебания.
Неприятие им действительности все больше переплетается с неверием
в революционные пути и средства ее преобразования, с отсутствием
определенных положительных идеалов. В связи с этим постепенно
меняется интерпретация темы пиров и братства друзей. Герой
Баратынского все сильнее ощущает свое внутреннее расхождение
с друзьями — завсегдатаями пиров: поэт признает, что он безрадостно
с друзьями пел, восторги их ему чужды были. Дело не ограничивается
неприятием чувственной, вакхической стороны пиров:
От всей души люблю я вас, Но ваши чужды мне забавы (Товарищам)
; он расходится с участниками пиров и в идейном плане, он не
разделяет их программы, их политических бесед. Говоря о расхождении
с кругом друзей, Баратынский замечает:
И с каждым днем я верой к ним бедней
Что в пустоте несвязных их речей?

(гЭлегия)
Противоречивость позиции Баратынского достигает особой остроты
в 1823—1824 годы, когда в связи с вступлением декабристского движения
в высшую фазу и резким усилением идеологической борьбы
в творчестве поэта назревает сознание исчерпанности прошлого, необходимости
новых идеалов, жизненных целей. Вместе с тем отсутствие
последних порождало то ощущение неразрешимой антиномии,
которое составляет господствующее настроение лирики Баратынского
этих лет (Истина, Две доли, Притворной нежности не требуй от
меня...). Оно сквозит в афористических формулах, составляющих
смысловые центры его философских медитаций и элегических стихотворений.
Надежд своих лишен я прежней цели,
А новой цели нет.
(Истина)
Особенность позиции Баратынского заключалась в том, что отсутствие
новых идеалов, живой веры не приводило его к примирению
с действительностью В стихотворениях Баратынского этих лет настойчиво
подчеркивается, что в душе поэта нет полного разрыва с прошлым,
что оно продолжает оставаться для него дорогим. Его души
разуверенье свершилось не вполне, в ней слепое сожаленье живет
о старине (Истина). Одной из основных тем его ранней лирики
становится анализ собственной раздвоенности, противоречивости,
колебаний — того, что объективно отражало состояние души человека,
стоящего на историческом перепутье. Далекий от революционного
энтузиазма декабристов, Баратынский на первый план выдвигает
воспитание моральной силы и стойкости человека, мужества его
духа перед лицом враждебных сил, способности пройти через нравственные
испытания, сохранив чувство достоинства и чести: Душа
моя не ведает боязни, Души моей ничто не изменит! (Дельвигу).
Отсюда — настойчиво повторяющаяся в ранней лирике Баратынского
мысль о том, что человеку необходимо испытать страдания,—
они нужны в той мере, в какой столкновение с ними духовно закаляет
его, укрепляет нравственно: Поверь, мой милый друг, страданье
нужно нам. Не испытав его, нельзя понять и счастья. Подобный моральный
анализ проблемы отношения личности к действительности,
основанный не столько на идее активной борьбы против враждебных
сил, сколько внутреннего сопротивления им, нравственной самозащиты,
позднее, после 1825 года, в условиях жестокой реакции, приобретет
новый смысл и значение.
Отмеченное выше своеобразие противоречивой позиции Баратынского
все больше и больше преломлялось в его творчестве в форме
раздора между мыслью и чувством, между началом субъективнолирическим,
безотчетно-чувственным — и объективным, сдерживающим
и контролирующим холодом ума Баратынский неоднократно
говорит о необходимости ограничения личного чувства и поверки его
умом. Иную пьесу любишь по воспоминанию чувства, с которым она
написана. Переправкой гордишься потому, что победил умом сердечное
чувство.' Истинный поэт, по мнению Баратынского, должен
обладать не только пламенем воображения творческого, но и холодом
ума поверяющего.2 В сущности, в системе поэзии Баратынского
раздор между мыслью и чувством в конечном итоге оказывался эстетическим
выражением его общественно-исторической позиции, противоречия
между субъективным миром поэта и надличными законами
объективной действительности.
В ранней поэзии Баратынского выделяются два основных раздела:
лирика личная, психологическая, и лирика философская. Хотя
они тесно связаны между собой — в интимную лирику нередко проникают
философские раздумья, а в философских элегиях запечатлен
опыт человека, испытавшего, наряду с общими жизненными потрясениями,
тревоги сердца,— в каждом из них нашли выражение свои
стороны дарования Баратынского, сумевшего, по словам Пушкина,
слить метафизику и поэзию.3
В начале 20-х годов известность Баратынского была связана
в первую очередь с его любовными элегиями. Пораженный их своеобразием
и совершенством, Пушкин 2 января 1822 года писал П. А. Вяземскому:
Но каков Баратынский? Признайся, что он превзойдет и
Парни и Батюшкова... Оставим ему все эротическое поприще и кинемся
каждый в свою сторону, а то спасенья нет.4
Любовная лирика Баратынского — явление совершенно необычное.
Ее оригинальность, глубокая самобытность особенно очевидны
на фоне достижений предшественников, в первую очередь Жуковского
и Батюшкова, в поэзии которых лирика любви занимала исключительное
место. Но лирика эта, при всей ее эмоциональности, оставалась
более или менее отвлеченной, оторванной от конкретных человеческих
характеров, лишенной аналитической мысли. Самый психологизм
этой лирики оказывался ограниченным, ибо душевный мир
героя был лишен внутренней противоречивости, подлинной сложности

1 Письмо к Н. В. Путяте от апреля? 1828 г. // Изд. 1951. С. 491.
2 [Рецензия на сб. стихов А. Муравьева Таврида. М., 1827] //
Изд. 1951. С. 425.
3 Бал Баратынского // П у ш к и н. Т. 11. С. 75.
4 Пушкин.!. 13. С. 34.
Баратынский же впервые в русской поэзии запечатлел в своей
любовной лирике историю сложных человеческих отношений, раскрыв
их через конкретные и разнообразные ситуации и коллизии. В его элегиях
появляются, пусть пока еще намеченные пунктирно, подлинно
драматические сюжеты. За каждой из его психологических миниатюр
возникают подчас контуры целого романа. Обычно в элегиях Баратынского
дается кульминация этих отношений, имевших свою длительную
предысторию. Обстоятельства и причины, приведшие к ней, лишь
намечаются.
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей...
Здесь возникает вопрос о том, что предшествовало таким взаимоотношениям
героев. Стихотворение вызывает у читателя раздумья, которые
еще более усиливаются его концовкой:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
(Разуверение)
В лирике Баратынского нет обычного для любовных элегий томления
по недосягаемой любви с его неизбежным следствием — мечтательной
меланхолией. Его лирика драматична, она повествует обычно
о разлуке или о разрыве между героями. Расстались мы — уже это
энергичное короткое заявление, открывающее одно из стихотворений
1820 года, намечает ситуацию, которая затрагивает обе стороны.
Сложная история отношений героя и героини, завершающаяся разрывом,
раскрывается и в элегии Решительно печальных строк моих...
(первоначально опубликованной под заглавием Оправдание). Гордая,
надменная, слишком обидчивая и холодная красавица, лишенная
великодушия, не хочет ответить на письмо героя, в котором он объясняет
ей свое поведение. Ну что ж, они расстанутся:
Прости ж навек! Но знай, что двух виновных,
Не одного, найдутся имена
В стихах моих, в преданиях любовных.
Заключительные строки эти особенно значительны: в пережитой драме
виновны оба ее участника.
В противоположность традиционной элегической героине, Баратынский
чаще всего рисует либо образ жестокой, бездушной красавицы,
либо женщины, охваченной всепожирающим пламенем страсти,
ставшей ее жертвой. Примечательно в этой связи стихотворение
К... (Как много ты в немного дней...). В стихотворении Делии
Баратынский несколькими строками обрисовал портрет светской красавицы,
увлекающей своими чарами поклонников, полуиссохших
в страсти жадной, и обманывающей их, но и необычайно ярко представил
ее собственную будущую судьбу — судьбу увядающей женщины,
все еще жадно, хотя и безуспешно, пытающейся играть роль
молодой кокетки.
Перед чувством любви, как показывает Баратынский, рассудок
нередко оказывается бессильным. Любовь — отрава сладкая, она
сплетается с ненавистью, жестокостью, взаимными обидами, она
вызывает одновременно радости и муки, к ней примешивается чувство
горечи.
В отличие от лирических героев поэзии Жуковского и Батюшкова,
для которых смысл жизни — в любви, герой Баратынского уже не
может быть счастлив только одной любовью В элегических стихотворениях
поэта ощутима внутренняя полемика с Жуковским и ранним
Батюшковым, прославлявшими в качестве высшей ценности жизни
любовное чувство. Она — в сем слове милом Вселенная твоя,—
писал Жуковский (послание К Батюшкову). У Батюшкова образ
возлюбленной неотступно преследует героя, мысль последнего прикована
к ней, в любви он находит моральную опору и спасенье
Баратынскому это чуждо. Тщетны усилия воскрешать в памяти
образ возлюбленной, утешаться им: Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой и прежние мечтанья: Безжизненны мои
воспоминанья (Притворной нежности не требуй от меня ) Веры
в несокрушимую власть любви над человеческим сердцем у него нет:
Уж я не верую в любовь (Разуверение). Этот необычный поворот
темы получил особенно яркое выражение в прославленных элегиях
Разуверение и Притворной нежности не требуй от меня.. (первоначально
печатавшейся под заглавием Признание).

В последней, вызвавшей восторженную оценку Пушкина, перед
нами — поразительная своей беспощадностью, суровой трезвостью
исповедь лирического героя, обнажившего перед бывшей возлюбленной
свою душу, тайное тайных в ней — неотвратимый процесс угасания
любви, охлаждения чувств, причина которого — не увлечение
другой женщиной (Я не пленен красавицей другой), а общая атмосфера
расхолаживающих будничных обстоятельств.
Опыт любовной лирики Баратынского оказался важным не только
для последующего развития поэзии, но и русского психологического
романа.
Подлинное своеобразие поэта, наметившееся уже в ранний период
его творчества, выражалось в том, что личные темы у него пронизаны
стремлением к максимально обобщенному и в этом смысле философскому
осмыслению жизни. Даже в любовных элегиях интимная тема
нередко сплетается с более общими вопросами бытия. Так, элегия
Притворной нежности не требуй от меня... завершается мыслью,
которая объединяет психологическую драму героя с проблемой зависимости
личности от власти судьбы, соответственно с чем я сама
драма получает более глубокий смысл:
Не властны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
Но то, что в любовных элегиях звучало приглушенно, как одна из особенностей
поэта, развилось в полную меру в его философских медитациях.
Создавая их, Баратынский опирался на достижения всей предшествующей
философской поэзии (Ломоносов, Державин, С. Бобров).
В жанровом отношении его ранние опыты связаны в первую очередь
с медитативной элегией начала века. Подготавливая сборник лирики,
поэт включил все стихотворения медитативного типа в один раздел.
Он открывался элегией Финляндия (1820), отразившей, как и ряд
последующих произведений Баратынского (Водопад, Буря,
Отъезд, поэма Эда), впечатления поэта от пребывания в финляндском
изгнании, с его суровой северной природой, бытом и нравами
обитателей этой страны.
В стихотворении Финляндия, открывающем раздел медитаций
я восходящем к элегии Батюшкова На развалинах замка в Швеции,
появляется тема, которая станет ведущей в философской лирике
Баратынского: человек и судьба, человек и время. Тема эта расщоыта
Баратынским иначе, чем в медитативной лирике его предшественников.
В названной элегии Батюшкова картины угрюмой древности
призваны подтвердить мысль автора о сокрушительной силе времени
и ничтожестве человека: Все время в прах преобразило! Стихотворение
заканчивается дидактическим поучением: Здесь тлеют праотцев
останки драгоценны: Почти их гроб святой. Традиционная
элегическая точка зрения о ничтожестве человека перед лицом всеразрушающего
времени (Для всех один закон — закон уничтоженья)
вызывает энергичное возражение Баратынского:
Но я, в безвестности, для жизни жизнь любя,
Я, беззаботливый душою,
Вострепещу ль перед судьбою?
Не вечный для времен, я вечен для себя...
В отличие от традиционной элегической поэзии тема смерти получает
в лирике Баратынского иное освещение, иную интерпретацию.
Ведь в мире светлых вымыслов и грез, в котором пребывал герой эпикурейской
лирики Батюшкова, смерть воспринималась легко, без внушаемого
ею ужаса и трагизма. Так, в стихотворении Тень друга
поэту предстает образ его товарища, павшего в роковом огне, чей
вид не страшен был. В поэзии Жуковского смерть воспринимается
как переход в лучший мир. Отсюда: Не ужас могилы узришь пред
собою, Но глас восхищенный, поющий свободу... (К Нине). Баратынский
же воспринимает и показывает смерть во всей ее жестокой
наготе и беспощадности:
Ужасный вид! Как сильно поражен
Им мыслящий наследник разрушенья!
(Череп)
Она рассматривается им как неизбежное звено всеобщего потока
жизни. В подобном толковании тема эта получит свое развитие в последующих
произведениях поэта (Смерть, Последняя смерть).
Утверждая в качестве высшей ценности человеческую личность,
Баратынский, как уже было сказано, приходит к идее зависимости ее
от более могущественных законов, от власти судьбы (Не властны
мы в самих себе).

Тема столкновения героя с судьбой, роком проходит через
многие произведения поэта. Трагическая тема власти жестокого, злого
рока над людьми в мире, где не остается места для обманчивой веры
в благостное провидение, получила наиболее полное выражение
в одном из самых значительных произведений ранней философской
лирики Баратынского, обращенном к Дельвигу:
Напрасно мы, Дельвиг, мечтаем найти
В сей жизни блаженство прямое:
Небесные боги не делятся им
С земными детьми Прометея.
Баратынский проникновенно обнажил здесь трагедийность существования.
На фоне тогдашней поэзии особенно значительно звучали
полные невыразимой душевной горечи строки, поражающие особой
серьезностью тона, упругостью ритмов, весомостью слов:
Нужды непреклонной слепые рабы,
Рабы самовластного рока!
Земным ощущеньям насильственно нас
Случайная жизнь покоряет.
Трагизм этих строк не означал примирения. Не случайно поэт
называет здесь людей земными детьми Прометея — детьми титана,
воплотившего мощь духа. Стихотворение проникнуто мужественным
стоицизмом, который присущ Баратынскому с его призывом смотреть
бестрепетно в глаза судьбе, смело встречать ее удары: Враждующей
судьбы не страшен вам удар.
Уже в раннем творчестве Баратынского возникает проблема демонизма
как своеобразное отражение сомнений, разочарований в процессе
поисков истины. Проблема эта лежит в основе ряда философских
стихотворений, таких как Истина, Две доли. Написанные
в один год с пушкинским Демоном, они развивали, хотя и в ином
плане, во многом аналогичный комплекс мотивов — появление мучительных
сомнений, разрушающих под влиянием отрезвляющего опыта
непосредственную наивность восприятия мира, обостряющих его дисгармоничность.
О превратном гении, навещавшем поэта, питавшем
и раздувавшем несогласные восторги, напишет Баратынский,
вспоминая эти годы, в стихотворении В дни безграничных увлечений...
(1831). Образ чадного демона будет время от времени тревожить
воображение поэта и далее.
Хотя собственно философских стихотворений в раннем творчестве
Баратынского сравнительно немного, именно они выражают
ведущую тенденцию его поэтического развития, связанную со все большим
обогащением его лирики философскими раздумьями, именно
в них проявляются наиболее характерные особенности художественного
мышления поэта, определившие необщее выраженье его
музы. Этот вид поэзии сам Баратынский вскоре начинает считать
основным. Не случайно сборник стихотворений 1827 года открывался
разделом лирических медитаций — элегий и философских стихотворений.
Отсвет их падал и на другие произведения. Этот раздел представлял
собой в сущности первую попытку создания единой лирической
книги, то есть осуществления того художественного принципа, который
найдет итоговое решение в Сумерках.
Обращаясь в 1824 году к А. Бестужеву и Рылееву с просьбой взять
на себя заботы по изданию сборника стихотворений, Баратынский
писал им: Я желал бы, чтобы мои пьесы по своему расположению
представляли некоторую связь между собою, к чему они до известной
степени способны.1 Принцип связности, о котором писал Баратынский
и который не мог еще быть осуществлен в полном виде в названном
сборнике, не являлся чем-то случайным: он коренился в особенноИзд.
1951. С. 469—470.
сти художественного мышления поэта, в общих тенденциях тогдашней
поэзии.
Глубоко индивидуальная, неповторимая лирика Баратынского не
скреплена единой личностью, биографически многогранным образом
автора. Ведь в ней по-своему преломилось движение поэта от душевности
к духовности, к той сфере психологических коллизий, которые
непосредственно не всегда связаны с бытовыми, чисто биографическими
реалиями. Поэзия Баратынского — это не лирический
дневник, по которому можно судить о биографии автора, ее конкретных
событиях и фактах в их естественной хронологической последовательности
и связи. Напротив, все реально-биографическое, бытовое
в произведениях поэта, как правило, отсекается. Прослеживая
эволюцию лирики Баратынского, можно заметить, как поэт настойчиво
освобождал свои стихотворения от конкретно-биографических бытовых
деталей, стремясь придать каждому факту максимально обобщенный
смысл. Отдельные стихотворения в таком случае приобретают
подлинное значение не изолированно, но в связи с другими, как этапы
в процессе развития мысли, отражающие колебания, сомнения, взлеты
и падения последней. В известной мере подобный характер определяет
уже и раздел медитаций первого сборника 1827 года. Открываясь
стихотворением Финляндия с его мужественным восклицанием
Вострепещу ль перед судьбой?, проводя далее читателя через
тернии сомнений, колебаний, горечь отчаяния в стихотворениях
Истина, Две доли, Череп, цикл завершается символической
Бурей, насыщенной мятежным духом. Получается своеобразная
сюита, в которой мотивы отчаяния неразрывно сплетаются с мотивами
борьбы, которые в конечном итоге побеждают. Следовательно, что
особенно примечательно, последние воспринимаются не как случайный
вывод, а как результат напряженных поисков ищущей, пытливой
и страдающей мысли поэта.

Своеобразие художественного мышления Баратынского, новое
качество утверждаемого им лиризма обусловили и соответствующий
характер стиля, стиховой речи, образного строя творчества поэта.
Обнаженной эмоциональности, патетическому излиянию чувств Баратынский
противопоставил максимальную сдержанность, сосредоточенность,
силу внутреннего напряжения мысли и чувств. И в сердце
разуму отчет стараюсь дать,— провозгласил он в послании Гнедичу
1823 года. Поэтому в противоположность сладкопоющим (по определению
Баратынского) поэтам школы Жуковского (сюда следует
отнести и Батюшкова с его звуками италианскими '), с их принципами
напевности, пленительной сладости, песенного, мелодического
звучания стиха, Баратынский в своем творчестве, полном внутреннего
драматизма, ориентировался прежде всего на смысловую
отягощенность слова
В отличие от плавного течения, характерного для лирики Жуковского,
стиховой мелодии, завершающейся обычно кадансом, у Баратынского
стихотворение нередко завершается своеобразным интонационным
взрывом, особой стиховой формулой (pointe) — афористической
концовкой. Подобные формулы звучат либо как итог предшествующего,
закономерный вывод, либо, напротив, как обрыв привычной
интонационной линии. Стиховые формулы располагаются не только
в конце стихотворения. Ранний Баратынский вообще тяготеет к афористическим
речениям, выделяющимся на общем фоне стихотворной
ткани и концентрирующим в себе энергию авторской мысли. Таковы
его антитезы: Я встретить радость мнил — нашел одну печаль;
Я всё имел, лишился вдруг всего; Не вечный для времен, Я вечен
для себя и т. п. Как видим, чаще всего такие формулы строятся на
основе приема контрастного сопоставления или противопоставления
однотипных понятий или однородных слов. При этом, в отличие от
принципа сладкогласия предшественников, Баратынский нередко
прибегает к нарочито жесткой инструментовке стиха, подчеркивающей
его смысловую весомость.
Лирика Баратынского резко отличается своим драматизмом: лирическая
тема раскрывается в его стихотворениях через борьбу,
столкновение идей, голосов, через внутренний диалог. Иногда форма
спора, беседы или столкновения разных точек зрения присутствует
в обнаженном, открытом виде. Например, в стихотворениях Две
доли, Истина сталкиваются на равных основаниях два голоса, два
подхода, тезис и антитезис: надежда и безнадежность, волнение
— покой. Но чаще столкновение носит характер внутреннего
спора. В том и другом случае форма эта органична для Баратынского
— в ней отражается самый процесс, движение авторской мысли,
ее сомнения, колебания.
Катастрофа на Сенатской площади явилась для Баратынского
огромным потрясением. Часто думаю о друзьях испытанных, о прежних
товарищах моей жизни — все они далеко! И когда увидимся? —•
вырывается у него через месяц после декабрьских событий.1 Перекликаясь
с Пушкиным, Баратынский писал в 1827 году о друзьях —
братьях:
' Заметки на полях 2-й части Опытов в стихах и прозе К. Н Батюшкова
//Пушкин. Т. 12. С. 267.

22

1 Письмо к Н. В. Путяте ок. 19 янв. 1826//Изд. 1951. С 487.
Я братьев знал; но сны младые
Соединили нас на миг:
Далече бедствуют иные,
И в мире нет уже других.
(Судьбой наложенные цепи . я)
Преданья молодости продолжают, пусть подспудно, сопровождать
музу Баратынского. Поэт тянется к тем, кто так или иначе
был причастен к вольнолюбивому прошлому. Встречи с П. Я. Чаадаевым,
М. Ф. Орловым, общение с П. А. Вяземским, Пушкиным, Дельвигом
— таковы наиболее характерные связи Баратынского последекабрьских
лет. Вместе с тем в поисках сил, оппозиционных, независимых
по отношению к николаевскому режиму, Баратынский сближается
одно время с деятелями нового поколения, с кругом так называемых
любомудров, пропагандировавших шеллингианскую философию
и группировавшихся вокруг журнала Московский вестник.
В обстановке общественного упадка, сложившейся после разгрома
декабристов, московские шеллингианцы неизбежно оказались независимой
культурной и идеологической силой.
Но отношения Баратынского с любомудрами отличались значительной
сложностью. Полного единства между ними не было никогда,
хотя в некоторых отношениях опыт их деятельности не прошел бесследно
и для него. К философским, теоретическим доктринам любомудров
Баратынский остался в сущности равнодушен. Сообщая Пушкину
о том, что московская молодежь помешана на трансцендентальной
философии, Баратынский отметил: Нравится в ней собственная
ее поэзия, но начала ее, мне кажется, можно опровергнуть философически
'
Наметившееся уже тогда внутреннее расхождение Баратынского
с любомудрами, все усиливаясь, привело в конце концов к полному
разрыву между ними, особенно когда явственно обнаружился поворот
русского любомудрия к славянофильству. Характерно, что даже
в период наиболее интенсивного общения с И. В. Киреевским, проделавшим
типичную для любомудров эволюцию, в то время издателем
журнала Европеец, пропагандистом просветительских идей, тонко
чувствовавшим своеобразие поэзии Баратынского, последний все же
осознавал, что оба они — люди разных поколений, разных исторических
дорог. Ты принадлежишь новому поколению,— писал он
И. В. Киреевскому,— ... я — старому .. Каждый из нас почерпнул
сии мнения в своем веке. Но это — не только мнения, это — чувства.2
1 Письмо от 5—20 янв. 1826 г // Изд. 1951. С. 486.

2 Письмо от 4-дек. 1833 г. //Там же. С. 523.
Ратуя еще задолго до знакомства с любомудрами за сближение
поэзии с философской мыслью, за ее интеллектуальность и духовность,
Баратынский само соотношение поэзии и философии, их связи
между собой понимал иначе, чем они. Баратынский создал свою
художественную систему, свою поэзию мысли. Характерно, что
когда в 1827 году вышел в свет сборник стихотворений Баратынского,
то он был в целом отрицательно оценен на страницах Московского
вестника, органа шеллингианцев. С. П. Шевырев признал Баратынского
скорее поэтом выражения, нежели мысли и чувства.' Правда,
впоследствии о произведениях позднего Баратынского он отзывался
уже иначе. В Осени, например, писал критик, сходятся два поэта:
прежний и новый, поэт формы и поэт мысли.2 И все же Баратынский
никогда не был для него чистым поэтом мысли; в нем всегда продолжал
сохраняться неприемлемый Шевыреву поэт формы — та
реальная художественная система, которая роднила его с Пушкиным;
ведь и Пушкина он считал поэтом формы, а не мысли.
По словам Веневитинова, поэт созидает свой собственный мир,
независимый от того мира, где все ... казалось разноречием, душа
его тогда забывает все окружающее, обретает истинную гармонию.3
В отличие от творчества любомудров, отмечает Е. Н. Купреянова,
поздняя философская лирика Баратынского была прямым
и страстным откликом на современность.4 Баратынский, при всей его
жажде гармонии, обращении к миру фантазии, вымыслов, осознает
невозможность отрешения от реального мира. Какой бы буйной ни
была фантазия поэта, она в конечном итоге неизбежно подчинена его
законам. Об этом идет речь в стихотворении Фея (1829):
Знать, миру явному дотоле
Наш бедный ум порабощен,
Что переносит поневоле
И в мир мечты его закон'
Отдавая в художественном творчестве приоритет стихийному
вдохновению, любомудры отвергали гордый ум Баратынский же
глубоко рационалистичен — это трезвый исследователь жизни (Две
области — сияния и тьмы — Исследовать равно стремимся мы)
1 Шевырев С. П. Обозрение русской словесности за 1827 год //
Московский вестник. 1828, № 1. С. 70—71.
2 Шевырев С. П. Перечень Наблюдателя // Московский
наблюдатель. 1837, июнь, кн. 1. С. 321.
3 Веневитинов Д. Утро, полдень, вечер и ночь // Избранное.
М , 1956 С. 137—138
4Купреянова Е. Н Е. А. Баратынский//Б а р а т ы нский
Е. А Поли. собр. стихотворений Л., 1957. С. 33 (Б-ка поэта.
БС).
Вряд ли присоединился бы Баратынский к мнению о том, что подлинное
творчество нуждается в спокойствии духа, о котором писал Веневитинов
в стихотворении Поэт (1826): Всё чуждо, дико для него,
На всё спокойно он взирает.
Может показаться, что, противопоставляя в своем творчестве
поэта окружающему миру, Баратынский близок любомудрам. Но как
это нередко бывает, внешнее сходство лишь подчеркивает их внутреннее
различие. Его тонко подметила Л. Я. Гинзбург: Для шеллингианцев
противостояние поэта и общества — норма, для Баратынского
— это духовная катастрофа.1
Спокойствию, умиротворенности Баратынский предпочитает страдания,
волнения, горести. Он писал об этом не только в ранних стихотворениях,
но и в годы общения с любомудрами: Постигнул таинства
страданья Душемутительный поэт) (Подражателям, 1826).
Жизнь в эти годы продолжает восприниматься им в ее реальных волнениях,
конфликтах, борении страстей. Где нет борьбы, там нет и
заслуги,— провозглашал он в предисловии к Наложнице.2 Поэтическая
философия Баратынского допускала многое, но одно она
исключала бесповоротно — покой: Жизнь для волненья дана: жизнь
и волненье — одно (Мудрецу). Эта поэтическая формула, провозглашенная
в 1840 году, органически вытекала из всего творческого
опыта Баратынского.
Эволюция Баратынского в известной мере шла параллельно пушкинской.
И все-таки это были разные пути. Всеобъемлющий гений
Пушкина и муза Баратынского по-разному отразили эпоху, общественные
процессы, связанные с развитием и крушением декабризма.
В отличие от Пушкина, Баратынский преимущественно тяготел к романтизму.
Конкретный историзм, народность, широкое включение
в сферу искусства картин реальной, социальной действительности,
образов простых людей — все это лишь в незначительной степени,
скорее косвенно, отразилось в творчестве поэта (преимущественно —
в поэме), не затрагивая основ художественного метода Баратынского.

Отмеченные общественно-исторические условия определили особую
трудность поэтического самоопределения Баратынского, продолжавшего
упорно идти своим собственным непроторенным путем.
Именно в эти годы Баратынский особенно резко ополчается против
подражательства, отстаивает необходимость сохранения художником
творческой индивидуальности: Не подражай: своеобразен гений
И собственным величием велик — так начинается одно из стихотворений
конца 20-х годов. Поэт — сторонник повышенной требовательности
к себе — ему надлежит бояться не едких осуждений,
1 Гинзбург Л. О лирике: 2-е изд. Л.
2 Изд. 1951. С. 426.
1974. С. 81.
но упоительных похвал (К..). Руководствуясь высочайшими
критериями применительно к собственному творчеству, он признает:
Не ослеплен я музою моею. Его поэзия лишена внешнего блеска,
но она выделяется внутренней оригинальностью — лица необщим
выраженьем (Муза). Крикливым, модным новациям, разного рода
чисто внешним ухищрениям Баратынский противопоставляет
искренний, негромкий голос души и сердца, запечатленную в стихах
исповедь умудренной жизненным опытом личности.
Поиски поэтом новых тем, нового содержания сопровождались
также и поисками новых форм, жанров, средств стилистической выразительности.
Одной из них стал жанр лироэпической поэмы. Баратынский
пришел к созданию особого типа романтической поэмы (сюжетно
тяготеющей к стихотворной повести), в которой бытовой план
переплетается с психологическим и социальным. В центре его эпоса
стоят духовно-нравственные проблемы, связанные со стремлением
показать особую сложность, раздвоенность, внутреннюю противоречивость
современного человека и его душевной жизни, тесное переплетение
в нем добра и зла.
Кроме стихотворных сказок Телема и Макар (перевод из Вольтера)
и Переселение душ, а также юношеских Пиров, в тематическом
и жанровом отношениях тяготеющих еще к дружеским посланиям,
перу Баратынского принадлежат три законченные оригинальные
поэмы: Эда (1824—1825), Бал (1825—1828), Наложница
(1829—1830), позднее переименованная в Цыганку. Каждая из
них стала заметной вехой в творческих исканиях поэта.
Становление жанра лирической поэмы в европейской литературе
было связано с романтическим движением, с деятельностью Байрона
прежде всего, а на русской почве — с творчеством Пушкина. В этих
условиях любые попытки в области эпоса неизбежно соотносились
в сознании читателей и критики с пушкинскими поэмами, сравнивались,
сопоставлялись с ними. Сам Баратынский, создавая Эду, поставил
перед собой задачу решить проблему произведения большой
формы по-иному, чем она решалась у Пушкина. В предисловии
к Эде Баратынский счел необходимым специально предупредить
об этом читателя, особо оговаривая, что в противоположность
направлению, избранному Пушкиным, он предпочел идти новою
собственною дорогою.
В пушкинском Кавказском пленнике герой доминирует. Иначе
обстоит дело в поэме Баратынского.
В сюжетном и композиционном отношении герой и героиня
в Эде уравнены. Внимание читателя сосредоточено на самой историн
их взаимоотношений со всеми ее перипетиями.1 Обычная в романтической
поэме любовная коллизия в Эде получает новую интерпретацию.
В основе поэмы история обольщения порочным героем,
наделенным чертами хитрости, коварства, наивной дочери природы.
Бытовое, житейское происшествие используется в поэме как средство
раскрытия философской темы. Гусар в поэме — шалун, повеса, но
он же одновременно — обаятельный злодей, выступающий губителем
невинной Эды. О нем говорится чуть ли не в интонациях будущего
лермонтовского Демона.
Эда Баратынского выделялась авторской установкой на изображение
очень простого, обыденного — в противоположность
необыкновенному, исключительному. Объективно это, конечно, совпадало
с общим движением литературы в сторону реализма, движением,
которое наиболее полно выразил Пушкин с его поэзией
действительности и нагой простоты. Тем не менее, хотя точки
соприкосновения здесь действительно были, основные тенденции в
эпосе Баратынского имели иной характер и смысл' используемое
Баратынским в Эде совершенно простое по своей функции,
эстетическому эффекту, по результатам воздействия на читателя
принципиально ничем не отличалось в сознании автора от того
очень необыкновенного, исключительного, которое характеризовало
традиционную романтическую поэму. По словам самого Баратынского
(в предисловии к Эде), в поэзии две противоположные дороги
приводят почти к той же цели: очень необыкновенное и совершенно
простое, равно поражая ум и равно занимая воображение.2 Простое,
следовательно, призвано поразить читателя в такой же степени,
как и необыкновенное, оно само оказывается отклонением от реальной
действительности — нарочитым, необычным.

На фоне романтических поэм Пушкина Эда резко выделялась
также и своей интонацией, особенностями авторского повествования.
В предисловии к Эде Баратынский особо подчеркнул, что он не
принял лирического тона в своей повести, не осмеливаясь вступить
в состязание с певцом „Кавказского пленника" и „Бахчисарайского
фонтана".3 Баратынский стремится преодолеть субъективнолирический
характер повествования, присущий монологическому
типу поэмы. Отказ от лирического тона в Эде подчеркнут объективным,
внешне нейтральным авторским лицом, скрытым за фигурой
рассказчика.
1 См.: М а н н Ю В. Поэтика русского романтизма М , 1976.
С 192.
2 Изд. 1951. С. 419—420
3 Там же. С. 420.
Пушкин, выделявший в поэзии Баратынского творчески близкие
ему тенденции, особенно восхищался стремлением автора объективировать
в Эде своих героев. Но какое разнообразие! — писал он в
письме к А. Дельвигу 20 февраля 1826 года.— Гусар, Эда и сам поэт,
всякий говорит по-своему.'
Романтизм обогатил литературу искусством воссоздания местного
колорита. Пушкин в своих поэмах вводил изображение Кавказа
и Юга России, картин природы, быта и нравов народов, населявших
эти края. Пушкинскому Кавказу Баратынский, по существу тоже
ссыльный поэт, противопоставляет в своей Эде финский быт и природу
Севера. На эти биографические причины намекал, кстати, и эпиграф
к поэме, относившийся не столько к ее сюжету, сколько к ее
автору: Где привязан — там и пасешься. Подразумевалось, что
ссыльный Баратынский находился в Финляндии не по своей воле.
Конкретность, точность пушкинских описаний в Кавказском
пленнике были столь велики, что, по словам самого поэта, они
напоминали географическую статью или отчет путешественника.2
В поэме же Баратынского описания финской природы не выходят
за рамки обычного местного колорита романтиков. Они в целом
выдержаны в том оссиановском ключе, который был усвоен Баратынским
в его ранней элегии Финляндия.
Хотя многое в Эде оказалось еще недостаточно прояснено,
тенденции, намеченные в ней, в целом были продуктивны, они вели —
в дальнейшем своем развитии — к созданию весьма специфической
разновидности романтического эпоса.3
Еще более решительно новаторство Баратынского проявилось
в поэме Бал, которая была начата также в Финляндии, вскоре после
Эды, а закончена в октябре 1828 года.
Новизна Бала бросалась в глаза: поэт демонстративно обратился
к жизни современного великосветского общества. Здесь,
в большом свете с его ничтожными и мелочными интересами, прозаичностью
существования, развертывается драма героини Баратынского
— княгини Нины, образ которой, нарисованный, по словам
Пушкина, con amore (с любовью), являлся совершенно новым в тогдашней
русской литературе. Это роковая, эмансипированная женщина,
смело нарушающая принятые в свете нормы поведения, его
внешние приличия и условности. Пафос анализа, проникновение
в области, считавшиеся дотоле запретными для поэзии, расширение
1 П у ш к и н. Т. 13. С. 262.
2 Письмо Н И. Гнедичу от 29 апр. 1822. Черновик //Пушкин.
Т. 13. С. 371.
3 Отзвуки Эды можно уловить в Демоне Лермонтова (в ред.
1838 г.): стихи Лишь только ночь своим покровом (и т. д ), сравнение
зимнего пейзажа в горах с замерзшими водопадами.
круга привлекаемых жизненных явлений, тем — всем этим Баратынский
в Бале объективно расчищал почву для развития романа,
намечая пути, в чем-то — пусть косвенно — сходные с теми, что пролагал
на Западе Бальзак (аналогия между Баратынским и Бальзаком
возникла еще у современников поэта.')
Свойственная стихотворному эпосу Баратынского двуплановость,
обнаружившаяся уже в Эде, в гораздо большей степени
дает себя знать в Бале: бытовой, реально-психологический план и
здесь переключается в философский, предельно обобщенный, насыщенный
символикой, высокой патетикой и эмоциональной напряженностью.
Героиня, княгиня Нина, оказывается не столько обычной
светской красавицей, переживающей житейскую драму ревности,
сколько, по определению Белинского, демоническим характером
в женском образе, страшной жрицей страстей,2
Страшись прелестницы опасной,
Не подходи: обведена
Волшебным очерком она;
Кругом ее заразы страстной
Исполнен воздух! Жалок тот.

Кто в сладкий чад его вступает...
То же самое может быть отнесено и к Арсению — он не столько любовник,
то есть бытовая фигура, сколько посланник рока.
В Бале нашла свое воплощение проблема, которая давно
тревожила поэта,— проблема страстей, губительно однобокого развития
человека, опасной разъединенности в нем души и тела.
Княгиня Нина — жертва роковой страсти. Не одухотворенное чувство
любви, возвышающее душу, несущее радость и укрепляющее связи
с людьми, владеет Ниной, но та страсть, которая опустошает
душу, действует подобно разрушительной грозе, оказывается безжалостной
и гибельной для нее самой и окружающих. Тема темной,
неодухотворенной страсти соотносится в Бале с темой фатальности
судьбы, неотвратимости ее власти.
Бал оказался на повороте творческих исканий Баратынского,
совпавшем с общими глубинными изменениями, происходившими
в тогдашней русской поэзии и смысл которых в наибольшей степени
' В книге Г. И. Кенига Очерки русской литературы (Literarische
Bilder aus Russland. Stuttgart und Tubingen, 1837), написанной
по материалам Н. Мельгунова, Баратынский назван русским
Бальзаком в стихах. Сам Мельгунов не во всем соглашался с такой
интерпретацией Баратынского.
2 Белинский. Стихотворения Е. Баратынского // Т. 6. С. 483.
суждено было выразить Пушкину. Между Пушкиным и автором
Бала было немало точек сопряжения (что было, кстати, демонстративно
подчеркнуто самим фактом публикации Бала с Графом
Нулиным под одной обложкой). Но близость не могла скрыть
и принципиальных различий: по основам художественной методологии
Баратынский остался в главном на романтических позициях.
Последнее звено стихотворного эпоса Баратынского — поэма
Цыганка. В определении жанровой природы произведения автор
с самого начала испытывал колебания. С одной стороны, Цыганка
чем-то напоминает роман — это поэма, исполненная движения,
как роман в прозе,1 с другой — это поэма ультраромантическая.2
Совершенно очевидно, что для Баратынского исключительное
значение имел опыт пушкинского Онегина, точки соприкосновения
с которым тотчас были отмечены критикой, обвинившей автора
Цыганки даже в подражании. В герое поэмы Баратынского есть
черты, напоминающие Онегина, но также свойственные грибоедовскому
Чацкому.
С самого начала биография Елецкого строится на ассоциативном
фоне пушкинского романа. Пустое светское времяпрепровождение
героя поэмы сменяется (как и в Евгении Онегине) разочарованием,
чувством недовольства. Вместе с тем, сознательно отталкиваясь от
онегинского типа, поэт одновременно наделяет его чертами, свойственными
скорее грибоедовскому Чацкому.3 Ведь Онегин — герой
петербургского общества, порождение петербургского периода русской
истории. Елецкий же, как и герой грибоедовской комедии,—
москвич, и это имеет существенное значение. Картины Москвы, Кремля,
колокольни Ивана Великого полны многозначительной символики.4
Елецкий не только родился в Москве, но и воскормлен ею.
У него, как и у Чацкого, резкий ум, его речи одушевлены негодованием
против предрассудков света, он, как и грибоедовский герой,
побывал за границей. В отличие от Онегина, бездеятельного, скучающего,
подверженного хандре, Елецкий по-своему энергичен, активен.
Баратынского весьма огорчило, что критика не заметила этого своеобразия
его героя в отличие от онегинского типа. Он писал в статье
1 Письмо к Н. В. Путяте от июня 1831 г. //Изд. 1951. С. 495.
2 Письмо к И. В. Киреевскому от 29 ноября 1829 г. // Там же.
С. 493.
3 См. в этой связи: Пиксанов Н. К. Горе от ума и московские
поэмы Баратынского // Проблемы теории и истории литературы:
Сб. памяти А И. Соколова. М , 1971.
4 См.: Хетсо Гей р. Указ. соч. С. 402—403.
Антикритика: Онегин — человек разочарованный, пресыщенный;
Елецкий — страстный, романтический, Онегин отжил, Елецкий только
начинает жить... Онегин неподвижен, Елецкий действует. Какое же
между ними сходство?'
Елецкий трагически одинок, он несет на себе бремя странной
доли. Разойдясь со светским обществом, он сошелся с цыганкой
Сарой, близкой ему, как кажется, своею судьбой отверженного человека.
Оказалось, однако, что герою времени обрести в любви необразованной
цыганки душевную цельность, преодолеть внутренний
разлад не суждено. Здесь, в этой коллизии, по-своему нашла продолжение
проблема, поставленная Пушкиным еще в Цыганах;
вместе с тем цыганская тема в поэме Баратынского в известной мере
переключена в социальный план, обрела новые краски. На этот
аспект освещения темы впоследствии обратил внимание Н. П. Огарев
в предисловии к сборнику Русская потаенная литература (1861):
Баратынский затронул вопрос ... различия сословий.2
Вместе с тем Елецкий и Вера могут быть осмыслены и как носители
демонического и ангельского начал — в соответствии с романтической
традицией. Высокий философский план поэмы особенно проступает
в сцене маскарада — здесь диалог героев во многих отношениях
предвосхищает лермонтовского Демона.3
Принцип романтической контрастности, разных светотеней,
сцепление низкого и высокого, бытового и символического планов
явственно ощущается в Цыганке. Баратынский часто прибегает
к использованию литературных реминисценций, призванных одновременно
и разорвать привычные связи и представления и ассоциативно
расширить их. В то же время в поэме сказалась недостаточность мотивировок.

Особенно спорной, необязательной воспринималась ее развязка
— случайная смерть героя, невольно отравленного Сарой. По
словам Белинского, отравительное зелье, данное старою цыганкою
бедной Саре, ничем не объясняется и очень похоже на deus ex machina
для трагической развязки во что бы то ни стало.4
В Цыганке, как и в других поэмах Баратынского, сложно соотносятся
между собой категории простого и необыкновенного,
которые, будучи относительными, переходят одна в другую.
1 Изд. 1951. С. 444.
2 О г а р е в Н. П. Избр. произв. М., 1956. Т. 2. С. 474.
3 См -Семенов Л. М. Ю. Лермонтов: Статьи и заметки. М.,
1915. С. 233—235.
4 Стихотворения Е. Баратынского // Б е л и н с к и и. Т. 6. С. 485.
После 14 декабря 1825 года, в условиях, когда, по словам Герцена,
людьми овладело глубокое отчаяние и всеобщее уныние,1 Баратынский
продолжал утверждать высокую нравственную ответственность
поэта, важную роль искусства в поддержании стойкости и бодрости
духа человека, в противодействии разлагающей атмосфере реакции.
Совершим с твердостью наш жизненный подвиг,— призывал Баратынский.—
Дарование есть поручение. Должно исполнить его несмотря
ни на какие препятствия, а главное из них — унылость.2
Баратынский верит в огромную жизненную силу и могущество
искусства, которое утешает нас в печалях жизни Выразить чувство
— значит разрешить его, значит овладеть им. Вот почему самые
мрачные поэты могут сохранить бодрость духа.3 Мысль эта имеет
прямое отношение к самому Баратынскому, объясняя, почему в самых
трудных обстоятельствах, общественных и личных, он как поэт сохранял
дух мужества. Искусство по своей природе — великий врачеватель:
Болящий дух врачует песнопенье... (1832). Настоящий поэт в
понимании Баратынского — не столько шеллингианский жрецсозерцатель,
замкнувшийся в сфере тихих снов, сколько пророк и
наставник, учитель. Прости, наставник и пророк! — восклицает он
в стихотворении К- •" (Не бойся едких осуждений...). К фигуре
поэта-пророка Баратынский вернется и позднее.
Огромное место в поэзии Баратынского этих лет занимает проблема
высокого эстетического идеала, тема гармонии и красоты.
Поэт неоднократно говорит о законах вечной красоты, в душе его
хранится идеал соразмерностей прекрасных (В дни безграничных
увлечений...), он ощущает гармонии таинственную власть (Болящий
дух врачует песнопенье...). Баратынский приходит к идее,
согласно которой эстетическое и этическое неразделимы: он провозглашает
единство любви, добра и красоты. Эстетический идеал
гармонии и красоты сливался с романтической мечтой о прекрасном
мире, противостоящем холодному, прозаическому миру, реакционной
действительности последекабрьских лет. Нередко Баратынский обращается
к многократно воспетой в мировой литературе Италии
(Княгине 3. А. Волконской, Небо Италии, небо Торквата...).
То душа его устремляется в милую страну, овеянную воспоминаниями
детства и юности: Есть милая страна, есть угол на земле
(Запустение). Здесь расцветают любовь, дружба и поэт надеется
обрести вечную, несрочную весну.
1 Герцен А. И. О развитии революционных идей в России //
Поли. собр. соч.: В 30-ти т. М., 1956. Т. 7. С. 214.
2 Письмо к П. А. Плетневу от июля 1831 г. // Изд. 1951. С. 496.
3 Т а м ж е. С. 496.
Гамлетовские раздумья, связанные с коренными проблемами
бытия, наметившиеся еще в ранних медитациях Баратынского, теперь,
на рубеже 20-х и 30-х годов, заметно углубляются, приобретая определенный
философский и натурфилософски* подтекст. Этим прежде
всего характеризуются наиболее значительные философские стихотворения
Баратынского переходных лет — своеобразный цикл о трех
смертях: -Последняя смерть (1827), Смерть (1828), На смерть
Гёте (1832). Тема смерти рассматривается в нем в разных аспектах,
с разных точек зрения: смерть как всеобщий закон природы и мироздания
(Смерть), ее место в судьбах человечества (Последняя
смерть) и отдельного человека (На смерть Гёте).
В истолковании Баратынского смерть отнюдь не просто зловещая,
губительная сила, дщерь тьмы, традиционно изображаемая с косой,
а неизбежный и необходимый элемент бытия. Смерть предстает в качестве
не только разрушительной, чисто отрицательной силы, но и
силы ограничительной, смиряющей чрезмерное буйство бытия —
одностороннее и бесконтрольное развитие стихийных начал жизни.
Это она, смерть, дочь верховного Эфира, укрощает ураган, ставит
пределы растительному миру, человеческим страстям, выступая как
олицетворение самой необходимости, как естественная регулирующая,
защитная реакция природы, как носительница меры. Баратынский
здесь своеобразно продолжил батюшковскую традицию (Без
смерти жизнь не жизнь: и что она? Сосуд...). Однако позиция Баратынского
более сложна и трагична, чем позиция Батюшкова. Ведь
стихотворение Баратынского Смерть завершается формулой, весьма
далекой от однозначного вывода:
Недоуменье, принужденье —
Условье смутных наших дней,
Ты всех загадок разрешенье,
Ты разрешенье всех цепей.

Не только к природе подходил Баратынский с мерой гармонии,
соразмерностей прекрасных. Перед ним вставал также идеал
гармонического человека. Наиболее отчетливо выразил он его в стихотворении
На смерть Гёте (1832). Белинский писал, что в стихах
Баратынского о Гёте заключается высший идеал человеческой жизни
и все, что можно сказать о жизни внутреннего человека.1
Итак, идеал не только творца, художника, но и человека:
универсализм, всеохватность постижения тайн истории и природы,
мира:
Погас! Но ничто не оставлено им
Под солнцем живых без привета;
1 Стихотворения М. Лермонтова //Белинский. Т. 4. С. 488.
На всё отозвался он сердцем своим,
Что просит у сердца ответа;
Крылатою мыслью он мир облетел,
В одном беспредельном нашел он предел.
Баратынский видел, однако, что реальная действительность
с ее неустроенностью разрушает гармоническую цельность человека,
порождает раздробленность, приводит к одностороннему развитию
в нем одних качеств, страстей в ущерб другим. Баратынский скорбит
о том, что железный век, нарушая естественную гармонию, равновесие
сил в человеке, порождает, в частности, и однобокое, а потому
и гибельное развитие в нем интеллекта за счет чувства, гипертрофию
умственной природы в ущерб телесной, чувственной. В этом
Баратынский усматривал даже одну из возможных причин вырождения,
грядущей гибели человечества. Тема эта, затронутая мельком
еще в юношеском стихотворении Н. И. Гнедичу (Еще не породив
прямого просвещенья, Избыток породил бездейственную лень), была
развернута с поразительной силой в стихотворении Последняя
смерть, перекликающемся в некоторых отношениях со стихотворениями
Байрона Сон и Мрак.
Стихотворение Баратынского — попытка заглянуть в будущее
человечества, представить путь его развития: от яркого расцвета материальных
и духовных сил и благ — к вырождению и гибели. Перед
мысленным взором поэта предстает последняя судьба всего живого.
Существовала устойчивая традиция литературных и философских
утопий, рисовавших золотой век будущего расцвета и благоденствия
человечества. Под влиянием астрономических и разного рода геологических
теорий начали появляться и предсказания иного рода —
гибели человечества в результате, например, космической катастрофы
(Тьма Байрона, Потоп А. де Виньи, Два дня в жизни земного
шара В. Ф. Одоевского). Глубочайшее своеобразие пророческого
видения Баратынского в том, что в нем поэт рисует картину
возможного грядущего одряхления и гибели человечества не как результат
внешнего космического катаклизма, но как следствие внутренних
причин — нарушения гармонии между умственным и телесным
началами в человеке, крайне однобокого его развития.
Вначале перед, взором поэта предстает дивный век торжества
могучего разума, блистательной победы человека над стихиями:
это он создал на морях искусственные острова (Уж он морей мятежные
пучины На островах искусственных селил), изобрел летательные
аппараты, покоряющие воздушное пространство (Уж рассекал небесные
равнины По прихоти им вымышленных крил), научился
управлять погодой, получать обильные урожаи и т. д. (Исчезнули
бесплодные года, Оратаи по воле призывали Ветра, дожди, жары и
холода, И верною сторицей воздавали Посевы им...). Поэт не в силах
сдержать восторга перед такими достижениями: Вот разума великолепный
пир! Но вслед за дивным веком наступает иная эпоха —
обнаруживается катастрофический результат развития одной лишь
умственной природы человека в ущерб телесной, горькое похмелье
подобной однобокости: Но по земле с трудом они ступали, И браки
их бесплодны пребывали. Заканчивается стихотворение необыкновенно
щемящей нотой, печальной картиной пустынной земли, лишенной
людей; взошедшее солнце лишь острее подчеркивает ее осиротелость:
По-прежнему животворя природу,
На небосклон светило дня взошло,
Но на земле ничто его восходу
Произнести привета не могло.
Один туман над ней, синея, вился
И жертвою чистительной дымился.
Стихотворение Баратынского прозвучало как скорбное предупреждение
человечеству о грозящей ему опасности. Предупреждение
это, однако, не было понято современниками — для этого не
пришло еще время. Должно было пройти немало десятилетий, чтобы
тревога поэта стала по-настоящему актуальной и такой понятной...

Тема раздробленности человека, односторонности его развития,
тревожившая не только одного Баратынского,1 объективно отражала
реальный исторический процесс, который вызывался наступлением
буржуазных отношений, враждебных гармоническому развитию
личности. В плену этой односторонности оказывался порой и сам
поэт при всей его тяге к гармонии. Баратынский не делает различия
между законами, направляющими развитие природы и человечества;
история общества оказалась поэтому схематизированной,
в нем не осталось места для социального развития. Слепая сила
природы — смерть — открывает каждый раз начало новому циклу,
новому кругообороту. Подобный круговорот природы и исторической
1 Многие мысли фантазии Последняя смерть удивительно
перекликаются, например, с раздумьями В. Ф. Одоевского, который
в набросках к утопии Петербургские письма (4338-й год) писал:
Человечество достигает того сознания, что природный организм
человека неспособен к тем отправлениям, которых требует умственное
развитие. — человечество в своем общем составе занемогает
предсмертною болезнью (Одоевский В. Ф. Романтические повести.
Л., 1929. С. 387).
жизни, лишенный реального прогресса, поступательного движения,
невольно вызывает у Баратынского скорбную мысль о тягостном
однообразии бытия, о некоей дурной бесконечности. О, бессмысленная
вечность! — восклицает поэт в Недоноске (1835). Через некоторое
время он вновь необычайно выразительно формулирует эту
мысль:
На что вы, дни! Юдольный мир явленья
Свои не изменит!
Все ведомы, и только повторенья
Грядущее сулит.
Односторонность исторической философии Баратынского была
вскрыта Белинским, который в своей статье о поэте особо останавливается,
в частности, на принципиальном различии между исторической
жизнью человеческого общества, движущегося по пути прогресса,
и процессом развития природы, имеющим характер кругооборота. Но
в своей полемической увлеченности Белинский прошел мимо того,
что составило огромную силу поэта,— его тяготение к гармонии в сочетании
с художественной интуицией, которые позволили ему, намного
опередив свой век, провидеть оборотную сторону научно-технического
прогресса, те грозные, глобальные опасности, которые он таит и которые
с такой очевидностью обнаружились сейчас (экологические
проблемы, однобокость интеллектуализма, ослабление человеческих
связей и т. п.).
Среди философско-исторических проблем, приобретших особую
остроту после 1825 года, одной из наиболее значительных была
проблема соотношения свободной воли человека и необходимости.
Сама жизнь обнаружила несостоятельность как рационалистических
теорий, так и романтической веры во всемогущество индивидуальной
героики. Все сильнее пробивает себе дорогу идея детерминированности
истории, закономерности ее развития. Прямым откликом на полемику
вокруг проблемы соотношения свободной воли человека
и необходимости явилось стихотворение К чему невольнику мечтания
свободы?.. (1832). Построенное в обычной для Баратынского форме
спора голосов, отражающего диалектику авторской мысли, стихотворение
это с несомненностью свидетельствует, что толкование идеи
необходимости в духе проповеди смирения и покорности вызывало
внутреннее сопротивление поэта. В ответ на аргументы сторонников
отречения человека от своих страстей, воли, желаний и призывы к
смирению как якобы необходимому условию счастья, подкрепляемые
ссылками на примеры из жизни природы (реки текут в указанных
брегах, небесные светила движутся назначенным путем, даже ветер,
традиционный символ свободы, неволен, и закон его летучему
дыханью положен), следует резкое возражение:
Безумец! Не она ль, не вышняя ли воля
Дарует страсти нам? И не ее ли глас
В их гласе слышим мы?
Так же, как в ранних произведениях Истина и Две доли,
противоречие и здесь не снимается. Трагически звучит диссонирующий
аккорд, которым завершается стихотворение:
О, тягостна для нас
Жизнь, в сердце бьющая могучею ватною
И в грани узкие втесненная судьбою.

8

Никогда еще страстность философских раздумий, атмосфера
интеллектуализма, высокой духовности не достигали у Баратынского
такого напряжения, такой поразительной силы, как в книге Сумерки,
опубликованной в 1842 году. Именно в Сумерках — гениальной
сюите философской лирики — наиболее полно раскрылись мощь
и глубина поэзии Баратынского.1
За стихами Сумерек стоял опыт истории, слышалось холодное
дыхание железного века, образ которого не случайно становится
главным в книге. Железный век — это не только век-торгаш
с его властью денег и прозаичностью отношений, но одновременно
и обобщенное выражение давящей атмосферы реакционных сил
николаевского царствования.
Обстановка промежуточной, кризисной эпохи с ее общей
неустойчивостью, неясностью перспектив порождала сумеречные
настроения — то тревожное состояние, когда наступает страшное
проясненье мысли, когда поэт видит свет, другим не откровенный,
а в его до предела обостренном сознании с жестокой беспощадностью
обнажается правда без покрова. О таком состоянии писал Баратынский
еще в Последней смерти:
Есть бытие; но именем каким
Его назвать? Нн сон оно, ни бденье:
Меж них оно, и в человеке им
С безумием граничит разуменье.
См : А л ь м и И. Л. Сборник Сумерки Е. А. Баратынского
как лирическое единство // Вопросы литературы: Метод. Стиль.
Поэтика. Вып. 8. Владимир, 1973.
Подобное состояние было знакомо и Пушкину (ср. в Страннике:
Я оком стал глядеть болезненно-отверстым; в Медном
всаднике: Прояснились в нем страшно мысли); но особенно —
раннему Лермонтову, который неоднократно писал о сумерках
души, о страшном полусвете: Есть время — леденеет быстрый ум;
Есть сумерки души... (1831-го июня 11 дня). На этой же почве
вырастали и Сумерки Баратынского — Сны зимней ночи, как
хотел первоначально назвать свою книгу поэт.
В год появления книги Баратынского была написана статья
Герцена По поводу одной драмы, начинавшаяся словами: Отличительная
черта нашей эпохи есть grubeln.' Мы не хотим шага сделать,
не выразумев его, мы беспрестанно останавливаемся, как Гамлет,
и думаем, думаем... Это болезнь промежуточных эпох.2 В Сумерках
Баратынского эта болезнь новой эпохи также не могла не найти
своего отражения. Но отразилась она глубоко своеобразно: вне
традиционного самопознанья с его изощренным психологизмом,
рефлектированием, самоанализом — всего того, что стало характерным
для нового поколения русской интеллигенции и было, в общем,
чуждым пушкинскому времени. В Сумерках нет психологизма.
Баратынский возвел личную грусть до общего, философского значения,
сделался элегическим поэтом современного человечества
(Н. Мельгунов) .3 Баратынский осуществил здесь свой давнишний
принцип — он пришел к созданию книги идей, где каждый единичный
факт максимально обобщается, переключается в высокий план
дирико-философских раздумий. Печать своеобразного симфонизма
лежит на этой книге с ее максимализмом образов, грандиозностью
развертывающихся картин, преобладающим трагическим восприятием
мира.
Трагедийность Сумерек — это не просто пессимизм. Корни
ее не в случайных, сугубо личных переживаниях поэта, а в истории,
в железном веке, шаги которого наполняют эту книгу ощущением
огромной тревоги.
Стихотворения, составившие Сумерки, создавались в период
с 1834—1835 по 1841 год. Характеризуя обстановку этих лет, Герцен
писал: Поэзия, проза, искусство и история показали нам образование
развитие этой нелепой среды, этих оскорбительных нравов, этой
уродливой власти, но никто не указал выхода.4 Неприятие действи1
Раздумывать (нем.).
2 Г е р ц е н А. И. Поли. собр. соч.: В 30-ти т М., 1954. Т. 2. С. 49.
Цит. по: Куп ре я нова Е. Н. Баратынский тридцатых
годов //Баратынский Е. А. Поли. собр. стихотворений. Л.,
1936. Т. I. С. 101 (Б-ка поэта, БС).
4 О развитии революционных идей в России //Герцен А. И.
Поли. собр. соч. М., 1956. Т. 7. С. 230
тельности и ощущение отсутствия выхода характеризует также
и книгу Сумерки.
Главная тема поздней лирики поэта, отмечает Л. Я. Гинзбург,—
трагическое самосознание человека, отторгнутого от общих ценностей.

В этом социальный смысл проблематики позднего Баратынского,
ее историческая конкретность, поскольку за нею стояла судьба сломленного
поколения.1
Далекий от вызревавших в недрах общества прогрессивных
демократических сил, автор Сумерек защищает завоевания передовой
дворянской культуры от захлестывающей ее стихии буржуазного
мещанства, продолжая сохранять — пусть в неявной форме —
связи с вольнолюбивыми настроениями отошедшей декабристской
эпохи. Не случайно, конечно, Сумерки открываются посвящением
Князю Петру Андреевичу Вяземскому — звезде разрозненной плеяды.
Для понимания позиции Баратынского посвящение это имеет
принципиальное значение: поэт демонстративно подчеркивает свою
связь с пушкинским окружением, свою верность памяти декабристского
поколения. К ним обращена его мысль:
Ищу я вас, гляжу: что с вами?
Куда вы брошены судьбами,
Вы, озарявшие меня
И дружбы кроткими лучами,
И светом высшего огня?
Свет высшего огня, свет славного прошлого продолжает озарять
и в новых условиях сумеречную музу поэта.
Судьбы поэзии, искусства, духовной культуры в целом в условиях
надвигающегося железного века, несущего разрыв гармонических
связей,— такова стержневая тема, которая проходит через наиболее
значительные, опорные произведения книги Сумерки. Возникнув
в первом же стихотворении Последний поэт, она затем усложняется,
варьируется, обрастает все новыми и новыми мотивами
(Приметы, Недоносок, Бокал, Ахилл, Толпе тревожный
день приветен...), затем снова постепенно суживается (Что
за звуки..., Всё мысль да мысль! Художник бедный слова...,
Скульптор) и после предфинальной Осени, в которой как бы
кратко повторяются главные мотивы всего цикла, завершается Рифмой,
возвращающей читателя, но уже на иной основе, к исходной
теме. Поэт проводит читателя через тернии сомнений, колебаний,
раздумий, через весь трудный путь познания — от Последнего
поэта к Рифме,— стихотворений, выполняющих роль композиционного
обрамления.
Гинзбург Л. О лирике С 81—82.
Подобное построение книги стало возможным потому, что проблема
искусства, поэзии имеет для Баратынского всеобъемлющее
значение, она вбирает и своеобразно преломляет актуальнейшие
антитезы современности: поэзия и проза, идеал и действительность,
художник и общество. Этот расширительный и глубоко проблемный
характер книги определяется уже в самом начале ее, в стихотворении
Последний поэт, являющемся в известном отношении
ключевым для всего сборника.
Век шествует путем своим железным;
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.
Стихотворение это — страстный отклик поэта на тему, подсказанную
всем ходом русской жизни, в которую все ощутимее вторгались
буржуазные отношения, несшие с собой власть чистогана, дух торгашества,
корыстолюбия. Тема эта, затронутая Баратынским еще в
юношеском послании Богдановичу (Торговой логики смышленый
приговор), стала одной из наиболее значительных в литературе
и публицистике этих лет, в том числе в творчестве ведущих писателей
эпохи (Пушкина, Гоголя). Самый образ железного века, идущего
на смену золотому, получает широкое распространение. К нему
обращаются и Пушкин (Наш век торгаш; в сей век железный Без
денег и свободы нет,— писал он в Разговоре книгопродавца с поэтом),
и Дельвиг (в идиллии Конец золотого века), и П. А. Вяземский
(в стихотворении Три века поэтов). Но, пожалуй, ни у кого
из русских поэтов того времени тема эта не получила столь философски
значительного и беспощадно трагического освещения, как в названном
стихотворении Баратынского. В Последнем поэте Баратынский
отразил одну из важных сторон исторического процесса:
буржуазный, промышленный век действительно нес с собой сугубую
прозаичность отношений, холодный расчет, меркантильность — все то,
что противоречило высоким духовным устремлениям, он оказывался
в этом смысле действительно враждебным поэзии жизни. Все это Баратынский
передал в своих стихах с необычайной художественной
зоркостью, языком точным и сильным. Он говорит об увлечении одним
насущным и полезным, о роскоши и богатстве, прикрывающих
внешней позолотой, словно мишурой, прозаичность и наготу человеческих
отношений.

Какие чудные, гармонические стихи' — восклицал Белинский
по поводу стихотворения Последний поэт". Но, соглашаясь с Баратынским,
что дух меркантильности уже чересчур овладел" веком,
что он слишком низко поклоняется златому тельцу, Белинский
вместе с тем решительно выступил против общей философско-исторической
концепции поэта, его попыток односторонне абсолютизировать
наблюдаемые факты. Если наступление железного века воспринимается
Баратынским как величайшая трагедия, то Белинский, напротив,
рассматривает его с точки зрения поступательного движения человечества,
прогресса, лишь как один из этапов на пути к будущему.
И все же в пылу полемики Белинский сам впал в односторонность.
Сосредоточив внимание на ложных идеях стихотворения, он не
почувствовал актуальности предупреждений поэта о грозных
опасностях, подстерегающих человечество.
Последний поэт в чем-то перекликается со стихотворением
Последняя смерть. Уже само определение последний, вынесенное
в их заголовки, настраивает на тревожный, роковой исход.
В обоих стихотворениях к такому исходу ведет фабульное их построение.
И хотя в одном из них события переносятся в будущее, развертываясь
как видение, своеобразная утопия, а в другом —
проецируются на условное прошлое, мир Эллады, золотого века,
оба проникнуты болью и тревогой за судьбы человечества, оба предупреждают
о грозящей опасности вырождения и гибели: в Последней
смерти физическая гибель наступает в результате крайне
однобокого развития умственной природы; в Последнем поэте
гибель поэзии, духовности является результатом чрезмерного распространения
промышленных забот, меркантильности, утилитаризма.
Действительность, лишенная поэзии, духовности, сама превращается
в безжизненный скелет.1
Художественный мир Последнего поэта строится не только на
контрастном противопоставлении современности древней Элладе, но
одновременно на их сопряжении, переплетении. Судьбы поэзии
извечно трагичны. Об этом свидетельствует как участь Сафо, древнегреческой
поэтессы, бросившейся со скалы Левкада в море из-за
неразделенной любви, так и современного последнего поэта.
Исключительно существенна в художественной структуре стихотворения
многозначительная тема моря, морской стихии, наделенной
свободой, не подвластной человеку, мифологический образ извечной
полноты жизни, любви, поэзии, красоты, не случайно освященный
образами Афродиты и Аполлона. Вот почему гибель последнего
поэта, исчезновение поэзии, любви, духовности, превращающее
1 См : X е т с о Г е и р. Указ. соч. С. 465
существование в холодный безжизненный скелет, вызывает в человеческой
душе смущение и тоску, внутреннее беспокойство,
исходящее от волн моря, влекущего тайнами романтического инобытия
и надежды:
Но в смущение приводит
Человека вал морской,
И от шумных вод отходит
Он с тоскующей душой!
Такая концовка говорит не только об утрате духовных ценностей, но
и о другом — о таящемся где-то в глубинах души неистребимом стремлении
человека к ним, о его извечной тоске по этим ценностям,
о вечном море, символизирующем продуцирующую, творящую силу
жизни, ее обновления.
Сознание неумолимой власти истории и ее законов приводит
автора Сумерек к выводу: возврат к идеализированному, патриархальному
прошлому невозможен; с наивными иллюзиями не считается
история, шествующая путем своим железным Это относится и к
простодушному поэту, чье отвлеченное, мечтательное искусство оказывается
несостоятельным перед лицом новых задач. Наивный поэт —
мечтатель, питомец Аполлона, идеализирующий дни незнанья,
желающий вопреки всему сохранить поэзии ребяческие сны,
стремящийся найти некую немую глушь, с тем чтобы уйти от общества
или создать в своем воображении отъединенный мир, в котором
хранит свои мечты, свой бесполезный дар,— исторически обречен.
Скрыться от истории нельзя:
Стопы свои он в мыслях направляет
В немую глушь, в безлюдный край; но свет
Уж праздного вертепа не являет,
И на земле уединенья нет!
Даже в Элладе (Греции), этом первобытном рае муз, все неузнаваемо
изменилось: Но не слышно лиры звуки В первобытном рае
муз!
Эта неотвратимость поступи истории передается в стихотворении
всей его художественной структурой, самой ритмической организацией.

Пятистолный ямб с самого начала подчеркивает ее торжественную
размеренность: Век шествует путем своим железным
(примечателен глагол шествует,— не просто идет, но — торжественно,
возвышенно, размеренно). Стихотворение написано с оглядкой
на структуру античной трагедии: основные строфы, выполненные
пятистопным ямбом, чередуются с хореическими строфами, которые
звучат аналогично хору. Внутренний драматизм и напряжение усугубляются
в стихотворении столкновением двух голосов: чем легче,
чем подвижней наивный голос простодушного поэта (И зачем не
предадимся Снам улыбчивым своим?), тем резче сменой ритма
оттеняется контрастный голос толпы, поклонников Урании холодной:
Суровый смех ему ответом...
Обнажая в Последнем поэте разрыв между толпой, занятой
насущным и полезным, и мечтательным поэтом с его бесполезным
даром, Баратынский далек от прямолинейной идеализации последнего
и огульного осуждения толпы. Он видит слабость и самого поэта,
и его искусства. Ведь поэт этот простодушный, наивный, витающий
в мире грез, призывающий предаться снам улыбчивым,
верить откровеньям сострадательных небес. Такой художник несостоятелен
перед новым веком; характер самого искусства неизбежно
должен измениться. Белинский в этой связи заметил: Впрочем, поэт
говорит не о поэзии, но о ребяческих снах поэзии, а это — другое
дело!1
Тема поэта и толпы получила новый поворот и дальнейшее развитие
в стихотворении Толпе тревожный день приветен, но страшна...
(1839). Баратынский раскрывает здесь чрезвычайно усложнившийся
характер отношений поэта и толпы: обнаруживается, что у каждой
из сторон есть своя относительная правда. При этом указанная тема
переплетается неразделимо с романтической антитезой дня и ночи.
Толпа прозаична и деловита, она погрязла в заботах юдольных,
ее пугает мир таинственных романтических видений, мечты, грез.
Напротив, поэта больше пугают не близкие ему таинственные ночные
видения, но виденья дня — мир прозаических повседневных забот,
мелочных людских сует. Баратынский предупреждает поэта о необходимости
являть подлинное душевное мужество не в столкновении
с ночной стихией, но именно во встрече с прозой повседневности.
Необычный поворот традиционной темы поэта и толпы дан Баратынским
в стихотворении Что за звуки? Мимоходом... (1841).
Написанное в один год с лермонтовским Пророком, оно перекликается
с ним характеристикой толпы, здесь уже — злобной черни,
издевающейся над поэтом — старцем нищим и слепым. Отношение
автора к черни несомненно резко отрицательно. Его симпатии явно
на стороне певца. И все же, размышляя над отчуждением между
старцем, наделенным подлинным поэтическим чувством, и слушателями,
требующими овладения формой искусства, выучкой (Но
1 Стихотворения Е. Баратынского // Б е л и н с к и и. Т. 6. С. 467.
искусство... Старцев старее оно), Баратынский взывал: Опрокинь
же свой треножник! Ты избранник, не художник!
За темой трагического разрыва между поэтом и толпой (в разных
ее вариантах), художником и действительностью стоял личный
опыт Баратынского. Сам поэт все больше и больше тяготился своим
общественным и литературным одиночеством, отсутствием связи с
живой почвой, широкой читательской аудиторией. Противоречивое,
неустойчивое состояние духа поэта нашло отражение и в стихотворении
Недоносок (1835).
В центре стихотворения — метафорический образ существа, олицетворяющего
духовное начало (Я из племени духов). Перед
нами,— замечает И. Л. Альми,— не человек в маске, в роли духа,
но действительно особое существо, чье бытие определено сочетанием
парадоксальных качеств — слабости и бессмертия.1 Обычно романтики
стремились всячески продемонстрировать и прославить безграничные
возможности, яркую мощь субъективного человеческого духа
(герои Байрона, Демон Лермонтова и др.). Баратынский же,
напротив, создает образ Недоноска, отличающегося своеобразной
ущербностью, обнаруживающего слабость и бессилие духа. Человеческий
дух — тот самый, о котором столь много мнили романтики,—
оказывается у Баратынского „мал" и „плох",— пишет И. М. Семенко.2
Он остро ощущает безмерные муки одиночества, боль и скорбь,
вызванные обреченностью на вечные колебания между небом и землей.
Промежуточность, сознание бессилия тяготят и мучают Недоноска,
мечущегося между ними. Он весь — во власти летучих вихрей,
не будучи в состоянии как-то противостоять им, проявить свою собственную
волю. Жалкий, бесконечно слабый, безутешный, он сам
нуждается в ласке, защите.

Если в Недоноске перед нами — страдания существа, олицетворяющего
собой духовное начало человека, то в стихотворении На
что вы, дни! Юдольный мир явленья... (1840) представлен иной,
не менее трагический вариант утраты человеком гармонического
единства духовной и телесной природы, рокового разрыва между
ними,— такого, при котором тело оказывается лишенным духовности;
выясняется, что такое существование не менее тягостно и трагично,
чем существование Недоноска.
За всеми этими стихотворениями, по-своему отразившими горестный,
трагический опыт последекабрьского сломленного поколения,
очутившегося на историческом перепутье, стоял и личный опыт
' Альми И. Л. Метод и стиль лирики Е. А. Баратынского//
Рус. литература. 1968, № 1. С. 106.
2СеменкоИ. М. Поэты пушкинской поры. М., 1970. С. 257.
поэта, неоднократно задумывавшегося над вопросом: где пути преодоления
тягостного состояния духовного бессилия и одиночества?
Еще в декабре 1832 года Баратынский писал П. А. Вяземскому:
Время поэзии индивидуальной прошло, другой еще не созрело '
А в письме к И. В. Киреевскому в том же году: Для создания новой
поэзии... недоставало новых сердечных увлечений, просвещенного
фанатизма. Усматривая пример подобной поэзии в гражданской лирике
О. Барбье, Баратынский тут же оговаривался: Но вряд ли он
найдет в нас отзыв. Поэзия веры не для нас.2
Баратынский сознает, что только живая вера, просвещенный
фанатизм, то есть гражданский энтузиазм, может дать поэту необходимую
для большого активного искусства идейную и моральную
силу. В стихотворении Ахилл он сравнивает поэта — бойца духовного,
сына купели новых дней— с древнегреческим героем —
воплощением богатырской силы, делая при этом глубоко примечательный
вывод: И одной пятой своею Невредим ты, если ею На живую
веру стал!
Не обретя такой живой веры, Баратынский, однако, до конца
сохранил свою оппозиционность. В самый разгар николаевской реакции
он продолжает находить опору в воспоминаниях о вольнолюбивой
поре своей молодости. Чем ярче были эти воспоминания, тем резче
оттенялось трагическое одиночество и душевная скорбь поэта в настоящем.
На этом контрастном сопоставлении строится стихотворение
Бокал (1835), в котором заново возникает тема юношеских
Пиров. Полный влагой искрометной бокал напоминает поэту
сердцу милые преданья. Но тогда, в прошлом, поэт имел возможность
встречаться на пирах с братьей шумной, теперь же перед
ним — увы! — бокал уединенья.
Тема немотствующей пустыни, отсутствия живой среды,
аудитории, внимающей поэту,— тема пушкинского Эхо (Тебе ж
нет отзыва) — проходит через Сумерки и примыкающие к ним
стихотворения. Соответственно этому приобретают особую значительность
и смысловую емкость образы сеятеля и жатвы, которые
становятся опорными в ряде произведений Баратынского. На них
и связанных с ними ассоциациях основано одно из центральных
произведений книги — Осень (1836—-1837). Большое, в шестнадцать
строф, оно вобрало в себя многие из мотивов предшествующего
творчества поэта. Стихотворение это построено на соотнесении двух
планов — реального и метафорического: досужий селянин, ора1
Изд. 1951. С. 521.
2 Письмо от 29 июня (?) 1832 г. // Там же. С. 520.
тай, сбирающий осенью свой урожай, плод годовых трудов,
и поэт — оратай жизненного поля, вступивший в осень дней с надеждой
собрать жатву дорогую в зернах дум. За осенью природы,—
писал С. П. Шевырев,— рисует поэт осень человечества, нам
современную, время разочарований, жатву мечтаний.1
Эта метафорическая двуплановость резко выделяет его на фоне
предшественников и современников, в том числе — Пушкина. Выделяет,
впрочем, не только философской символикой и смысловой
емкостью, но и глубиной и беспредельностью переполняющих его
скорбных раздумий.
Пушкинская Осень, воссоздающая картины времен года во
всей их реальности, неповторимости, пронизана ощущением неотвратимого
обновления жизни, обновления души самого поэта, расцвета
его сил. Совсем другую философско-поэтическую и метафорическую
интерпретацию образов сеятеля и жатвы дал в стихотворении Осень
Баратынский. Обращаясь к вступающему в осень дней оратаю
жизненного поля, Баратынский вопрошает:
Ты так же ли, как земледел, богат?

И ты, как он, с надеждой сеял;
И ты, как он, о дальнем дне наград
Сны позлащенные лелеял...
Увы, надежды поэта-сеятеля оказались обманутыми, тщетными:
он — лишь бесплодных дебрей созерцатель, в удел ему достался
лишь дар опыта, мертвящий душу хлад. Это был опыт не только
личный, но и исторический. Душа поэта переполнена огромной невыразимой
болью; в глубинах его сердца — с трудом сдерживаемый
вопль тоски великой.
Но, может быть, страшнее самого опыта,— пишет И. М. Семенко,—
оказывается то, что его нельзя сообщить,2— люди неконтактны,
взаимно далеки и одиноки — подобно падающим в космических
просторах звездам.
Особенно трагичен финал стихотворения, который писался под
непосредственным впечатлением вести о гибели Пушкина, явившейся
для Баратынского наглядным подтверждением горестной участи поэта
-в условиях николаевской России.
Для верного понимания Сумерек чрезвычайно важно учитывать
эстетическую функцию трагического в этой книге, ее подлинный смысл.
В стихотворении Осень Баратынский писал: Иль, отряхнув видения
' Шевырев С. П. Перечень Наблюдателя // Моск. наблюдатель.
1837, июнь, кн. 1. С. 321.
2СеменкоИ. М. Поэты пушкинской поры. С. 272.
земли Порывом скорби животворной... Почему так многозначительно
охарактеризована им эта скорбь: животворная?*
В том-то и дело, что безмерная (сверх меры) скорбь по законам
трагедии, трагической диалектики, становится скорбью очищающей,
укрепляющей душу человека. Ведь трагедия — это всегда предельное
напряжение противоборствующих сил. Принцип трагедии — борьба.
На этом принципе и строятся стихи Баратынского: Я клятвы
дал, но дал их выше сил (Признание); Мужайся, не слабей душою
Перед заботою земною (Толпе тревожный день приветен...); Свой
подвиг ты свершила прежде тела, Безумная душа! (На что вы,
дни!..). Трагическое в искусстве осуществляет функцию катарсиса —
нравственного потрясения и очищения. Сгущая, предельно концентрируя
силу трагической эмоции в образе, художник высвобождает
и просветляет себя, а следовательно и читателя. Об этой функции
поэзии неоднократно писал Баратынский: Болящий дух врачует
песнопенье... Душа певца, согласно излитая, Разрешена от всех своих
скорбей (Болящий дух врачует песнопенье..). В скорби его поэзии
заключен не банальный пессимизм: она выполняет всеобщую
функцию просветления, духовного очищения. Отсюда — мотив
животворной скорби, пройдя через которую человек обновляется
душевно, эмоционально, обретает духовную крепость, обретает надежду.
Тема жатвы, о которой мечтает Баратынский, его представление
о взаимоотношениях между поэтом и читателями выражены
наиболее полно в стихотворении Рифма, не случайно завершающем
собой сборник Сумерки. Здесь дан идеал поэта — вождя,
оратора, трибуна, управляющего народным мнением. Такой поэт пел
среди валов народа, он ощущал живое сочувствие широкой аудитории,
и потому Свободным и широким метром, Как жатва, зыблемая
ветром, Его гармония текла. По сравнению с этим идеалом, воссозданным
на материале античности (самое начало стихотворения —
Когда на играх Олимпийских — удивительно перекликается не
только со стихотворением К. Н. Батюшкова К творцу „Истории Государства
Российского , но и — по своей интонации — с тютчевским
Цицероном), особенно остро ощущает Баратынский отсутствие
живого человеческого отклика поэту в современном мире, средь
гробового хлада света:
1 См. в этой связи: ФризманЛ. Г. Творческий путь Баратынского.
М , 1966. С. 122—124. О катарсической функции трагического
в поэзии Баратынского см.: Рассадин Ст. Возвращение Баратынского//Вопросы
литературы. 1970. № 7. С. 102; Кож и нов В.
Книга о русской лирической поэзии. М., 1978. С. 100; Хетсо Гей р.
Указ. соч. С. 459 и др.
А нынче кто у наших лир
Их дружелюбной тайны просит?
Кого за нами в горний мир
Опальный голос их уносит'
Меж нас не ведает поэт,
Его полет высок иль нет!
Подобная ситуация, обрекающая поэта на горечь одиночества,
пагубна для его творческого дара, ибо лишает его возможности
поверять свой глагол живым, непосредственным читательским откликом.

Поэт невольно оказывается в положении одновременно
судьи и подсудимого. И все же в стихотворении явно звучит тема
надежды — не случайно оно завершается многозначительным образом
рифмы, радующей поэта, подобно библейскому голубю,
несущему с родного брега живую ветвь...

9

Художественный мир Сумерек, полный диссонансов, словно
просвечивается образами и мотивами иного плана. Чем сильнее разлад
и дисгармония окружающего мира, чем острее душевная боль,
вызванная им, тем неотразимей свет идеала соразмерностей
прекрасных, к которому устремлен поэт. С этим тяготением к идеалу
связана одна весьма существенная особенность образного строя Сумерек.
По существу весь сборник пронизан античными ассоциациями,
придающими ему строгий классический облик, резко выделяющий
его на фоне тогдашней романтической поэзии 30-х годов. Задача
поэта — не конкретно-историческое воспроизведение картин древности.
Образы и ассоциации античного мира служат у Баратынского
утверждению высокого эстетического идеала, возвышающегося среди
хаоса и трагического разлада современной ему действительности
Сложность и своеобразие общественно-литературной позиции
позднего Баратынского (все усиливающийся разлад с современностью
и неясность перспектив) нашли свое отражение в самом характере
образной и стилистической системы, претерпевших значительные
изменения по сравнению с юношеским творчеством, характеризовавшимся
еще ощутимым влиянием традиций карамзинизма. Резко усилилась
общая метафоризация поэзии Баратынского. Пересечение
двух планов: прямого и переносного, слом привычных ассоциаций
и связей, усложненность синтаксических оборотов, употребление
необычных лексических форм, преимущественно с архаической окраской,—
таковы основные черты своеобразного индививидуального
стиля позднего Баратынского. Тенденция к высокой философской
символике, к насыщению образов зыбкими, смутными, до конца не
определяемыми ассоциациями наметилась в творчестве Баратынского
еще с середины 20-х годов. В Сумерках она резко усиливается.
Через творчество позднего Баратынского проходят, варьируясь,
неоднократно повторяющиеся образы и понятия, полные многозначных
ассоциаций: буря, звезда, пир, бокал, жатва, но особенно
настойчиво — тема золотых снов: Душевных снов, высоких снов
призыв (Последняя смерть); Минувшее минуло сном летучим
(Запустение); И зачем не предадимся снам улыбчивым своим
(Последний поэт); И свободны сны мои (Бокал); Веселый
сон минутных летних нег (Осень). Образы эти, рассеянные
по всему творчеству поэта, в сконцентрированном виде находятся
в стихотворении Осень — одном из наиболее характерных с точки
зрения поэтической системы позднего Баратынского. В нем мы
находим и звезду (Звезда небес в бездонность утечет), и пир (Проси,
сажай гостей своих за пир, Затейливый, замысловатый),
и бурю (И пенится, и ходит океан), и жатву (И спеет жатва дорогая),
и многочисленные варианты снов (Сны позлащенные лелеял,
благовестящим снам Доверясь чувством обновленным).
Хотя поздняя лирика Баратынского основана преимущественно
на смысловых ассоциациях, на неожиданных поворотах мысли, в ней
рассеяны также отдельные, необычайно яркие, зримые, конкретночувственные
образы: Хрустела под ногой замерзлая трава (Запустение),
И красен круглый лист осины, и с шумом жернова
Ожившей мельницы крутятся (Осень).
В позднем творчестве Баратынский особенно часто обращается
к ораторской, патетической интонации, его стих звучит необычайно
торжественно, величественно. Фразы, а нередко и целые строфы
строятся как сложные синтаксические периоды, подобно могучим
словесным глыбам, требующим от читателя определенных усилий
(Осень). Преодолевая стилистическую сглаженность, Баратынский
ориентируется на необычный, затрудненный язык, в котором в органическом
единстве причудливо сочетаются разнообразные элементы.
Поэт широко пользуется славянизмами (днесь, стогны, град,
врата) или словами с архаическим оттенком. Часто Баратынский
прибегает к сложным эпитетам, придающим речи торжественный
характер (золотоверхий, златочешуйчатый, бурнопогодный,
душемутительный). Но, может быть, наибольшее своеобразие стилистической
системы позднего Баратынского заключается (как это
отмечено, в частности, Е. Н Купреяновой) ' в удивительно смелом
1 См : К у п р е я н о в а Е. Н. Е. А. Баратынский // Б а р а т ы нс
к и и Е А Поли. собр. стихотворений Л , 1957. С. 39 (Б-ка поэта,
БС).

сочетании высокой патетики с сугубо прозаическими, казалось бы
самыми обыденными словами и выражениями, которые используются
в непривычном смысловом и стилистическом значении; будучи
включенными в особый поэтический лексикон, они теряют свою бытовую
окраску, свою обыденность. В контексте стихов Баратынского
естественными оказываются и ухо мира, и вой... падения звезды,
и лысина бессилья, и ощупай возмущенный мрак, и многое другое.
Все эти и подобные им образы, появление которых стало возможным
в связи с особым пониманием Баратынским соотношения между
простым и необыкновенным, неизменно воспринимаются читателем
в высоком трагическом ключе.
Хотя высокий трагический пафос, смелая метафоризация слога
и общая синтаксическая усложненность составляют наиболее характерные
черты Сумерек, ими далеко не исчерпывается стилистическая
структура книги. Наряду с такими стихотворениями, как Осень,
где названные особенности проявились наиболее обнаженно, в Сумерки
вошли и произведения строгого антологического стиля, слышатся
здесь также отзвуки одических или, напротив, бытовых,
разговорных интонаций. Все это, однако, не приводит к стилистическому
разнобою — в отмеченном качестве нашла свое выражение
соответствующая содержанию книги ее эмоциональная и стилистическая
полифония.
Не находя отзыва в настоящем, поэт все чаще обращается
мыслью к будущему.
В написанном вскоре же после опубликования Сумерек
стихотворении На посев леса символическая картина зимы получает
уже другой смысл и толкование: Уж та зима главу мою сребрит, Что
греет сев для будущего мира. Пусть его трагедийная лира не понята
современниками, плоды, взращенные поэтом, не исчезнут. С верой
в торжество жизни, в грядущую жатву засевает он зародыши елей,
дубов и сосен. Как и в пушкинском стихотворении ...Вновь я посетил...,
образы сосен заключают и здесь идею неодолимого потока
жизни, обращенного в будущее. Для Баратынского они — могучие
и сумрачные дети его скорбной поэзии.
Постепенно, вместе с усилением общественного подъема, взгляд
Баратынского на жизнь, его мироощущение становятся более светлыми,
особенно под влиянием заграничного путешествия, предпринятого
в 1843 году, и встреч с русской эмиграцией на Западе, в том
числе с друзьями Герцена — Н. М. Сатиным, Н. П. Огаревым,
Н. И. Сазоновым и другими
В одном из писем от конца декабря 1843 года он писал из Парижа
друзьям, выражая веру в Россию и ее будущее: Поздравляю
вас с будущим, ибо у нас его больше, чем где-либо; поздравляю вас
с нашими степями, ибо это простор, который ничем не заменят здешние
науки; поздравляю вас с нашей зимой, ибо она бодра и блистательна
и красноречием мороза зовет нас к движению лучше здешних
ораторов; поздравляю вас с тем, что мы в самом деле моложе
12-ю днями других народов и посему переживет" их, может быть,
12-ю столетиями.1
Таким светлым, бодрым настроением проникнуто и замечательное
стихотворение Пироскаф, написанное на пути в Италию и оказавшееся
волею судьбы последним (наряду со стихотворением Дядькеитальянцу)
в творчестве поэта. В Пироскафе, кажется, и следа не
осталось от скорбного надрыва, характерного для Сумерек.
Сердце поэта широко открыто навстречу безбрежной дали океана.
Морская стихия здесь уже лишена злобы, ненависти, как то было в
ранней Буре. Здесь, напротив, она полна грозной ласки: Пеною
здравия брызжет мне вал А пироскаф, детище человеческого разума,
создание его научного гения, гармонично сливается с природой.
Никогда еще прежде у Баратынского сама музыка стиха не
звучала так мажорно, открыто, светло, как в Пироскафе, стихотворении,
исполненном предощущения предстоящей встречи поэта с земным
Элизием — краем райского блаженства:
Нужды нет, близко ль, далеко ль до брега!
В сердце к нему приготовлена нега.
Вижу Фетиду; мне жребий благой
Емлет она из лазоревой урны:
Завтра увижу я башни Ливурны,
Завтра увижу Элизий земной!
Элизий, увы, обернулся в биографии Баратынского смертью: он
внезапно скончался в Неаполе 29 июня (11 июля) 1844 года; тело
его было перевезено в Россию и погребено в Петербурге на кладбище
Александро-Невской лавры.

СТИХОТВОРЕНИЯ
Творчество Баратынского, большого и чуткого художника, одного
из создателей философской лирики, оказывало и продолжает оказывать
заметное влияние на развитие отечественной поэзии. Пушкин,
Лермонтов, Тютчев, Блок, Брюсов, Ахматова, Мандельштам, Заболоцкий
— каждый из них так или иначе учитывал литературный
опыт Баратынского — поэта, чье наследие, бесспорно, составляет одну
из важных и значительных страниц русской литературы.
\И. М. Гойбин\
Изд. 1951. С. 533.1
Взгляните: свежестью младой
И в осень лет она пленяет,
И у нее летун седой
Ланитных роз не похищает;
Сам побежденный красотой,
Глядит — и путь не продолжает!
Вчера ненастливая ночь
Меня застала у Лилеты.
Остаться ль мне, идти ли прочь,
Меж нами долго шли советы.
Но, в чашу светлого вина
Налив с улыбкою лукавой,
Послушай,— молвила она,—
Вино советник самый здравый.
Я пил; на что ж решился я
Благим внушеньем полной чаши?
Побрел по слякоти, друзья,
И до зари сидел у Паши.
1818 или 1819
3. К АЛИНЕ
5. ЭПИГРАММА
Тебя я некогда любил,
И ты любить не запрещала;
Но я дитя в то время был,
Ты в утро дней едва вступала.
Тогда любим я был тобой,
И в дни невинности беспечной
Алине с детской простотой
Я клятву дал уж в страсти вечной.
Тебя ль, Алина, вижу вновь?
Твой голос стал еще приятней;
Сильнее взор волнует кровь;
Улыбка, ласки сердцу внятней;
Блестящих на груди лилей
Все прелести соединились,
И чувства прежние живей
В душе моей возобновились.
Алина! чрез двенадцать лет,
Всё тот же сердцем, ныне снова
Я повторяю свой обет.
Ужель не скажешь ты полслова?
Прелестный друг! чему ни быть,
Обет сей будет свято чтимым.
Ах! я могу еще любить,
Хотя не льщусь уж быть любимым.
(1819}
4. ЛЮБОВЬ И ДРУЖБА
(В альбом)
Любовь и дружбу различают,
Но как же различить хотят?
Их приобресть равно желают,
Лишь нам скрывать одну велят.
Пустая мысль! Обман напрасный!
Бывает дружба нежной, страстной,
Стесняет сердце, движет кровь,
И хоть таит свой огнь опасный,
Но с девушкой она прекрасной
Всегда похожа на любовь.
(1819}
Дамон! ты начал — продолжай,
Кропай экспромты на досуге;
Возьмись за гений свой: пиши, черти, марай;
У пола нежного в бессменной будь услуге;
Наполни вздохами растерзанную грудь;
Ни вкусу не давай, ни разуму потачки —
И в награждение любимцем куклы будь
Или соперником собачки.

(1819}
6. ПРОЩАНЬЕ
Простите, милые досуги
Разгульной юности моей,
Любви и радости подруги,
Простите! Вяну в утро дней!
Не мне стезею потаенной,
В ночь молчаливую, тишком,
Младую деву под плащом
Вести в альков уединенный.
Бежит изменница любовь!
Светильник дней моих бледнеет,
Ее дыханье не согреет
Мою хладеющую кровь.
Следы печалей, изнуренья
Приметит в страждущем она.
Не смейтесь, девы наслажденья,
И ваша скроется весна,
И вам пленять недолго взоры
Младою пышной красотой;
За что ж в болезни роковой
Я слышу горькие укоры?
Я прежде бодр и весел был,
Зачем печального бежите?
Подруги милые! вздохните:
Он сколько мог любви служил.
(1819}
7. К КРЕНИЦЫНУ
Товарищ радостей младых,
Которые для нас безвременно увяли,
Я свиделся с тобой! В объятиях твоих
Мне дни минувшие, как смутный сон, предстали!
О милый! я с тобой когда-то счастлив был!
Где время прежнее, где прежние мечтанья?
И живость детских чувств и сладость упованья?
Всё хладный опыт истребил.
Узнал ли друга ты? Болезни и печали
Его состарили во цвете юных лет;
Уж много слабостей, тебе знакомых, нет,
Уж многие мечты ему чужими стали!
Рассудок тверже и верней,
Поступки, разговор скромнее;
Он осторожней стал, быть может, стал умнее,
Но, верно, счастием теперь стократ бедней.
Не подражай ему! Иди своей тропою!
Живи для радости, для дружбы, для любви!
Цветок нашел — скорей сорви!
Цветы прелестны лишь весною!
Когда рассеянно, с унынием внимать
Я буду снам твоим о будущем, о счастье,
Когда в мечтах твоих не буду принимать,
Как прежде, пылкое, сердечное участье,
Не сетуй на меня, о друге пожалей:
Всё можно возвратить — мечтанья невозвратны!
Так! были некогда и мне они приятны,
Но быстро скрылись от очей!
Я легковерен был: надежда, наслажденье
Меня с улыбкою манили в темну даль,
Я встретить радость мнил — нашел одну печаль,
И сердцу милое исчезло заблужденье.
Но для чего грустить? Мой друг еще со мной!
Я не всего лишен судьбой ожесточенной1
О дружба нежная! останься неизменной!
Пусть будет прочее мечтой!
(1819)
Тебя ль изобразить и ты ль изобразима?
Вчера задумчива, я помню, ты была,
Сегодня ветрена, забавна, весела,
Понятна сердцу ты, уму непостижима.
Не все ль противности в характере твоем?
В тебе чувствительность с холодностью совместна,
Непостоянна ты во всем,
И постоянно ты прелестна.
(1819), 1823—1824
9. ДЕЛЬВИГУ
Так, любезный мой Гораций,
Так, хоть рад, хотя не рад,
Но теперь я муз и граций
Променял на вахтпарад;
Сыну милому Венеры,
Рощам Пафоса, Цитеры,
Приуныв, прости сказал;
Гордый лавр и мирт веселый
Кивер воина тяжелый
На главе моей измял.

Строю нет в забытой лире,
Хладно день за днем идет,
И теперь меня в мундире
Гений мой не узнает!
Мне ли думать о куплетах?
За свирель... а тут беды!
Марс затянутый, в штиблетах
Обегает уж ряды,
Кличет ратников по-свойски...
О судьбы переворот!
Твой поэт летит геройски
Вместо Пинда — на развод.
Вам, свободные пииты,
Петь, любить; меня же вряд
Иль камены, иль хариты
В карауле навестят.
Вольный баловень забавы,
Ты, которому дают
Говорливые дубравы
Поэтический приют,
Для кого в долине злачной,
Извиваясь, ключ прозрачный
Вдохновительно журчит,
Ты, кого зовут к свирели
Соловья живые трели,
Пой, любимец аонид!
В тихой, сладостной кручине
Слушать буду голос твой,
Как внимают на чужбине
Языку страны родной.
1819, (1826}
10. ОТРЫВКИ ИЗ ПОЭМЫ ВОСПОМИНАНИЯ
Посланница небес, бессмертных дар счастливый,
Подруга тихая печали молчаливой,
О память! ты одна беседуешь со мной,
Ты возвращаешь мне отъятое судьбой;
Тобою счастия мгновенья легкокрылы,
Давно протекшие, в мечтах мне снова милы.
Еще в забвении дышу отрадой их;
Люблю, задумавшись, минувших дней моих
Воспоминать мечты, надежды, наслажденья,
Минуты радости, минуты огорченья.
Не раз, волшебною взлелеянный мечтой,
Я в ночь безмолвную беседовал с тобой;
И, в дни счастливые на час перенесенный,
Дремал утешенный и с жизнью примиренный.
Так, всем обязан я твоим приветным снам.
Тебя я петь хочу; дай жизнь моим струнам,
Цевнице вторь моей; твой голос сердцу внятен,
И резвой радости, и грусти он приятен.
Ах! кто о прежних днях порой не вспоминал?
Кто жизнь печальную мечтой не украшал?
Смотрите: вот старик седой, изнеможенный,
На ветхих костылях, под ношей лет согбенный,
Он с жизнью сопряжен страданием одним;
Уже могилы дверь отверста перед ним,
Но он живет еще! Он помнит дни златые!
Он помнит резвости и радости младые!
С товарищем седым, за чашей круговой,
Мечтает о былом и вновь цветет душой;
Светлеет взор его, весельем дух пылает,
И руку друга он с восторгом пожимает.
Наскучив странствием и жизни суетою,
Усталый труженик под кровлею родною
Вкушает сладостный бездействия покой;
Благодарит богов за мирный угол свой;
Забытый от людей, блажит уединенье,
Где от забот мирских нашел отдохновенье;
Но любит вспоминать он были прежних лет,
И море бурное, и столь же бурный свет,
Мечтанья юности, восторги сладострастья,
Обманы радости и ветреного счастья;
Милее кажется ему родная сень,
Покой отраднее, приятней рощи тень,
Уединенная роскошнее природа,
И тихо шепчет он: Всего милей свобода!
О дети памяти! О Фебовы сыны!

Певцы бессмертные! Кому одолжены
Вы силой творческой небесных вдохновений?
— Отзыву прежних чувств и прежних впечатлений.
Они неопытный развить умели ум,
Зажгли, питали в нем, хранили пламень дум.
Образовала вас природа — не искусство:
Так чувство выражать одно лишь может чувство.
Когда вы кистию волшебною своей
Порывы бурные, волнение страстей
Прелестно, пламенно и верно выражали,
Вы отголоску их в самих себе внимали.
Ах, скольких стоит слез бессмертия венец!
Но всё покоится в безмолвии ночном,
И вежды томные сомкнулись тихим сном.
Воспоминания небесный, светлый гений
К нам ниспускается на крыльях сновидений.
В пленительных мечтах, одушевленных им,
И к играм и к трудам обычным мы спешим:
Пастух берет свирель, владелец — багряницу,
Художник — кисть свою, поэт — свою цевницу,
Потомок рыцарей, взлелеянный войной,
Сверкающим мечом махает над главой.
Доколе памяти животворящий свет
Еще не озарил туманной бездны лет,
Текли в безвестности века и поколенья;
Всё было жертвою безгласного забвенья:
Дела великие не славились молвой,
Под камнем гробовым незнаем тлел герой.
Преданья свет блеснул — и камни глас прияли,
Века минувшие из тьмы своей восстали;
Народы поздние урокам внемлют их,
Как гласу мудрому наставников седых.
Рассказы дивные! Волшебные картины!
Свободный, гордый Рим! Блестящие Афины!
Великолепный ряд триумфов и честей!
С каким волнением внимал я с юных дней
Бессмертным повестям Плутарха, Фукидида!
Я персов поражал с дружиной Леонида;
С отцом Виргинии отмщением пылал,
Казалось, грудь мою пронзил его кинжал;
И, подданный царя, защитник верный трона,
В восторге трепетал при имени Катона.
Но любопытный ум в одной ли тьме преданий
Найдет источники уроков и познаний?
Нет; всё вокруг меня гласит о прежних днях.
Блуждая странником в незнаемых краях,
Я всюду шествую, минувшим окруженный.
Я вопрошаю прах дряхлеющей вселенной:
И грады, и поля, и сей безмолвный ряд
Рукою времени набросанных громад.
Событий прежних лет свидетель молчаливый,
Со мной беседует их прах красноречивый.
Здесь отвечают мне оракулы времен:
Смотрите — видите ль, дымится Карфаген!
Полнеба Африки пожарами пылает!
С протяжным грохотом Пальмира упадает!
Как волны дымные бегущих облаков,
Мелькают предо мной события веков.
Печать минувшего повсюду мною зрима...
Поля Авзонии! Державный пепел Рима!
Глашатаи чудес и славы прежних лет!
С благословеньем вас приветствует поэт.
Смотрите, как века, незримо пролетая,
Твердыни древние и горы подавляя,
Бросая гроб на гроб, свергая храм на храм,
Остатки гордые являют Рима нам.
Великолепные, бессмертные громады!
Вот здесь висящих рек шумели водопады,
Вот здесь входили в Рим когорты плебеян,
Обремененные богатством дальних стран;
Чертогов, портиков везде я зрю обломки,
Где начертал резец римлян деянья громки.
Не смела времени разрушить их рука,
И возлегли на них усталые века.

Всё, всё вещает здесь уму, воображенью.
Внимайте времени немому поученью!
Познайте тления незыблемый закон!
Из-под развалин сих вещает глухо он:
Всё гибнет, всё падет — и грады, и державы...
О колыбель наук, величия и славы!
Отчизна светлая героев и богов!
Святая Греция! Теперь толпы рабов
Блуждают на брегах божественной Эллады;
Ко храму ветхому Дианы иль Паллады
Шалаш пристроил свой ленивый рыболов!
Ты б не узнал, Солон, страну своих отцов:
Под чуждым скипетром главой она поникла;
Никто не слышит там о подвигах Перикла;
Всё губит, всё мертвит невежества ярем.
Но неужель для нас язык развалин нем?
Нет, нет, лишь понимать умейте их молчанье —
И новый мир для вас создаст воспоминанье.
Счастлив, счастлив и тот, кому дано судьбою
От странствий отдохнуть под кровлею родною,
Увидеть милую, священную страну,
Где жизни он провел прекрасную весну,
Провел невинное, безоблачное детство.
О край моих отцов! О мирное наследство!
Всегда присутственны вы в памяти моей:
И в берегах крутых сверкающий ручей,
И светлые луга, и темные дубравы,
И сельских жителей приветливые нравы.
Приятно вспоминать младенческие дни...
Когда, едва вздохнув для жизни неизвестной,
Я с тихой радостью взглянул на мир прелестный,—
С каким восторгом я природу обнимал!
Как свет прекрасен был! Увы! тогда не знал
Я буйственных страстей в беспечности невинной:
Дитя, взлелеянный природою пустынной,
Ее одну лишь зрел, внимал одной лишь ей;
Сиянье солнечных, торжественных лучей
Веселье тихое мне в сердце проливало;
Оно с природою в ненастье унывало;
Не знал я радостей, не знал я мук других,
За мигом не умел другой предвидеть миг;
Я слишком счастлив был спокойствием незнанья;
Блаженства чуждые и чуждые страданья,
Часы невидимо мелькали надо мной...
О, суждено ли мне увидеть край родной,
Друзей оставленных, друзей всегда любимых,
И сердцем отдохнуть в тени дерев родимых?..
Там счастье я найду в отрадной тишине.
Не нужны почести, не нужно злато мне;
Отдайте прадедов мне скромную обитель.
Забытый от людей, дубрав безвестных житель,
Не позавидую надменным богачам;
Нет, нет, за тщетный блеск я счастья не отдам;
Не стану жертвовать фортуне своевольной.
Спокойный совестью, судьбой своей довольный,
И песни нежные, и мирный фимиам
Я буду посвящать отеческим богам.
Так, перешедши жизнь незнаемой тропою,
Свой подвиг совершив, усталою главою
Склонюсь я наконец ко смертному одру;
Для дружбы, для любви, для памяти умру;
И всё умрет со мной! Но вы, любимцы Феба,
Вы, вместе с жизнию принявшие от неба
И дум возвышенных и сладких песней дар!
Враждующей судьбы не страшен вам удар:
Свой век опередив, заране слышит гений
Рукоплескания грядущих поколений.

1819

11

Тебе на память в книге сей
Стихи пишу я с думой смутной.
Увы! в обители твоей
Я, может статься, гость минутный!

С изнемогающей душой,
На неизвестную разлуку
Не раз трепещущей рукой
Друзьям своим сжимал я руку.
Ты помнишь милую страну,
Где жизнь и радость мы узнали,
Где зрели первую весну,
Где первой страстию пылали?
Покинул я предел родной!
Так и с тобою, друг мой милый,
Здесь проведу я день-другой,
И — как узнать? — в стране чужой
Окончу я мой век унылый;
А ты прибудешь в дом отцов,
А ты узришь поля родные
И прошлых счастливых годов
Вспомянешь были золотые.
Но где товарищ, где поэт,
Тобой с младенчества любимый?
Он совершил судьбы завет,
Судьбы, враждебной с юных лет
И до конца непримиримой!
Когда ж стихи мои найдешь,
Где складу нет, но чувство живо,
Глаза потупишь молчаливо...
И тихо лист перевернешь.
1819, (1826)
**

12

Итак, мой милый, не шутя,
Сказав прости домашней неге,
Ты, ус мечтательный крутя,
На шибко скачущей телеге
От нас, увы! далеко прочь,
О нас, увы! не сожалея,
Летишь курьером день и ночь
Туда, туда, к шатрам Арея!
Итак, в мундире щегольском
Ты скоро станешь в ратном строе
Меж удальцами удальцом!
О милый мой! Согласен в том:
Завидно счастие такое!
Не приобщуся невпопад
Я к мудрецам, чрез меру важным
Иди! Воинственный наряд
Приличен юношам отважным.
Люблю я бранные шатры,
Люблю беспечность полковую,
Люблю красивые смотры,
Люблю тревогу боевую,
Люблю я храбрых, воин мой,
Люблю их видеть, в битве шумной
Летящих в пламень роковой
Толпой веселой и безумной!
Священный долг за ними вслед
Тебя зовет, любовник брани;
Ступай, служи богине бед,
И к ней трепещущие длани
С мольбой подымет твой поэт.
1819, (1826)

13

Он близок, близок, день свиданья,
Тебя, мой друг, увижу я!
Скажи: восторгом ожиданья
Что ж не трепещет грудь моя?
Не мне роптать, но дни печали,
Быть может, поздно миновали:
С тоской на радость я гляжу,
Не для меня ее сиянье,
И я напрасно упованье
В больной душе моей бужу.
Судьбы ласкающей улыбкой
Я наслаждаюсь не вполне:
Всё мнится, счастлив я ошибкой
И не к лицу веселье мне.

1819, (1826)

14

Поэт Писцов в стихах тяжеловат,
Но я люблю незлобного собрата:
Ей-ей! не он пред светом виноват,
А перед ним природа виновата.
1819, (1826)

15

Незнаю? Милая Незнаю!
Краса пленительна твоя:
Незнаю я предпочитаю
Всем тем, которых знаю я.
(1820)

16

Расстались мы; на миг очарованьем,
На краткий миг была мне жизнь моя,
Словам любви внимать не буду я,
Не буду я дышать любви дыханьем!
Я всё имел, лишился вдруг всего;
Лишь начал сон... исчезло сновиденье!
Одно теперь унылое смущенье
Осталось мне от счастья моего.
(1820), (1826)
17. К"РЫЛО)ВУ
Любви веселый проповедник,
Всегда любезный говорун,
Глубокомысленный шалун,
Назона правнук и наследник!
Дана на время юность нам;
До рокового новоселья
Пожить не худо для веселья.
Товарищ милый, по рукам!
Наука счастья нам знакома,
Часы летят! Скорей зови
Богиню милую любви!
Скорее ветреного Мома!
Альков уютный приготовь!
Наполни чаши золотые!
Изменят скоро дни младые,
Изменит скоро нам любовь!
Летящий миг лови украдкой —
И Гея, Вакх еще с тобой!
Еще полна, друг милый мой,
Пред нами чаша жизни сладкой;
Но смерть, быть может, сей же час
Ее с насмешкой опрокинет —
И мигом в сердце кровь остынет,
И дом подземный скроет нас!
1—15 января 1820

18

Где ты, беспечный друг? Где ты, о Дельвиг мой,
Товарищ радостей минувших,
Товарищ ясных дней, недавно надо мной
Мечтой веселою мелькнувших?
Ужель душе твоей так скоро чуждым стал
Друг отлученный, друг далекий,
На финских берегах между пустынных скал
Бродящий с грустью одинокой?
Где ты, о Дельвиг мой! Ужель минувших дней
ю Лишь мне чувствительна утрата,
Ужель не ищешь ты в кругу своих друзей
Судьбой отторженного брата?
Ты помнишь ли те дни, когда рука с рукой,
Пылая жаждой сладострастья,
Мы жизни вверились и общею тропой
Помчались за мечтою счастья?
Что в славе? Что в молве? На время жизнь дана! -
За полной чашей мы твердили
И весело в струях блестящего вина
20 Забвенье сладостное пили.
И вот сгустилась ночь — и всё в глубоком сне,
Лишь дышит влажная прохлада;
На стогнах тишина! Сияют при луне
Дворцы и башни Петрограда.

К знакомцу доброму стучится Купидон —
Пусть дремлет труженик усталый!
Проснися, юноша, отвергни,— шепчет он,—
Покой бесчувственный и вялый.
Взгляни! Ты видишь ли: покинув ложе сна,
зо Перед окном, полуодета,
Томленья страстного в душе своей полна,
Счастливца ждет моя Лилета?
Толпа безумная! Напрасно ропщешь ты!
Блажен, кто легкою рукою
Весной умел срывать весенние цветы
И в мире жил с самим собою;
Кто без уныния глубоко жизнь постиг
И, равнодушием богатый,
За царство не отдаст покоя сладкий миг
40 И наслажденья миг крылатый!
Давно румяный Феб прогнал ночную тень,
Давно проснулися заботы,
А баловня забав еще покоит лень
На ложе неги и дремоты.
И Лила спит еще; любовию горят
Младые свежие ланиты,
И, мнится, поцелуй сквозь тонкий сон манят
Ее уста полуоткрыты.
И где ж брега Невы? Где чаш веселый стук?
so Забыт друзьями друг заочный,
Исчезли радости, как в вихре слабый звук,
Как блеск зарницы полуночной!
И я, певец утех, пою утрату их,
И вкруг меня скалы суровы,
И воды чуждые шумят у ног моих,
И на ногах моих оковы.
10—15 января 1820, (1826}
19. К КЮХЕЛЬБЕКЕРУ
Прости, поэт! Судьбина вновь
Мне посох странника вручила,
Но к музам чистая любовь
Уж нас навек соединила!
Прости! Бог весть когда опять,
Желанный друг в гостях у друга,
Я счастье буду воспевать
И негу праздного досуга!
О милый мой! Всё в дар тебе —
И грусть, и сладость упованья!
Молись невидимой судьбе:
Она приближит час свиданья.
И я, с пустынных финских гор,
В отчизне бранного Одена,
К ней возведу молящий взор,
Упав смиренно на колена.
Строга ль богиня будет к нам,
Пошлет ли весть соединенья?
Пускай пред ней сольются там
Друзей согласные моленья!
18 января 1820
20. ПОДРАЖАНИЕ ЛАФАРУ
Свободу дав тоске моей,
Уединенный, я недавно
О наслажденьях прежних дней
Жалел и плакал своенравно.
Всё обмануло,— думал я,—
Чем сердце пламенное жило,
Что восхищало, что томило,
Что было цветом бытия!
Наставлен истиной угрюмой,
Отныне с праздною душой
Живых восторгов легкий рой
Я заменю холодной думой
И сердца мертвой тишиной!
Тогда с улыбкою коварной
Предстал внезапно Купидон.
О чем вздыхаешь,— молвил он,—
О чем грустишь, неблагодарный?
Забудь печальные мечты:
Я вечно юн и я с тобою!

Воскреснуть сердцем можешь ты;
Не веришь мне? Взгляни на Хлою!
15 марта 1820
21. ВЕСНА
(Элегия)
Мечты волшебные, вы скрылись от очей!
Сбылися времени угрозы!
Хладеет в сердце жизнь, и юности моей
Поблекли утренние розы!
Благоуханный май воскреснул на лугах,
И пробудилась Филомела,
И Флора милая на радужных крылах
К нам обновленная слетела.
Вотще! Не для меня долины и леса
Одушевились красотою
И светлой радостью сияют небеса!
Я вяну,— вянет всё со мною!
О, где вы, призраки невозвратимых лет,
Богатство жизни — вера в счастье?
Где ты, младого дня пленительный рассвет?
Где ты, живое сладострастье?
В дыхании весны всё жизнь младую пьет
И негу тайного желанья!
Всё дышит радостью и, мнится, с кем-то ждет
Обетованного свиданья!
Лишь я как будто чужд природе и весне:
Часы крылатые мелькают;
Но радости принесть они не могут мне
И, мнится, мимо пролетают.
1—20 марта 1820
22. ФИНЛЯНДИЯ
В свои расселины вы приняли певца,
Граниты финские, граниты вековые,
Земли ледяного венца
Богатыри сторожевые.
Он с лирой между вас. Поклон его, поклон
Громадам, миру современным;
Подобно им, да будет он
Во все годины неизменным!
Как всё вокруг меня пленяет чудно взор!
ю Там необъятными водами
Слилося море с небесами;
Тут с каменной горы к нему дремучий бор
Сошел тяжелыми стопами,
Сошел — и смотрится в зерцале гладких вод!
Уж поздно, день погас, но ясен неба свод;
На скалы финские без мрака ночь нисходит,
И только что себе в убор
Алмазных звезд ненужный хор
На небосклон она выводит!
2о Так вот отечество Одиновых детей,
Грозы народов отдаленных!
Так это колыбель их беспокойных дней,
Разбоям громким посвященных!
Умолк призывный щит, не слышен скальда глас,
Воспламененный дуб угас,
Развеял буйный ветр торжественные клики;
Сыны не ведают о подвигах отцов;
И в дольном прахе их богов
Лежат низверженные лики!
зо И всё вокруг меня в глубокой тишине!
О вы, носившие от брега к брегу бои,
Куда вы скрылися, полночные герои?
Ваш след исчез в родной стране.
Вы ль, на скалы ее вперив скорбящи очи,
Плывете в облаках туманною толпой?
Вы ль? Дайте мне ответ, услышьте голос мой,
Зовущий к вам среди молчанья ночи.
Сыны могучие сих грозных вечных скал!
Как отделились вы от каменной отчизны?
40 Зачем печальны вы? Зачем я прочитал
На лицах сумрачных улыбку укоризны?
И вы сокрылися в обители теней!
И ваши имена не пощадило время!

Что ж наши подвиги, что ж слава наших дней,
Что наше ветреное племя?
О, всё своей чредой исчезнет в бездне лет!
Для всех один закон — закон уничтоженья,
Во всем мне слышится таинственный привет
Обетованного забвенья!
so Но я, в безвестности, для жизни жизнь любя,
Я, беззаботливый душою,
Вострепещу ль перед судьбою?
Не вечный для времен, я вечен для себя:
Не одному ль воображенью
Гроза их что-то говорит?
Мгновенье мне принадлежит,
Как я принадлежу мгновенью!
Что нужды для былых иль будущих племен?
Я не для них бренчу незвонкими струнами;
во Я, невнимаемый, довольно награжден
За звуки звуками, а за мечты мечтами.
Март — первая половина апреля 1820 (1826)
23. ФИНСКИМ КРАСАВИЦАМ
(Мадригал)
Так, ваш язык еще мне нов,
Но взоры милых сердцу внятны
И звуки незнакомых слов
Давно душе моей понятны.
Я не умел еще любить —
Опасны сердцу ваши взгляды!
И сын Фрегеи, может быть,
Сильнее будет сына Лады!
Март — первая половина апреля 1820

24

Поверь, мой милый друг, страданье нужно нам;
Не испытав его, нельзя понять и счастья:
Живой источник сладострастья
Дарован в нем его сынам.
Одни ли радости отрадны и прелестны?
Одно ль веселье веселит?
Бездейственность души счастливцев тяготит;
Им силы жизни неизвестны.
Не нам завидовать ленивым чувствам их:
Что в дружбе ветреной, в любви однообразной
И в ощущениях слепых
Души рассеянной и праздной?
Счастливцы мнимые, способны ль вы понять
Участья нежного сердечную услугу?
Способны ль чувствовать, как сладко поверять
Печаль души своей внимательному другу?
Способны ль чувствовать, как дорог верный друг?
Но кто постигнут роком гневным,
Чью душу тяготит мучительный недуг,
Тот дорожит врачом душевным.
Что, что дает любовь веселым шалунам?
Забаву легкую, минутное забвенье;
В ней благо лучшее дано богами нам
И нужд живейших утоленье!
Как будет сладко, милый мой,
Поверить нежности чувствительной подруги —
Скажу ль? — все раны, все недуги,
Всё расслабление души твоей больной,
Забыв и свет, и рок суровый,
Желанья смутные в одно желанье слить
И на устах ее, в ее дыханье пить
Целебный воздух жизни новой!
Хвала всевидящим богам!
Пусть мнимым счастием для света мы убоги,
Счастливцы нас бедней, и праведные боги
Им дали чувственность, а чувство дали нам.

1820

25

Когда неопытен я был,
У красоты самолюбивой,
Мечтатель слишком прихотливый,
Я за любовь любви молил;
Я трепетал в тоске желанья
У ног волшебниц молодых,
Но тщетно взор во взорах их
Искал ответа и узнанья!

Огонь утих в моей крови;
Покинув службу Купидона,
Я променял сады любви
На верх бесплодный Геликона.
Но светлый мир уныл и пуст,
Когда душе ничто не мило:
Руки пожатье заменило
Мне поцелуй прекрасных уст.
1820 или 1821
26. ЛАГЕРЬ
Рассеивает грусть пиров веселый шум.
Вчера, за чашей круговою,
Средь братьев полковых, в ней утопив мой ум,
Хотел воскреснуть я душою.
Туман полуночный на холмы возлегал;
Шатры над озером дремали,
Лишь мы не знали сна — и пенистый бокал
С весельем буйным осушали.
Но что же? Вне себя я тщетно жить хотел:
Вино и Вакха мы хвалили,
Но я безрадостно с друзьями радость пел —
Восторги их мне чужды были.
Того не приобресть, что сердцем не дано.
Рок злобный к нам ревниво злобен:
Одну печаль свою, уныние одно
Унылый чувствовать способен!
(1821)

27

Я возвращуся к вам, поля моих отцов,
Дубравы мирные, священный сердцу кров!
Я возвращуся к вам, домашние иконы!
Пускай другие чтут приличия законы;
Пускай другие чтут ревнивый суд невежд;
Свободный наконец от суетных надежд,
От беспокойных снов, от ветреных желаний,
Испив безвременно всю чашу испытаний,
Не призрак счастия, но счастье нужно мне.
ш Усталый труженик, спешу к родной стране
Заснуть желанным сном под кровлею родимой.
О дом отеческий' О край, всегда любимый!
Родные небеса! Незвучный голос мой
В стихах задумчивых вас пел в стране чужой,
Вы мне повеете спокойствием и счастьем.
Как в пристани пловец, испытанный ненастьем,
С улыбкой слушает, над бездною воссев,
И бури грозный свист, и волн мятежный рев,
Так, небо не моля о почестях и злате,
20 Спокойный домосед, в моей безвестной хате,
Укрывшись от толпы взыскательных судей,
В кругу друзей своих, в кругу семьи своей,
Я буду издали глядеть на бури света.
Нет, нет, не отменю священного обета!
Пускай летит к шатрам бестрепетный герой;
Пускай кровавых битв любовник молодой
С волненьем учится, губя часы златые,
Науке размерять окопы боевые —
Я с детства полюбил сладчайшие труды.
зо Прилежный, мирный плуг, взрывающий бразды,
Почтеннее меча; полезный в скромной доле,
Хочу возделывать отеческое поле.
Оратай, ветхих дней достигший над сохой,
В заботах сладостных наставник будет мой,
Мне дряхлого отца сыны трудолюбивы
Помогут утучнять наследственные нивы.
А ты, мой старый друг, мой верный доброхот,
Усердный пестун мой, ты, первый огород
На отческих полях разведший в дни былые!
40 Ты поведешь меня в сады свои густые,
Деревьев и цветов расскажешь имена;
Я сам, когда с небес роскошная весна
Повеет негою воскреснувшей природе,
С тяжелым заступом явлюся в огороде,
Приду с тобой садить коренья и цветы.
О подвиг благостный! Не тщетен будешь ты:
Богиня пажитей признательней Фортуны!

Для них безвестный век, для них свирель и струны;
Они доступны всем и мне за легкий труд
so Плодами сочными обильно воздадут.
От гряд и заступа спешу к полям и плугу;
А там, где ручеек по бархатному лугу
Катит задумчиво пустынные струи,
В весенний ясный день я сам, друзья мои,
У брега насажу лесок уединенный,
И липу свежую, и тополь серебренный;
В тени их отдохнет мой правнук молодой;
Там дружба некогда сокроет пепел мой
И вместо мрамора положит на гробницу
ее И мирный заступ мой, и мирную цевницу.
(1821)

28

В своих стихах он скукой дышит,
Жужжаньем их наводит сон.
Не говорю: зачем он пишет,
Но для чего читает он?
(1821)

29

Напрасно мы, Дельвиг, мечтаем найти
В сей жизни блаженство прямое:
Небесные боги не делятся им
С земными детьми Прометея.
Похищенной искрой созданье свое
Дерзнул оживить безрассудный;
Бессмертных он презрел — и страшная казнь
Постигнула чад святотатства.
Наш тягостный жребий: положенный срок
Питаться болезненной жизнью,
Любить и лелеять недуг бытия
И смерти отрадной страшиться.
Нужды непреклонной слепые рабы,
Рабы самовластного рока!
Земным ощущеньям насильственно нас
Случайная жизнь покоряет.
Но в искре небесной прияли мы жизнь,
Нам памятно небо родное,
В желании счастья мы вечно к нему
Стремимся неясным желаньем!..
Вотще! Мы надолго отвержены им!
Сияет красою над нами,
На бренную землю беспечно оно
Торжественный свод опирает...
Но нам недоступно! Как алчный Тантал
Сгорает средь влаги прохладной,
Так, сердцем постигнув блаженнейший мир,
Томимся мы жаждою счастья.
(1821)
30. ЭЛЕГИЯ
Нет, не бывать тому, что было прежде!
Что в счастье мне? Мертва душа моя!
Надейся, друг! — сказали мне друзья.
Не поздно ли вверяться мне надежде,
Когда желать почти не в силах я?
Я бременюсь нескромным их участьем,
И с каждым днем я верой к ним бедней.
Что в пустоте несвязных их речей?
Давным-давно простился я со счастьем,
Желательным слепой душе моей!
Лишь вслед ему с унылым сладострастьем
Гляжу я в даль моих минувших дней.
Так нежный друг, в бесчувственном забвенье,
Еще глядит на зыби синих волн,
На влажный путь, где в темном отдаленье
Давно исчез отбывший дружний челн.
(1821)
31. РАЗУВЕРЕНИЕ
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все оболыценья прежних дней!

Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
(1821}
32. БОЛЬНОЙ
Други! радость изменила,
Предо мною мрачен путь,
И болезнь мне положила
Руку хладную на грудь.
Други! станьте вкруг постели.
Где утех златые дни?
Быстро, быстро пролетели
Тенью легкою они.
Всё прошло; ваш друг печальный
Вянет в жизни молодой,
С новым утром погребальный,
Может быть, раздастся вой,—
И раздвинется могила,
И заснет, недвижный, он,
И твое лобзанье, Лила,
Не прервет холодный сон.
Что нужды! До новоселья
Поживем и пошалим,
В память прежнего веселья
Шумный кубок осушим.
Нам судьба велит разлуку...
Как же быть, друзья? — Вздохнуть,
На распутье сжать мне руку
И сказать: счастливый путь!
(1821)

33

Твой детский вызов мне приятен,
Но не желай моих стихов:
Не многим избранным понятен
Язык поэтов и богов.
Когда под звонкие напевы,
Под звук свирели плясовой,
Среди полей, рука с рукой,
Кружатся юноши и девы,
Вмешавшись в резвый хоровод,
Хариты, ветреный Эрот,
Дриады, фавны пляшут с ними
И гонят прочь толпу забот
Воскликновеньями своими.
Поодаль музы между тем,
Таяся в сумраке дубравы,
Глядят, не зримые никем,
На их невинные забавы,
Но их собор в то время нем.
Певцу ли ветрено бесславить
Плоды возвышенных трудов
И легкомыслие забавить
Игрою гордою стихов?
И той нередко, чье воззренье
Дарует лире вдохновенье,
Не поверяет он его:
Поет один, подобный в этом
Пчеле, которая со цветом
Не делит меда своего.
{1821), (1826)
34. ПЕСНЯ
Страшно воет, завывает
Ветр осенний;
По поднебесью далече
Тучи гонит.

На часах стоит печален
Юный ратник;
Он уносится за ними
Грустной думой.
О, куда, куда вас, тучи,
Ветер гонит?
О, куда ведет судьбина
Горемыку?
Тошно жить мне: мать родную
Я покинул!
Тошно жить мне: с милой сердцу
Я расстался!
Не грусти! — душа-девица
Мне сказала.—
За тебя молиться будет
Друг твой верный.
Что в молитвах? я в чужбине
Дни скончаю.
Возвращусь ли? взор твой друга
Не признает.
Не видать в лицо мне счастья;
Жить на что мне?
Дай приют, земля сырая,
Расступися!
Он поет, никто не слышит
Слов печальных...
Их разносит, заглушает
Ветер бурный.
(1821)

35

Приятель строгий, ты не прав,
Несправедливы толки злые;
Друзья веселья и забав,
Мы не повесы записные!
По своеволию страстей
Себе мы правил не слагали,
Но пылкой жизнью юных дней,
Пока дышалося, дышали;
Любили шумные пиры;
Гостей веселых той поры,
Забавы, шалости любили
И за роскошные дары
Младую жизнь благодарили.
Во имя лучших из богов,
Во имя Вакха и Киприды,
Мы пели счастье шалунов,
Сердечно презря крикунов
И их ревнивые обиды.
Мы пели счастье дней младых,
Меж тем летела наша младость;
Порой задумывалась радость
В кругу поклонников своих;
В душе больной от пищи многой,
В душе усталой пламень гас,
И за стаканом в добрый час
Застал нас как-то опыт строгой.
Наперсниц наших, страстных дев
Мы поцелуи позабыли
И, пред суровым оробев,
Утехи крылья опустили.
С тех пор, любезный, не поем
Мы безрассудные забавы,
Смиренно дни свои ведем
И ждем от света доброй славы.
Теперь вопрос я отдаю
Тебе на суд. Подумай, мы ли
Переменили жизнь свою
Иль годы нас переменили?
{1821}

36

Живи смелей, товарищ мой,
Разнообразь досуг шутливый!
Люби, мечтай, пируй и пой,
Пренебреги молвы болтливой
И порицаньем и хвалой!

О, как безумна жажда славы!
Равно исчезнут в бездне лет
И годы шумные побед
И миг незнаемый забавы!
Всех смертных ждет судьба одна,
Всех чередом поглотит Лета:
И философа-болтуна,
И длинноусого корнета,
И в молдаванке шалуна,
И в рубище анахорета.
Познай же цену срочных дней,
Лови пролетное мгновенье!
Исчезнет жизни сновиденье:
Кто был счастливей, кто умней.
Будь дружен с музою моею,
Оставим мудрость мудрецам,—
На что чиниться с жизнью нам,
Когда шутить мы можем с нею?
(1821)

37

Один, и пасмурный душою,
Я пред окном сидел;
Свистела буря надо мною,
И глухо дождь шумел.
Уж поздно было, ночь спустилась,
Но сон бежал очей.
О днях минувших пробудилась
Тоска в душе моей.
Увижу ль вас, поля родные,
Увижу ль вас, друзья?
Губя печалью дни младые,
Приметно вяну я!
Дни пролетают, годы тоже;
Меж тем беднеет свет!
Давно ль покинул вас — и что же?
Двоих уж в мире нет!
И мне назначена могила!
Умру в чужой стране,
Умру, и ветреная Лила
Не вспомнит обо мне!
Душа стеснилася тоскою;
Я грустно онемел,
Склонился на руку главою,
В окно не зря глядел.
Очнулся я; румян и светел,
Уж новый день сиял,
И громкой песнью ранний петел
Мне утро возвещал.
Январь — февраль 1821
38. В АЛЬБОМ
Вы слишком многими любимы,
Чтобы возможно было вам
Знать, помнить всех по именам;
Сии листки необходимы;
Они не нужны были встарь:
Тогда не знали дружбы модной,
Тогда, бог весть! иной дикарь
Сердечный адрес-календарь
Почел бы выдумкой негодной.
Что толковать о старине!
Стихи готовы. Может статься,
Они для справки обо мне
Вам очень скоро пригодятся.
Январь — февраль 1821

39

Приманкой ласковых речей
Вам не лишить меня рассудка!
Конечно, многих вы милей,
Но вас любить — плохая шутка!
Вам не нужна любовь моя,
Не слишком заняты вы мною,
Не нежность — прихоть вашу я
Признаньем страстным успокою.

Вам дорог я, твердите вы,
Но лишний пленник вам дороже.
Вам очень мил я, но, увы!
Вам и другие милы тоже.
С толпой соперников моих
Я состязаться не дерзаю
И превосходной силе их
Без битвы поле уступаю.
Январь — февраль 1821

40

Шуми, шуми с крутой вершины,
Не умолкай, поток седой!
Соединяй протяжный вой
С протяжным отзывом долины!
Я слышу: свищет аквилон,
Качает елию скрыпучей,
И с непогодою ревучей
Твой рев мятежный соглашен.
Зачем с безумным ожиданьем
К тебе прислушиваюсь я?
Зачем трепещет грудь моя
Каким-то вещим трепетаньем?
Как очарованный стою
Над дымной бездною твоею
И, мнится, сердцем разумею
Речь безглагольную твою.
Шуми, шуми с крутой вершины,
Не умолкай, поток седой!
Соединяй протяжный вой
С протяжным отзывом долины!
Апрель — начало мая 1821

41

Прощай, отчизна непогоды,
Печальная страна,
Где, дочь любимая природы,
Безжизненна весна;
Где солнце нехотя сияет,
Где сосен вечный шум,
И моря рев, и всё питает
Безумье мрачных дум;
Где, отлученный от отчизны
Враждебною судьбой,
Изнемогал без укоризны
Изгнанник молодой;
Где, позабыт молвой гремучей,
Но всё душой пиит,
Своею музою летучей
Он не был позабыт!
Теперь для сладкого свиданья
Спешу к стране родной;
В воображенье край изгнанья
Последует за мной:
И камней мшистые громады,
И вид полей нагих,
И вековые водопады,
И шум угрюмый их!
Я вспомню с тайным сладострастьем
Пустынную страну,
Где я в размолвке с тихим счастьем
Провел мою весну,
Но где порою, житель неба,
Наперекор судьбе,
Не изменил питомец Феба
Ни музам, ни себе.
Между I и 15 мая 1821

42

Пора покинуть, милый друг,
Знамена ветреной Киприды
И неизбежные обиды
Предупредить, пока досуг.
Чьих ожидать увещеваний!
Мы лишены старинных прав
На своеволие забав,
На своеволие желаний.

Уж отлетает век младой,
Уж сердце опытнее стало:
Теперь ни в чем, любезный мой,
Нам исступленье не пристало!
Оставим юным шалунам
Слепую жажду сладострастья;
Не упоения, а счастья
Искать для сердца должно нам.
Пресытясь буйным наслажденьем,
Пресытясь ласками цирцей,
Шепчу я часто с умиленьем
В тоске задумчивой моей:
Нельзя ль найти любви надежной?
Нельзя ль найти подруги нежной,
С кем мог бы в счастливой глуши
Предаться неге безмятежной
И чистым радостям души;
В чье неизменное участье
Беспечно веровал бы я,
Случится ль вёдро иль ненастье
На перепутье бытия?
Где ж обреченная судьбою?
На чьей груди я успокою
Свою усталую главу?
Или с волненьем и тоскою
Ее напрасно я зову?
Или в печали одинокой
Я проведу остаток дней
И тихий свет ее очей
Не озарит их тьмы глубокой,
Не озарит души моей!..
Май? 1821
43. ЦВЕТОК
С восходом солнечным Людмила,
Сорвав себе цветок,
Куда-то шла и говорила:
Кому отдам цветок?
Что торопиться? Мне ль наскучит
Лелеять свой цветок?
Нет! недостойный не получит
Душистый мой цветок.
И говорил ей каждый встречный:
Прекрасен твой цветок!
Мой милый друг, мой друг сердечный,
Отдай мне твой цветок.
Она в ответ: Сама я знаю,
Прекрасен мой цветок,
Но не тебе, и это знаю,
Другому мой цветок.
Красою яркой день сияет,—
У девушки цветок;
Вот полдень, вечер наступает,—
У девушки цветок!
Идет. Услада повстречала,
Он прелестью цветок.
Ты мил! — она ему сказала.—
Возьми же мой цветок!
Он что же деве? Он спесиво:
На что мне твой цветок?
Ты даришь мне его — не диво:
Увянул твой цветок.
Июнь — июль? 1821

44

Ты был ли, гордый Рим, земли самовластитель,
Ты был ли, о свободный Рим?
К немым развалинам твоим
Подходит с грустию их чуждый навеститель.
За что утратил ты величье прежних дней?
За что, державный Рим, тебя забыли боги?
Град пышный, где твои чертоги?
Где сильные твои, о родина мужей?
Тебе ли изменил победы мощный гений?
Ты ль на распутий времен
Стоишь в позорище племен,
Как пышный саркофаг погибших поколений?

Кому еще грозишь с твоих семи холмов?
Судьбы ли всех держав ты грозный возвеститель?
Или, как призрак-обвинитель,
Печальный предстоишь очам твоих сынов?
Июль — первая половина августа 1821

45

Чтоб очаровывать сердца,
Чтоб возбуждать рукоплесканья,
Я слышал, будто для певца
Всего нужнее дарованья.
Путей к Парнасу много есть:
Зевоту можно произвесть
Поэмой длинной, громкой одой,
И ввек того не приобресть,
Чего нам не дано природой.
Когда старик Анакреон,
Сын верный неги и прохлады,
Веселый пел амфоров звон
И сердцу памятные взгляды,
Вслед за толпой младых забав,
Богини песней, миновав
Певцов усерднейших Эллады,
Ему внимать исподтишка
С вершины Пинда поспешали
И балагура-старика
Венком бессмертья увенчали.
Так своенравно Аполлон
Нам раздает свои награды;
Другому богу Геликон
Отдать хотелось бы с досады!
Напрасно до поту лица
О славе Фофанов хлопочет:
Ему отказан дар певца,
Трудится он, а Феб хохочет.
Меж тем, даря веселью дни,
Едва ли Батюшков, Парни
О прихотливой вспоминали,
И что ж? нечаянно они
Ее в Цитере повстречали.
Пленен ли Хлоей, Дафной ты,
Возьми Тибуллову цевницу,
Воспой победы красоты,
Воспой души своей царицу;
Когда же любишь стук мечей,
С высокой музою Омира
Пускай поет вражды царей
Твоя воинственная лира.
Равны все музы красотой,
Несходство их в одной одежде.
Старайся нравиться любой,
Но помолися Фебу прежде.
1821?

46

Так! отставного шалуна
Вы вновь шалить не убеждайте
Иль золотые времена
Младых затей ему отдайте!
Переменяют годы нас
И с нами вместе наши нравы:
От всей души люблю я вас,
Но ваши чужды мне забавы.
Уж Вакх, увенчанный плющом,
Со мной по улицам не бродит
И к вашим нимфам вечерком
Меня, шатаясь, не заводит.
Весельчакам я запер дверь,
Я пресыщен их буйным счастьем
И заменил его теперь
Пристойным, тихим сладострастьем
В пылу начальном дней младых
Неодолимы наши страсти:
Проказим мы, но мы у них,
Не у себя тогда во власти.

В своей отваге молодой
Товарищ ваш блажил довольно;
Не видит он нужды большой
Вновь сумасбродить добровольно.
182Г"
47. ДЕЛЬВИГУ
Дай руку мне, товарищ добрый мой,
Путем одним пойдем до двери гроба,
И тщетно нам за грозною бедой
Беду грозней пошлет судьбины злоба.
Ты помнишь ли, в какой печальный срок
Впервые ты узнал мой уголок?
Ты помнишь ли, с какой судьбой суровой
Боролся я, почти лишенный сил?
Я погибал — ты дух мой оживил
Надеждою возвышенной и новой.
Ты ввел меня в семейство добрых муз;
Деля досуг меж ими и тобою,
Я ль чувствовал ее свинцовый груз
И перед ней унизился душою?
Ты сам порой глубокую печаль
В душе носил, но что? Не мне ли вверить
Спешил ее? И дружба не всегда ль
Хоть несколько могла ее умерить?
Забытые фортуною слепой,
Мы ей назло друг в друге всё имели
И, дружества твердя обет святой,
Бестрепетно в глаза судьбе глядели.
О! верь мне в том: чем жребий ни грозит,
Упорствуя в старинной неприязни,
Душа моя не ведает боязни,
Души моей ничто не изменит!
Так, милый друг! позволят ли мне боги
Ярмо забот сложить когда-нибудь
И весело на светлый мир взглянуть,
По-прежнему ль ко мне пребудут строги —
Всегда я твой. Судьей души моей
Ты должен быть и в вёдро и в ненастье,
Удвоишь ты моих счастливых дней
Неполное без разделенья счастье;
В дни бедствия я знаю, где найти
Участие в судьбе своей тяжелой;
Чего ж робеть на жизненном пути?
Иду вперед с надеждою веселой.
Еще позволь желание одно
Мне произнесть: молюся я судьбине,
Чтоб для тебя я стал хотя отныне,
Чем для меня ты стал уже давно.
1821?
48. ЭЛИЗИЙСКИЕ ПОЛЯ
Бежит неверное здоровье,
И каждый час готовлюсь я
Свершить последнее условье,
Закон последний бытия;
Ты не спасешь меня, Киприда!
Пробьют урочные часы,
И низойдет к брегам Аида
Певец веселья и красы.
Простите, ветреные други,
ю С кем беззаботно в жизни сей
Делил я шумные досуги
Разгульной юности моей!
Я не страшуся новоселья;
Где ни жил я, мне всё равно:
Там тоже славить от безделья
Я стану дружбу и вино.
Не изменясь в подземном мире,
И там на шаловливой лире
Превозносить я буду вновь
2о Покойной Дафне и Темире
Неприхотливую любовь.
О Дельвиг! слезы мне не нужны;
Верь, в закоцитной стороне
Прием радушный будет мне:
Со мною музы были дружны!

Там, в очарованной тени,
Где благоденствуют поэты,
Прочту Катуллу и Парни
Мои небрежные куплеты,
зо И улыбнутся мне они.
Когда из таинственной сени,
От темных Орковых полей,
Здесь навещать своих друзей
Порою могут наши тени,
Я навещу, о други, вас,
Сыны забавы и веселья!
Когда для шумного похмелья
Вы соберетесь в праздный час,
Приду я с вами Вакха славить;
to А к вам молитва об одном:
Прибор покойнику оставить
Не позабудьте за столом.
Меж тем за тайными брегами
Друзей вина, друзей пиров,
Веселых, добрых мертвецов
Я подружу заочно с вами.
И вам, чрез день или другой,
Закон губительный Зевеса
Велит покинуть мир земной;
so Мы встретим вас у врат Айдеса
Знакомой дружеской толпой;
Наполним радостные чаши,
Хвала свиданью возгремит,
И огласят приветы наши
Весь необъемлемый Аид!
182 Г

49

Любви приметы
Я не забыл,
Я ей служил
В былые леты!
В ней говорит
И жар ланит,
И вздох случайный.
О! я знаком
С сим языком
Любови тайной!
В душе твоей
Уж нет покоя;
Давным-давно я
Читаю в ней:
Любви приметы
Я не забыл,
Я ей служил
В былые леты!
{1822)

50

Сей поцелуй, дарованный тобой,
Преследует мое воображенье:
И в шуме дня, и в тишине ночной
Я чувствую его напечатленье!
Сойдет ли сон и взор сомкнет ли мой,
Мне снишься ты, мне снится наслажденье,
Обман исчез, нет счастья! и со мной
Одна любовь, одно изнеможенье.
(1822}

51

На кровы ближнего селенья
Нисходит вечер, день погас.
Покинем рощу, где для нас
Часы летели как мгновенья!
Лель, улыбнись, когда из ней
Случится девице моей
Унесть во взорах пламень томный,
Мечту любви в душе своей
И в волосах листок нескромный
(1822}

52

Зачем, о Делия! сердца младые ты
Игрой любви и сладострастья
Исполнить силишься мучительной мечты
Недосягаемого счастья?
Я видел вкруг тебя поклонников твоих,
Полуиссохших в страсти жадной:
Достигнув их любви, любовным клятвам их
Внимаешь ты с улыбкой хладной.
Обманывай слепцов и смейся их судьбе,
Теперь душа твоя в покое;
Придется некогда изведать и тебе
Очарованье роковое!
Не опасаяся насмешливых сетей,
Быть может, избранный тобою
Уже не вверится огню любви твоей,
Не тронется ее тоскою.
Когда ж пора придет и розы красоты,
Вседневно свежестью беднея,
Погибнут, отвечай: к чему прибегнешь ты,
К чему, бесчарная Цирцея?
Искусством округлишь ты высохшую грудь,
Худые щеки нарумянишь,
Дитя крылатое захочешь как-нибудь
Вновь приманить .. но не приманишь!
Взамену снов младых тебе не обрести
Покоя, поздних лет отрады,
Куда бы ни пошла, взроятся на пути
Самолюбивые досады!
Немирного душой на мирном ложе сна
Так убегает усыпленье,
И где для каждого доступна тишина,
Страдальца ждет одно волненье
(1822), (1826)

53

На звук цевницы голосистой,
Толпой забав окружена,
Летит прекрасная весна;
Благоухает воздух чистый,
Земля воздвиглась ото сна
Утихли вьюги и метели,
Текут потоками снега;
Опять в горах трубят р,ога,
Опять зефиры налетели
На обновленные луга.
Над урной мшистою наяда
Проснулась в сумраке ветвей,
Стрясает иней с кудрей,
И, разломав оковы хлада,
Заговорил ее ручей.
Восторги дух мой пробудили1
Звучат и блещут небеса;
Певцов пернатых голоса,
Пастушьи песни огласили
Долины, горы и леса.
Во мраке осени ненастной
Глубокий мрак тебе грозит;
Уж он сияет из Эрева,
Последний лист падет со древа,
Твой час последний прозвучит!"
И вяну я: лучи дневные
Вседневно тягче для очей;
Вы улетели, сны златые
Минутной юности моей!
Покину всё, что сердцу мило.
Уж мглою небо обложило,
Уж поздних ветров слышен свист!
Что медлить? время наступило:
Вались, вались, поблеклый лист!
Судьбе противиться бессильный,
Я жажду ночи гробовой.
Вались, вались! мой холм могильный
От грустной матери сокрой!
Когда ж вечернею порою
К нему пустынною тропою,
Вдоль незабвенного ручья,
Придет поплакать надо мною
Подруга нежная моя,
Твой легкий шорох в чуткой сени,
На берегах Стигийских вод,
Моей обрадованной тени
Да возвестит ее приход!
Сбылось! Увы! судьбины гнева
Покорством бедный не смягчил,
Последний лист упал со древа,
Последний час его пробил.

Близ рощи той его могила!
С кручиной тяжкою своей
К ней часто матерь приходила...
Не приходила дева к ней!
(1823), (1826)

58

Чувствительны мне дружеские пени,
Но искренне забыл я Геликон
И признаюсь: неприхотливой лени
Мне нравится приманчивый закон;
Охота петь уж не владеет мною:
Она прошла, погасла, как любовь.
Опять любить, играть струнами вновь
Желал бы я, но утомлен душою.
Иль жить нельзя отрадою иною?
С бездействием любезен мне союз;
Лелеемый счастливым усыпленьем,
Я не хочу притворным исступленьем
Обманывать ни юных дев, ни муз.
(1823)
59. ЛЕТА
Душ холодных упованье,
Неприязненный ручей,
Чье докучное журчанье
Усыпляет Элизей!
Так! достоин ты укора:
Для чего в твоих водах
Погибает без разбора
Память горестей и благ?
Прочь с нещадным утешеньем!
Я минувшее люблю
И вовек утех забвеньем
Мук забвенья не куплю.
(1823)

60

Дало две доли провидение
На выбор мудрости людской:
Или надежду и волнение,
Иль безнадежность и покой
Верь тот надежде обольщающей,
Кто бодр неопытным умом,
Лишь по молве разновещающей
С судьбой насмешливой знаком.
Надейтесь, юноши кипящие!
Летите, крылья вам даны;
Для вас и замыслы блестящие,
И сердца пламенные сны!
Но вы, судьбину испытавшие,
Тщету утех, печали власть,
Вы, знанье бытия приявшие
Себе на тягостную часть!
Гоните прочь их рой прельстительный:
Так! доживайте жизнь в тиши
И берегите хлад спасительный
Своей бездейственной души.
Своим бесчувствием блаженные,
Как трупы мертвых из гробов,
Волхва словами пробужденные,
Встают со скрежетом зубов,—
Так вы, согрев в душе желания,
Безумно вдавшись в их обман,
Проснетесь только для страдания,
Дли боли новой прежних ран.
(1823)
61. РАЗМОЛВКА
Мне о любви твердила ты шутя
И холодно сознаться можешь в этом.
Я исцелен; нет, нет, я не дитя!
Прости, я сам теперь знаком со светом.
Кого жалеть? Печальней доля чья?
Кто отягчен утратою прямою?
Легко решить: любимым не был я;
Ты, может быть, была любима мною.

(1823), (1826)

62

Желанье счастия в меня вдохнули боги:
Я требовал его от неба и земли
И вслед за призраком, манящим издали,
Жизнь перешел до полдороги;
Но прихотям судьбы я боле не служу:
Счастливый отдыхом, на счастие похожим,
Отныне с рубежа на поприще гляжу
И скромно кланяюсь прохожим.
(1823)
63. Н. И. ГНЕДИЧУ
Нет! в одиночестве душой изнемогая
Средь каменных пустынь противного мне края,
Для лучших чувств души еще я не погиб,
Я не забыл тебя, почтенный Аристипп,
И дружбу нежную, и русские Афины!
Не Вакховых пиров, не лобызаний Фрины,
В нескромной юности нескромно петых мной,
Не шумной суеты, прославленной толпой,—
Лишенье тяжко мне в краю, где финну нищу
ю Отчизна мертвая едва дарует пищу.
Нет, нет! мне тягостно отсутствие друзей,
Лишенье тягостно беседы мне твоей,
То наставительной, то сладостно отрадной:
В ней, сердцем жадный чувств, умом познаний
жадный,
И сердцу и уму я пищу находил.
Счастливец! дни свои ты музам посвятил
И бодро действуешь прекрасные полвека
На поле умственных усилий человека;
Искусства нежные и деятельный труд
20 Твой независимый украсили приют.
Податель сердца — труд, искусства —
наслажденья
Еще не породив прямого просвещенья,
Избыток породил бездейственную лень.
На мир снотворную она нагнала тень,
И чадам роскоши, обремененным скукой,
Довольство бедности тягчайшей стало мукой;
Искусства низошли на помощь к ним тогда;
Уже отвыкнувших от грубого труда
К трудам возвышенным они воспламенили
зо И праздность упражнять роскошно научили;
Быть может, счастием обязаны мы им.
Как беден, кто больной бездействием своим!
Занятья бодрого цены не постигает,
За часом час другой глазами провожает,
Скучает в городе и бедствует в глуши,
Употребления не ведая души,
И плачет, сонных дней снося насилу бремя,
Что жизни краткое в них слишком длится время.
Они в углу моем не длятся для меня.
40 Судьбу младенчески за строгость не виня
И взяв тебя в пример, поэзию, ученье
Призвал я украшать мое уединенье.
Леса угрюмые, громады мшистых гор,
Пришельца нового пугающие взор,
Свинцовых моря вод безбрежная равнина,
Напев томительный протяжных песен финна —
Не долго, помню я, в печальной стороне
Печаль холодную вливали в душу мне.
Я победил ее и не убит неволей,
so Еще я бытия владею лучшей долей,
Я мыслю, чувствую: для духа нет оков;
То вопрошаю я предания веков,
Паденья, славы царств читаю в них причины,
Наставлен давнею превратностью судьбины,
Учусь покорствовать судьбине я моей;
То занят свойствами и нравами людей,
В их своевольные вникаю побужденья,
Слежу я сердца их сокрытые движенья
И разуму отчет стараюсь в сердце дать!

во То вдохновение, Парнаса благодать,
Мне душу радует восторгами своими;
На миг обворожен, на миг обманут ими,
Дышу свободно я и, лиру взяв свою,
И дружбу, и любовь, и негу я пою.
Осмеливаясь петь, я помню преткновенья
Самолюбивого искусства песнопенья;
Но всякому свое, и мать племен людских,
Усердья полная ко благу чад своих,
Природа, каждого даря особой страстью,
го Нам разные пути прокладывает к счастью:
Кто блеском почестей пленен в душе своей;
Кто создан для войны и любит стук мечей;
Любезны песни мне. Когда-то для забавы
Я, праздный, посетил Парнасские дубравы
И воды светлые Кастальского ручья;
Там к хорам чистых дев прислушивался я,
Там, очарованный, влюбился я в искусство
Другим передавать в согласных звуках чувство,
И, не страшась толпы взыскательных судей,
во Я умереть хочу с любовию моей.
Так, скуку для себя считая бедством главным,
Я духа предаюсь порывам своенравным;
Так, без усилия ведет меня мой ум
От чувства к шалости, к мечтам от важных дум!
Но ни души моей восторги одиноки,
Ни любомудрия полезные уроки,
Ни песни мирные, ни легкие мечты,
Воображения случайные цветы,
Среди глухих лесов и скал моих унылых
до Не заменяют мне людей, для сердца милых,
И часто, грустию невольною объят,
Увидеть бы желал я пышный Петроград,
Вести желал бы вновь свой век непринужденный
В кругу детей искусств и неги просвещенной,
Апелла, Фидия желал бы навещать,
С тобой желал бы я беседовать опять,
Муж, дарованьями, душою превосходный,
В стихах возвышенный и в сердце благородный!
За то не в первый раз взываю я к богам:
юо Свободу дайте мне — найду я счастье сам!
{1823}

64

О счастии с младенчества тоскуя,
Всё счастьем,беден я,
Или вовек его не обрету я
В пустыне бытия?
Младые сны от сердца отлетели,
Не узнаю я свет;
Надежд своих лишен я прежней цели,
А новой цели нет.
Безумен ты и все твои желанья,—
Мне тайный голос рек;
И лучшие мечты моей созданья
Отвергнул я навек.
Но для чего души разуверенье
Свершилось не вполне?
Зачем же в ней слепое сожаленье
Живет о старине?
Так некогда обдумывал с роптаньем
Я тяжкий жребий свой,
Вдруг Истину (то было не мечтаньем)
Узрел перед собой.
Светильник мой укажет путь ко счастью! —
Вещала.— Захочу —
И, страстного, отрадному бесстрастью
Тебя я научу.
Пускай со мной ты сердца жар погубишь,
Пускай, узнав людей,
Ты, может быть, испуганный, разлюбишь
И ближних и друзей.
Я бытия все прелести разрушу,
Но ум наставлю твой;
Я оболью суровым хладом душу,
Но дам душе покой.

Я трепетал, словам ее внимая,
И горестно в ответ
Промолвил ей: О гостья неземная!
Печален твой привет.
Светильник твой — светильник погребальный
Последних благ моих!
Твой мир, увы! могилы мир печальный
И страшен для живых.
Нет, я не твой! В твоей науке строгой
Я счастья не найду;
Покинь меня: кой-как моей дорогой
Один я побреду.
Прости! иль нет: когда мое светило
Во звездной вышине
Начнет бледнеть и всё, что сердцу мило,
Забыть придется мне,
Явись тогда! Раскрой тогда мне очи,
Мой разум просвети,
Чтоб, жизнь презрев, я мог в обитель ночи
Безропотно сойти.
(1823)

65

О своенравная София!
От всей души я вас люблю,
Хотя и реже, чем другие,
И неискусней вас хвалю.
На ваших ужинах веселых,
Где любят смех и даже шум,
Где не кладут оков тяжелых
Ни на уменье, ни на ум;
Где, для холопа иль невежды
Не притворяясь, часто мы
Браним указы и псалмы,
Я основал свои надежды
И счастье нынешней зимы.
Ни в чем не следуя пристрастью,
Даете цену вы всему:
Рассудку, шалости, уму,
И удовольствию, и счастью;
Свет пренебрегши в добрый час
И утеснительную моду,
Всему и всем забавить вас
Вы дали полную свободу;
И потому далеко прочь
От вас бежит причудниц мука,
Жеманства пасмурная дочь,
Всегда зевающая скука.
Иной порою, знаю сам,
Я вас браню по пустякам,—
Простите мне мои укоры:
Не ум один дивится вам,
Опасны сердцу ваши взоры...
Они лукавы, я слыхал,
И, всё предвидя осторожно,
От власти их, когда возможно,
Спасти рассудок я желал.
Я в нем теперь едва ли волен,
И часто, пасмурный душой,
За то я вами недоволен,
Что недоволен сам собой
(1823)
66. ЛУТКОВСКОМУ
Влюбился я, полковник мой,
В твои военные рассказы:
Проказы жизни боевой —
Никак, веселые проказы!
Не презрю я в душе моей
Судьбою мирного лентяя;
Но мне война еще милей,
И я люблю, тебе внимая,
Жужжанье пуль и звук мечей.
Как сердце жаждет бранной славы,
Как дух кипит, когда порой
Мне хвалит ратные забавы
Мой беззаботливый герой!

Прекрасный вид! В веселье диком
Вы мчитесь грозно... дым и гром!
Бегущий враг покрыт стыдом,
И страшный бой с победным кликом
Вы запиваете вином!
А епендорфские трофеи?
Проказник, счастливый вполне,
С веселым сыном Цитереи
Ты дружно жил и на войне!
Стоят враги толпою жадной
Кругом окопов городских;
Ты, воин мой, защитник их;
С тобой семьею безотрадной
Толпа красавиц молодых.
Ты сна не знаешь; чуть проглянул
День лучезарный сквозь туман,
Уж рыцарь мой на вражий стан
С дружиной быстрою нагрянул:
Врагам иль смерть, иль строгий плен!
Меж тем красавицы младые
Пришли толпой с высоких стен
Глядеть на игры боевые;
Сраженья вид ужасен им,
Дивятся подвигам твоим,
Шлют к небу теплые молитвы:
Да возвратится невредим
Любезный воин с лютой битвы!
О1 кто бы жадно не купил
Молитвы сей покоем, кровью!
Душевным прихотям мы воли не дадим,
Мы не сердца под брачными венцами,
Мы жребии свои соединим.
Прощай! Мы долго шли дорогою одною;
Путь новый я избрал, путь новый избери;
Печаль бесплодную рассудком усмири
И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.
Не властны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
{1823), (1832)
68. Г"НЕДИ)ЧУ
Враг суетных утех и враг утех позорных,
Не уважаешь ты безделок стихотворных;
Не угодит тебе сладчайший из певцов
Развратной прелестью изнеженных стихов:
Возвышенную цель поэт избрать обязан.
К блестящим шалостям, как прежде, не
привязан,
Я правилам твоим последовать бы мог,
Но ты ли мне велишь оставить мирный слог
И, едкой желчию напитывая строки,
ю Сатирою восстать на глупость и пороки?
Миролюбивый нрав дала судьбина мне,
И счастья моего искал я в тишине;
Зачем я удалюсь от столь разумной цели?
И, звуки легкие затейливой свирели
В неугомонный лай неловко превратя,
Зачем себе врагов наделаю шутя?
Страшусь их множества и злобы их опасной.
Полезен обществу сатирик беспристрастный;
Дыша любовию к согражданам своим,
2о На их дурачества он жалуется им:
То, укоризнами восстав на злодеянье,
Его приводит он в благое содроганье,
То едкой силою забавного словца
Смиряет попыхи надутого глупца;
Он нравов опекун и вместе правды воин.
Всё так; но кто владеть пером его достоин?
Острот затейливых, насмешек едких дар,
Язвительных стихов какой-то злобный Жар
И их старательно подобранные звуки —
зо За беспристрастие забавные поруки!
Но если полную свободу мне дадут,
Того ль я устрашу, кому не страшен суд,
Кто в сердце должного укора не находит,
Кого и божий гнев в заботу не приводит,
Кого не оскорбит язвительный язык!

Он совесть усыпил, к позору он привык.
Но слушай: человек, всегда корысти жадный,
Берется ли за труд, наверно безнаградный?
Купец расчетливый из добрых барышей
40 Вверяет корабли случайности морей;
Из платы, отогнав сладчайшую дремоту,
Поденщик до зари выходит на работу;
На славу громкую надеждою согрет,
В трудах возвышенных возвышенный поэт.
Но рвенью моему что будет воздаяньем:
Не слава ль громкая? Я беден дарованьем.
Стараясь в некий ум соотчичей привесть,
Я благодарность их мечтал бы приобресть,
Но, право, смысла нет во слове благодарность,
so Хоть нам и нравится его высокопарность.
Когда сей редкий муж, вельможа-гражданин,
От века сих вельмож оставшийся один,
Но смело дух его хранивший в веке новом,
Обширный разумом и сильный, громкий словом,
Любовью к истине и к родине горя,
В советах не робел оспоривать царя;
Когда, к прекрасному влечению послушный,
Внимать ему любил монарх великодушный,
Из благодарности о нем у тех и тех
во Какие толки шли? — Кричит он громче всех,
О благе общества как будто бы хлопочет,
А, право, риторством похвастать больше хочет;
Катоном смотрит он, но тонкого льстеца
От нас не утаит под строгостью лица.
Так лучшим подвигам людское развращенье
Придумать силится дурное побужденье;
Так, исключительно посредственность любя,
Спешит высокое унизить до себя;
по
Так самых доблестей завистливо трепещет
то И, чтоб не верить им, на оные клевешет!
Нет, нет! разумный муж идет путем иным
И, снисходительный к дурачествам людским,
Не выставляет их, но сносит благонравно;
Он не пытается, уверенный забавно
Во всемогуществе болтанья своего,
Им в людях изменить людское естество.
Из нас, я думаю, не скажет ни единый
во Осине: дубом будь, иль дубу — будь осиной;
Меж тем как странны мы! Меж тем любой из нас
Переиначить свет задумывал не раз.
1823, (1826)

69

Мы пьем в любви отраву сладкую,
Но всё отраву пьем мы в ней,
И платим мы за радость краткую
Ей безвесельем долгих дней.
Огонь любви, огонь живительный,—
Все говорят,— но что мы зрим?
Опустошает, разрушительный,
Он душу, объятую им!
Кто заглушит воспоминания
О днях блаженства и страдания,
О чудных днях твоих, любовь?
Тогда я ожил бы для радости,
Для снов златых цветущей младости
Тебе открыл бы душу вновь.
(1824)
70. АВРОРЕ Ш(ЕРНВАЛЬ)
Выдь, дохни нам упоеньем,
Соименница зари;
Всех румяным появленьем
Ожив и озари!
i
Пылкий юноша не сводит
Взоров с милой и порой
Мыслит с тихою тоской:
Для кого она выводит
Солнце счастья за собой?
(1824)

71

Я безрассуден — и не диво!
Но рассудителен ли ты,
Всегда преследуя ревниво
Мои любимые мечты?
Не для нее прямое чувство:
Одно коварное искусство
Я вижу в Делии твоей;
Не верь прелестнице лукавой!
Самолюбивою забавой
Твои восторги служат ей.
Не обнаружу я досады,
И проницательность твоя
Хвалы достойна, верю я,
Но не находит в ней отрады
Душа смятенная моя.
Я вспоминаю голос нежный
Шалуньи ласковой моей,
Речей открытых склад небрежный,
Огонь ланит, огонь очей;
Я вспоминаю день разлуки,
Последний долгий разговор
И, полный неги, полный муки,
На мне покоившийся взор;
Я перечитываю строки,
Где, увлечения полна,
В любви счастливые уроки
Мне самому дает она,
И говорю в тоске глубокой:
Ужель обманут я жестокой?
Или всё, всё в безумном сне
Безумно чудилося мне?
О, страшно мне разуверенье,
И об одном мольба моя:
Да вечным будет заблужденье,
Да век безумцем буду я
Когда же с верою напрасной
Взываю я к судьбе глухой
И вскоре опыт роковой
Очам доставит свет ужасный,
Пойду я странником тогда
На край земли, туда, туда,
Где вечный холод обитает,
Где поневоле стынет кровь,
Где, может быть, сама любовь
В озяблом сердце потухает...
Иль нет: подумавши путем,
Останусь я в углу своем,
Скажу, вздохнув: Горюн неловкой!
Грусть простодушная смешна;
Не лучше ль плутом быть с плутовкой,
Шутить любовью, как она?
Я об обманщице тоскую.
Как здравым смыслом я убог!
Ужель обманщицу другую
Мне не пошлет в отраду бог?
(1824)

72

В глуши лесов счастлив один,
Другой страдает на престоле;
На высоте земных судьбин
И в незаметной, низкой доле
Всех благ возможных тот достиг,
Кто дух судьбы своей постиг.
Мы все блаженствуем равно,
Но все блаженствуем различно,
Уделом нашим решено,
Как наслаждаться им прилично,
И кто нам лучший дал совет —
Иль Эпикур, иль Эпиктет?
Меня тягчил печалей груз,
Но не упал я перед роком,
Нашел отраду в песнях муз
И в равнодушии высоком,
И светом презренный удел
Облагородить я умел.

Хвала вам, боги! Предо мной
Вы оправдалися отныне!
Готов я с бодрою душой
На всё угодное судьбине,
И никогда сей лиры глас
Не оскорбит роптаньем вас!
(1824)
73. ЧЕРЕП
Усопший брат! кто сон твой возмутил?
Кто пренебрег святынею могильной?
В разрытый дом к тебе я нисходил,
Я в руки брал твой череп желтый, пыльный'
Еще носил волос остатки он;
Я зрел на нем ход постепенный тленья
Ужасный вид! Как сильно поражен
Им мыслящий наследник разрушенья1
Со мной толпа безумцев молодых
Над ямою безумно хохотала;
Когда б тогда, когда б в руках моих

Глава твоя внезапно провещала!

Когда б она цветущим, пылким нам
И каждый час грозимым смертным часом
Все истины, известные гробам,
Произнесла своим бесстрастным гласом!
Что говорю? Стократно благ закон,
Молчаньем ей уста запечатлевший;
Обычай прав, усопших важный сон
Нам почитать издревле повелевший
Живи живой, спокойно тлей мертвец!
Всесильного ничтожное созданье,
О человек! Уверься наконец:
Не для тебя ни мудрость, ни всезнанье!
Нам надобны и страсти и мечты,
В них бытия условие и пища:
Не подчинишь одним законам ты
И света шум и тишину кладбища!
Природных чувств мудрец не заглушит
И от гробов ответа не получит:
Пусть радости живущим жизнь дарит,
А смерть сама их умереть научит.
(1824), (1826)

74

Решительно печальных строк моих
Не хочешь ты ответом удостоить;
Не тронулась ты нежным чувством их
И презрела мне сердце успокоить!
Не оживу я в памяти твоей,
Не вымолю прощенья у жестокой!
Виновен я: я был неверен ей;
Нет жалости к тоске моей глубокой!
Виновен я: я славил жен других...
Так! но когда их слух предубежденный
Я обольщал игрою струн моих,
К тебе летел я думой умиленной,
Тебя я пел под именами их.
Виновен я: на балах городских,
Среди толпы, весельем оживленной,
При гуле струн, в безумном вальсе мча
То Делию, то Дафну, то Лилету
И всем троим готовый сгоряча
Произнести по страстному обету,
Касаяся душистых их кудрей
Лицом моим, объемля жадной дланью
Их стройный стан,— так! в памяти моей
Уж не было подруги прежних дней,
И предан был я новому мечтанью!
Но к ним ли я любовию пылал?
Нет, милая! когда в уединенье
Себя потом я тихо поверял,
Их находя в моем воображенье,
Тебя одну я в сердце обретал!
Приветливых, послушных без ужимок,
Улыбчивых для шалости младой,
Из-за угла пафосских пилигримок
Я сторожил вечернею порой;
На миг один их своевольный пленник,
Я только был шалун, а не изменник.

Нет! более надменна, чем нежна,
Ты всё еще обид своих полна...
Прости ж навек! Но знай, что двух виновных,
Не одного, найдутся имена
В стихах моих, в преданиях любовных.
(1824), (1826)
75. БОГДАНОВИЧУ
В садах Элизия, у вод счастливой Леты,
Где благоденствуют отжившие поэты,
О Душенькин поэт, прими мои стихи!
Никак в писатели попал я за грехи
И, надоев живым посланьями своими,
Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими.
Нет нужды до того1 Хочу в досужный час
С тобой поговорить про русский наш Парнас,
С тобой, поэт живой, затейливый и нежный,
ю Всегда пленительный, хоть несколько небрежный,
Чертам заметнейшим лукавой остроты
Дающий милый вид сердечной простоты
И часто, наготу рисуя нам бесчинно,
Почти бесстыдным быть умеющий невинно
Не хладной шалостью, но сердцем внушена,
Веселость ясная в стихах твоих видна;
Мечты игривые тобою были петы
В печаль влюбились мы. Новейшие поэты
Не улыбаются в творениях своих,
2о И на лице земли всё как-то не по них.
Ну что ж? Поклон, да вон! Увы, не в этом дело:
Ни жить им, ни писать еще не надоело,
И правду без затей сказать тебе пора:
Пристала к музам их немецких муз хандра.
Жуковский виноват: он первый между нами
Вошел в содружество с германскими певцами
И стал передавать, забывши божий страх,
Жизнехуленья их в пленительных стихах.
Прости ему господь! Но что же! все мараки
зо Ударились потом в задумчивые враки,
У всех унынием оделося чело,
Душа увянула и сердце отцвело.
Как терпит публика безумие такое? —
Ты спросишь? Публике наскучило простое,
Мудреное теперь любезно для нее:
У века дряхлого испортилось чутье.
Ты в лучшем веке жил. Не столько просвещенный,
Являл он бодрый ум и вкус неразвращенный,
Венцы свои дарил, без вычур толковит,
40 Он только истинным любимцам Аонид.
Но нет явления без творческой причины:
Сей благодатный век был век Екатерины1
Она любила муз, и ты ли позабыл,
Кто Душеньку твою всех прежде оценил?
Я думаю, в садах, где свет бессмертья блещет,
Поныне тень твоя от радости трепещет,
Воспоминая день, сей день, когда певца,
Еще за милый труд не ждавшего венца,
Она, друзья ее достойно наградили
so И, скромного, его так лестно изумили,
Страницы Душеньки читая наизусть
Сердца завистников стеснила злая грусть,
И на другой же день расспросы о поэте
И похвалы ему жужжали в модном свете
Кто вкуса божеством служил теперь бы нам?
Кто в наши времена, и прозе и стихам
Провозглашая суд разборчивый и правый,
Заведовать бы мог парнасскою управой?
О, добрый наш народ имеет для того
во Особенных судей, которые его
В листах условленных и в цену приведенных
Снабжают мнением о книгах современных!
Дарует между нас и славу и позор
Торговой логики смышленый приговор.
О наших судиях не смею молвить слова,
Но слушай, как честят они один другого:

Товарищ каждого — глупец, невежда, враль,
Поверить надо им, хотя поверить жаль.
Как быть писателю5 В пустыне благодатной,
70 Забывши модный свет, забывши свет печатный,
Как ты, философ мой, таиться без греха,
Избрать в советники кота и петуха
И, в тишине трудясь для собственного чувства,
В искусстве находить возмездие искусства!
Так, веку вопреки, в сей самый век у нас
Сладко поющих лир порою слышен глас,
Благоуханный дым от жертвы бескорыстной!
Так нежный Батюшков, Жуковский живописный,
Неподражаемый, и целую орду
во Злых подражателей родивший на беду,
Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий,
Все под пером своим шутя животворящий
(Тебе, я думаю, знаком довольно он:
Недавно от него товарищ твой Назон
Посланье получил), любимцы вдохновенья,
Не могут поделить сердечного влеченья
И между нас поют, как некогда Орфей
Между мохнатых пел, по вере старых дней
Бессмертие в веках им будет воздаяньем'
до А я, владеющий убогим дарованьем,
Но рвением горя полезным быть и им,
Я правды красоту даю стихам моим,
Желаю доказать людских сует ничтожность
И хладной мудрости высокую возможность.
Что мыслю, то пишу. Когда-то веселей
Я славил на заре своих цветущих дней
Законы сладкие любви и наслажденья.
Другие времена, другие вдохновенья;
Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя
юо Опять, когда умру, повеселею я;
Тогда беспечных муз беспечного питомца
Прими, философ мой, как старого знакомца
Между январем и июнем 1824

76

Мне с упоением заметным
Глаза поднять на вас беда:
Вы их встречаете всегда
С лицом сердитым, неприветным.
Я полон страстною тоской,
Но нет! рассудка не забуду
И на нескромный пламень мой
Ответа требовать не буду.
Не терпит бог младых проказ
ю Ланит увядших, впалых глаз.
Надежды были бы напрасны,
И к вам не ими я влеком.
Любуюсь вами, как цветком,
И счастлив тем, что вы прекрасны.
Когда я в очи вам гляжу,
Предавшись нежному томленью,
Слегка о прошлом я тужу,
Но рад, что сердце нахожу
Еще способным к упоенью.
20 Меж мудрецами был чудак:
Я мыслю,— пишет он,— итак,
Я, несомненно, существую.
Нет! любишь ты, и потому
Ты существуешь,— я пойму
Скорее истину такую.
Огнем, похищенным с небес,
Япетов сын (гласит преданье)
Одушевил свое созданье,
И наказал его Зевес
зо Неумолимый, Прометея
К скалам Кавказа приковал,
И сердце вран ему клевал;
Но, дерзость жертвы разумея,
Кто приговор не осуждал?
В огне волшебных ваших взоров
Я занял сердца бытие:
Ваш гнев достойнее укоров,
Чем преступление мое,
Но не сержусь я, шутка водит
40 Моим догадливым пером.

Я захожу в ваш милый дом,
Как вольнодумец в храм заходит.
Душою праздный с давних пор,
Еще твержу любовный вздор,
Еще беру прелыценья меры,
Как по привычке прежних дней
Он ароматы жжет без веры
Богам, чужим душе своей.
Между январем и июнем 1824

77

Взгляни на звезды: много звезд
В безмолвии ночном
Горит, блестит кругом луны
На небе голубом.
Взгляни на звезды: между них
Милее всех одна!
За что же? Ранее встает,
Ярчей горит она?
Нет! утешает свет ее
Расставшихся друзей:
Их взоры, в синей вышине,
Встречаются на ней.
Она на небе чуть видна,
Но с думою глядит,
Но взору шлет ответный взор
И нежностью горит.
С нее в лазоревую ночь
Не сводим мы очес,
И провожаем мы ее
На небо и с небес.
Себе звезду избрал ли ты?
В безмолвии ночном
Их много блещет и горит
На небе голубом.
Не первой вставшей сердце вверь
И, суетный в любви,
Не лучезарнейшую всех
Своею назови.
Ту назови своей звездой,
Что с думою глядит,
И взору шлет ответный взор,
И нежностью горит.
Июль — начало августа 1824
78. НЕВЕСТЕ
А. Я. В(ясильевэй')
Не раз Гимена клеветали:
Его бездушным торговцем,
Брюзгой, ленивцем и глупцом
Попеременно называли.
Как свет его ни назови,
У вас он будет, без сомненья,
Достойным сыном уваженья
И братом пламенной любви!

1824

Роченсальм

79

Завыла буря; хлябь морская
Клокочет и ревет, и черные валы
Идут, до неба восставая,
Бьют, гневно пеняся, в прибрежные скалы.
Чья неприязненная сила,
Чья своевольная рука
Сгустила в тучи облака
И на краю небес ненастье зародила?
Кто, возмутив природы чин,
Горами влажными на землю гонит море?
Не тот ли злобный дух, геенны властелин,
Что по вселенной розлил горе,
Что человека подчинил
Желаньям, немощи, страстям и разрушенью
И на творенье ополчил
Все силы, данные творенью?
Земля трепещет перед ним:
Он небо заслонил огромными крылами
И двигает ревущими водами,
Бунтующим могуществом своим.

Когда придет желанное мгновенье?
Когда волнам твоим я вверюсь, океан?
Но знай: красой далеких стран
Не очаровано мое воображень
е.
Под небом лучшим обрести
Я лучшей доли не сумею;
Вновь не смогу душой моею
В краю цветущем расцвести.
Меж тем от прихоти судьбины,
Меж тем от медленной отравы бытия,
В покое раболепном я
Ждать не хочу своей кончины;
На яростных волнах, в борьбе со гневом их
Она отраднее гордыне человека!
Как жаждал радостей младых
Я на заре младого века,
Так ныне, океан, я жажду бурь твоих!
Волнуйся, восставай на каменные грани;
Он веселит меня, твой грозный, дикий рев,
Как зов к давно желанной брани,
Как мощного врага мне чем-то лестный гнев.

1824

80. ЛЕДА
В стране роскошной, благодатной,
Где Евротейский древний ток
Среди долины ароматной
Катится светел и широк,
Вдоль брега Леда молодая,
Еще не мысля, но мечтая,
Стопами тихими брела.
Уж близок полдень; небо знойно;
Кругом всё пусто, всё спокойно;
Река прохладна и светла;
Брега стрегут кусты густые...
Покровы пали на цветы,
И Леды прелести нагие
Прозрачной влагой приняты.
Легко возлегшая на волны,
Легко скользит по ним она;
Роскошно пенясь, перси полны
Лобзает жадная волна.
Но зашумел трост-ник прибрежный,
И лебедь стройный, белоснежный
Из-за него явился ей.
Сначала он, чуть зримый оком,
Блуждает в оплыве широком
Кругом возлюбленной своей,
В пучине часто исчезает,
Но, сокрывался от глаз,
Из вод глубоких выплывает
Всё ближе к милой каждый раз
И вот плывет он рядом с нею.
Ей смелость лебедя мила-?
Рукою нежною своею
Его осанистую шею
Младая дева обняла;
Он жмется к деве, он украдкой
Ей перси нежные клюет;
Он в песне радостной и сладкой
Как бы красы ее поет,
Как бы поет живую негу!
Меж тем влечет ее ко брегу.
Выходит на берег она;
Устав, в тени густого древа
На мураву ложится дева,
На длань главою склонена.
Меж тем не дремлет лебедь страстный;
Он на коленях у прекрасной
Нашел убежище свое,
Он сладкозвучно воздыхает,
Он важным клевом вопрошает
Уста невинные ее...

В изнемогающую деву
Огонь желания проник:
Уста раскрылись; томно клеву
Уже ответствует язык;
Уж на глаза с живым томленьем
Набросив пышные власы,
Она нечаянным движеньем
Раскрыла все свои красы...
Приют свой прежний покидает
Тогда нескромный лебедь мой;
Он томно шею обвивает
Вкруг шеи девы молодой;
Его напрасно отклоняет
Она дрожащею рукой:
Он завладел —
Затрепетал крылами он,—
И вырывается у Леды
И детства крик, и неги стон.

1824

81

Мила, как грация, скромна,
Как Сандрильона;
Подобно ей, красой она
Достойна трона.
Приятна лира ей моя;
Но что мне в этом?
Быть королем желал бы я,
А не поэтом.

1824

82. ЭПИГРАММА
Свои стишки Тощев-пиит
Покроем Пушкина кроит,
Но славы громкой не получит,
И я котенка вижу в нем,
Который, право, не путем
На голос лебедя мяучит.
1824?

83

Как много ты в немного дней
Прожить, прочувствовать успела!
В мятежном пламени страстей
Как страшно ты перегорела!
Раба томительной мечты!
В тоске душевной пустоты,
Чего еще душою хочешь?
Как Магдалина, плачешь ты,
И, как русалка, ты хохочешь!
1\онец 1824 — начало 1825

84

Очарованье красоты
В тебе не страшно нам:
Не будишь нас, как солнце, ты
К мятежным суетам;
От дольней жизни, как луна,
Манишь за край земной,
И при тебе душа полна
Священной тишиной.
1824 или 1825

85

Когда взойдет денница золотая,
Горит эфир,
И ото сна встает, благоухая,
Цветущий мир,
И славит все существованья сладость,—
С душой твоей
Что в пору ту, скажи: живая радость,
Тоска ли в ней?
Когда на дев цветущих и приветных,
Перед тобой
Мелькающих в одеждах разноцветных,
Глядишь порой,
Глядишь и пьешь их томных взоров сладость,
С душой твоей
Что в пору ту, скажи: живая радость,
Тоска ли в ней?

Страдаю я! Из-за дубравы дальней
Взойдет заря,
Мир озарит, души моей печальной
Не озаря.
Будь новый день любимцу счастья в сладость1
Душе моей
Противен он! Что прежде было в радость,
То в муку ей.
Что красоты, почти всегда лукавой,
Мне долгий взор?
Обманчив он! Знаком с его отравой
Я с давних пор.
Обманчив он! Его живая сладость
Душе моей
Страшна теперь! Что прежде было в радость,
То в муку ей.
1824 или 1825

86

Идиллик новый на искус
Представлен был пред Аполлона.
Как пишет он? — спросил у муз
Бог беспристрастный Геликона.—
Никак, негодный он поэт?
— Нельзя сказать.— С талантом Ъ —
Ошибок важных, правда, мало,
Да пишет он довольно вяло.
— Я понял вас — в суде моем
Не озабочусь я нисколько;
Вперед ни слова мне о нем
Из списков выключить — и только.
1824 или 1825
•Нет:

87

Рука с рукой Веселье, Горе
Пошли дорогой бытия;
Но что? Поссорилися вскоре
Во всем несходные друзья!
Лишь перекресток улучили,
Друг другу молвили: Прости1,
Недолго розно побродили,
Чрез день сошлись — в конце пути!
(1825)
88. ЗАПРОС М(УХАНО)ВУ
Что скажет другу своему
Любовник пламенный Авроры?
Сияли ль счастием ему
Ее застенчивые взоры?
Любви заботою полна,
Огнем очей, ланит пыланьем
И персей томных волнованьем
Была ль прямой зарей она
Иль только северным сияньем?
(1825)

91

Она придет! К ее устам
Прижмусь устами я моими;
Приют укромный будет нам
Под сими вязами густыми!
Волненьем страстным я томим,
Но близ любезной укротим
Желаний пылких нетерпенье:
Мы ими счастию вредим
И сокращаем наслажденье.
(1825}

89

В дорогу жизни снаряжая
Своих сынов, безумцев нас,
Снов золотых судьба благая
Дает известный нам запас:
Нас быстро годы почтовые
С корчмы довозят до корчмы,
И снами теми путевые
Прогоны жизни платим мы.

(1825)

92

Взгляни на лик холодный сей,
Взгляни: в нем жизни нет;
Но как на нем былых страстей
Еще заметен след!
Так ярый ток, оледенев,
Над бездною висит,
Утратив прежний грозный рев,
Храня движенья вид.
Январь ? 1825

90

В борьбе с тяжелою судьбой
Я только пел мои печали:
Стихи холодные дышали
Души холодною тоской.
Когда б тогда вы мне предстали,
Быть может, грустный мой удел
Вы облегчили б. Нет! едва ли!
Но я бы пламеннее пел.
(1825)
93. К Д(ВЛЬВИГУ)
НА ДРУГОЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ ЕГО ЖЕНИТЬБЫ
Ты распрощался с братством шумным
Бесстыдных, бешеных, но добрых шалунов,
С бесчинством дружеским веселых их пиров
И с нашим счастьем вольнодумным
Благовоспитанный, степенный Гименей
Пристойно заменил проказника Амура,
И ветреных подруг, и ветреных друзей,
И сластолюбца Эпикура.
Теперь для двух коварных глаз
Воздержным будешь ты, смешным и постоянным;
Спасайся, милый!.. Но подчас
Не позавидуй окаянным!
31 октября 1825

---

94. Д. ДАВЫДОВУ
Пока с восторгом я умею
Внимать рассказу славных дел,
Любовью к чести пламенею
И к песням муз не охладел,
Покуда русский я душою,
Забуду ль о счастливом дне,
Когда приятельской рукою
Пожал Давыдов руку мне!
О ты, который в пыл сражений
Полки лихие бурно мчал
И гласом бранных песнопений
Сердца бесстрашных волновал!
Так, так! покуда сердце живо
И трепетать ему не лень,
В воспоминанье горделиво
Хранить я буду оный день!
Клянусь, Давыдов благородный,
Я в том отчизною свободной,
Твоею лирой боевой
И в славный год войны народной
В народе славной бородой!
Ноябрь 1825
95. К АНКЕТЕ
Когда Климена подарила
На память это мне кольцо,
Ее умильное лицо,
Ее улыбка говорила:
Оно твое; когда-нибудь
Сама и вся твоей я буду;
Лишь ты меня не позабудь,
А я тебя не позабуду!
И через день я был забыт.
Теперь кольцо ее, Анкета,
Твой вечный друг тебе дарит.
Увы, недобрая примета
Тебя, быть может, поразит!

Но неспособен я к измене,—
Носи его и не тужи,
А в оправдание Климене
Ее обеты мне сдержи!

1825

96

Поверь, мой милый! твой поэт
Тебе соперник не опасный!
Он на закате юных лет,
На утренней заре ты юности прекрасной.
Живого чувства полный взгляд,
Уста цветущие, румяные ланиты
Влюбленных песенок сильнее говорят
С душой догадливой Хариты.
Когда с тобой наедине
Порой красавица стихи мои похвалит,
Тебя напрасно опечалит
Ее внимание ко мне:
Она торопит пробужденье
Младого сердца твоего
И вынуждает у него
Свидетельство любви, ревнивое мученье.
Что доброго в моей судьбе
И что я приобрел, красавиц воспевая?
Одно: моим стихом Харита молодая,
Быть может, выразит любовь свою к тебе!
Счастливый баловень Киприды!
Знай сердце женское, о! знай его верней
И за притворные обиды
Лишь плату требовать умей!
А мне, мне предоставь таить огонь бесплодный,
Рожденный иногда воззреньем красоты,
Умом оспоривать сердечные мечты
И чувство прикрывать улыбкою холодной.
/825
97. ЭПИГРАММА
Что ни болтай, а я великий муж!
Был воином, носил недаром шпагу;
Как секретарь, судебную бумагу
Вам начерню, перебелю; к тому ж,
Я знаю свет,— держусь Христа и беса,
С ханжой ханжа, с повесою повеса;
В одном лице могу все лица я
Представить вам! — Хотя под старость века,
Фаддей, мой друг, Фаддей, душа моя,
Представь лицо честного человека.
{1826}

98

Тебе я младость шаловливу,
О сын Венеры! посвятил;
Меня ты плохо наградил —
Дал мало сердцу на разживу!
Подобно мне любил ли кто?
И что ж я вспомню, не тоскуя?
Два, три, четыре поцелуя!..
Быть так; спасибо и за то.
(1826)

99

Ты ропщешь, важный журналист,
На наше модное маранье:
Всё та же песня: ветра свист,
Листов древесных увяданье...
Понятно нам твое страданье:
И без того освистан ты,
И так, подвалов достоянье,
Родясь, гниют твои листы.
(1826}
100. ЭПИГРАММА
И ты поэт, и он поэт;
Но меж тобой и им различие находят:
Твои стихи в печать выходят,
Его стихи — выходят в свет.

{1826)

101

Когда, печалью вдохновенный,
Певец печаль свою поет,
Скажите: отзыв умиленный
В каком он сердце не найдет?
Кто, вековых проклятий жаден,
Дерзнет осмеивать ее?
Но для притворства всякий хладен,
Плач подражательный досаден,
Смешно жеманное вытье!
Не напряженного мечтанья
Огнем услужливым согрет,
Постигнул таинства страданья
Душемутительный поэт.
В борьбе с тяжелою судьбою
Познал он меру вышних сил,
Сердечных судорог ценою
Он выраженье их купил.
И вот нетленными лучами
Лик песнопевца окружен
И чтим земными племенами,
Подобно мученику, он.
А ваша муза площадная,
Тоской заемною мечтая
Родить участие в сердцах,
Подобна нищей развращенной,
Молящей лепты незаконной
С чужим ребенком на руках.
(1826)

102

Не трогайте парнасского пера,
Не трогайте, пригожие вострушки!
Красавицам не много в нем добра,
И им Амур другие дал игрушки.
Любовь ли вам оставить в забытьи
Для жалких рифм? Над рифмами смеются,
Уносят их летейские струи —
На пальчиках чернила остаются.
Январь 1826

103

Есть грот: наяда там в полдневные часы
Дремоте предает усталые красы,
И часто вижу я, как нимфа молодая
На ложе лиственном покоится нагая,
На руку белую, под говор ключевой,
Склоняяся челом, венчанным осокой.
Конец 1826
104. ОНА
Есть что-то в ней, что красоты прекрасней,
Что говорит не с чувствами — с душой;
Есть что-то в ней над сердцем самовластней
Земной любви и прелести земной.
Как сладкое душе воспоминанье,
Как милый свет родной звезды твоей,
Какое-то влечет очарованье
К ее ногам и под защиту к ней.
Когда ты с ней, мечты твоей неясной
Неясною владычицей она:
Не мыслишь ты — и только лишь прекрасной
Присутствием душа твоя полна.
Бредешь ли ты дорогою возвратной,
С ней разлучась, в пустынный угол твой —
Ты полон весь мечтою необъятной,
Ты полон весь таинственной тоской.
(1827)

105

Не бойся едких осуждений,
Но упоительных похвал:
Не раз в чаду их мощный гений
Сном расслабленья засыпал.
Когда, доверясь их измене,
Уже готов у моды ты
Взять на венок своей Камене
Ее тафтяные цветы,
Прости, я громко негодую;
Прости, наставник и пророк,—
Я с укоризной указую
Тебе на лавровый венок.

Когда по ребрам крепко стиснут
Пегас удалым седоком,
Не горе, ежели прихлыстнут
Его критическим пером.
(1827)

106

Окогченная летунья,
Эпиграмма-хохотунья,
Эпиграмма-егоза
Трется, вьется средь народа
И завидит лишь урода —
Разом вцепится в глаза.
(1827)

107

Перелетай к веселью от веселья,
Как от цветка бежит к цветку дитя;
Не успевай, за суетой безделья,
Задуматься, подумать и шутя.
Пускай тебя к Кориннам не причислят,
Играй, мой друг, играй и верь мне в том,
Что многие о милой Лизе мыслят,
Когда она не мыслит ни о чем.
(1827)

108

Как сладить с глупостью глупца?
Ему впопад не скажешь слова;
Другого проще он с лица,
Но мудреней в житье другого.
Он всем превратно поражен,
И всё навыворот он видит;
И бестолково любит он,
И бестолково ненавидит.
(1827)

109

Когда б избрать возможно было мне
Любой удел, любое счастье в мире,
Я б не хотел быть славным на войне,
Я б не хотел играть на громкой лире,
Я злата бы себе не пожелал;
Но блага все единым именуя,
То дайте мне, богам бы я сказал,
Чем Д....... понравиться могу я.
(1827)
НО. ПОСЛЕДНЯЯ СМЕРТЬ
Есть бытие; но именем каким
Его назвать? Ни сон оно, ни бденье:
Меж них оно, и в человеке им
С безумием граничит разуменье.
Он в полноте понятья своего,
А между тем, как волны, на него,
Одни других мятежней, своенравней,
Видения бегут со всех сторон:
Как будто бы своей отчизны давней
Стихийному смятенью отдан он.
Но иногда, мечтой воспламененный,
Он видит свет, другим не откровенный.
Созданье ли болезненной мечты
Иль дерзкого ума соображенье,
Во глубине полночной темноты
Представшее очам моим виденье?
Не ведаю; но предо мной тогда
Раскрылися грядущие года;
События вставали, развивались,
Волнуяся, подобно облакам,
И полными эпохами являлись
От времени до времени очам,
И наконец я видел без покрова
Последнюю судьбу всего живого.
Сначала мир явил мне дивный сад;
Везде искусств, обилия приметы;
Близ веси весь и подле града град,
Везде дворцы, театры, водометы,
Везде народ, и хитрый свой закон
Стихии все признать заставил он.

Уж он морей мятежные пучины
На островах искусственных селил,
Уж рассекал небесные равнины
По прихоти им вымышленных крил;
Всё на земле движением дышало,
Всё на земле как будто ликовало.
Исчезнули бесплодные года,
Оратаи по воле призывали
Ветра, дожди, жары и холода,
И верною сторицей воздавали
Посевы им, и хищный зверь исчез
Во тьме лесов, и в высоте небес,
И в бездне вод, сраженный человеком,
И царствовал повсюду светлый мир.
Вот, мыслил я, прельщенный дивным веком,
Вот разума великолепный пир!
Врагам его и в стыд и в поученье,
Вот до чего достигло просвещенье!
Прошли века. Яснеть очам моим
Видение другое начинало:
Что человек? Что вновь открыто им?
Я гордо мнил, и что же мне предстало?
Наставшую эпоху я с трудом
Постигнуть мог смутившимся умом.
Глаза мои людей не узнавали;
Привыкшие к обилью дольных благ,
На всё они спокойные взирали,
Что суеты рождало в их отцах,
Что мысли их, что страсти их, бывало,
Влечением всесильным увлекало.
Желания земные позабыв,
Чуждаяся их грубого влеченья,
Душевных снов, высоких снов призыв
Им заменил другие побужденья,
И в полное владение свое
Фантазия взяла их бытие,
И умственной природе уступила
Телесная природа между них:
Их в эмпирей и хаос уносила
Живая мысль на крылиях своих,
Но по земле с трудом они ступали,
И браки их бесплодны пребывали.
Прошли века, и тут моим очам
Открылася ужасная картина:
Ходила смерть по суше, по водам,
Свершалася живущего судьбина.
Где люди? где? Скрывалися в гробах!
Как древние столпы на рубежах,
Последние семейства истлевали;
В развалинах стояли города,
По пажитям заглохнувшим блуждали
Без пастырей безумные стада;
С людьми для них исчезло пропитанье;
Мне слышалось их гладное блеянье.
И тишина глубокая вослед
Торжественно повсюду воцарилась,
И в дикую порфиру древних лет
Державная природа облачилась.
Величествен и грустен был позор
Пустынных вод, лесов, долин и гор.
По-прежнему животворя природу,
На небосклон светило дня взошло,
Но на земле ничто его восходу
Произнести привета не могло.
Один туман над ней, синея, вился
И жертвою чистительной дымился
(1827)

111

Судьбой наложенные цепи
Упали с рук моих, и вновь
Я вижу вас, родные степи,
Моя начальная любовь.
Степного неба свод желанный,
Степного воздуха струи,
На вас я в неге бездыханной
Остановил глаза мои.

Но мне увидеть было слаще
Лес на покате двух холмов
И скромный дом в садовой чаще
Приют младенческих годов.
Промчалось ты, златое время!
С тех пор по свету я бродил
И наблюдал людское племя
И, наблюдая, восскорбил.
Ко благу пылкое стремленье
От неба было мне дано;
Но обрело ли разделенье,
Но принесло ли плод оно?..
Я братьев знал; но сны младые
Соединили нас на миг:
Далече бедствуют иные
И в мире нет уже других.
Я твой, родимая дуброва!
Но от насильственных судьбин
Молить хранительного крова
К тебе пришел я не один.
Привел под сень твою святую
Я соучастницу в мольбах:
Мою супругу молодую
С младенцем тихим на руках.
Пускай, пускай в глуши смиренной,
С ней, милой, быт мой утая,
Других урочищей вселенной
Не буду помнить бытия.
Пускай, о свете не тоскуя,
Предав забвению людей,
Кумиры сердца сберегу я
Одни, одни в любви моей.
Весна 1827
112. СМЕРТЬ
Смерть дщерью тьмы не назову я
И, раболепною мечтой
Гробовый остов ей даруя,
Не ополчу ее косой.
О дочь верховного Эфира!
О светозарная краса!
В руке твоей олива мира,
А не губящая коса.
Когда возникнул мир цветущий
Из равновесья диких сил,
В твое храненье всемогущий
Его устройство поручил.
И ты летаешь над твореньем,
Согласье прям его лия
И в нем прохладным дуновеньем
Смиряя буйство бытия.
Ты укрощаешь восстающий
В безумной силе ураган,
Ты, на брега свои бегущий,
Вспять возвращаешь океан.
Даешь пределы ты растенью,
Чтоб не покрыл гигантский лес
Земли губительною тенью,
Злак не восстал бы до небес.
А человек! Святая дева!
Перед тобой с его ланит
Мгновенно сходят пятна гнева,
Жар любострастия бежит.
Дружится праведной тобою
Людей недружная судьба:
Ласкаешь тою же рукою
Ты властелина и раба.
Недоуменье, принужденье —
Условье смутных наших дней,
Ты всех загадок разрешенье,
Ты разрешенье всех цепей.
{1828}
ИЗ. ИЗ А. ШЕНЬЕ
Под бурею судеб, унылый, часто я,
Скучая тягостной неволей бытия,
Нести ярмо мое утрачивая силу,
Гляжу с отрадою на близкую могилу,
Приветствую ее, покой ее люблю,
И цепи отряхнуть я сам себя молю.

Но вскоре мнимая решимость позабыта
И томной слабости душа моя открыта:
Страшна могила мне; и ближние, друзья,
Мое грядущее, и молодость моя,
И обещания в груди сокрытой музы —
Всё обольстительно скрепляет жизни узы,
И далеко ищу, как жребий мой ни строг,
Я жить и бедствовать услужливый предлог.
(1828}

114

Люблю деревню я и лето:
И говор вод, и тень дубров,
И благовоние цветов;
Какой душе не мило это?
Быть так, прощаю комаров!
Но признаюсь — пустыни житель,
Покой пустынный в ней любя,
Комар двуногий, гость-мучитель,
Нет, не прощаю я тебя!
(1828)
115. СТАРИК
Венчали розы, розы Леля,
Мой первый век, мой век младой:
Я был счастливый пустомеля
И девам нравился порой.
Я помню ласки их живые,
Лобзанья, полные огня...
Но пролетели дни младые,
Они не смотрят на меня!
Как быть? У яркого камина,
В укромной хижине моей,
Накрою стол, поставлю вина
И соберу моих друзей.
Пускай венок, сплетенный Лелем,
Не обновится никогда:
Года, увенчанные хмелем,
Еще прекрасные года.

116

Как ревностно ты сам себя дурачишь!
На хлопоты вставая до звезды,
Какой-нибудь да пакостью означишь
Ты каждый день без цели, без нужды!
Ты сам себя, и прост и подел вкупе,
Эпитимьей затейливой казнишь:
Заботливо толчешь ты уголь в ступе
И только что лицо свое пылишь.
(1828}

117

Старательно мы наблюдаем свет,
Старательно людей мы наблюдаем
И чудеса постигнуть уповаем:
Какой же плод науки долгих лет?
Что наконец подсмотрят очи зорки?
Что наконец поймет надменный ум
На высоте всех опытов и дум,
Что? Точный смысл народной поговорки.

118

Мой дар убог, и голос мой не громок,
Но я живу, и на земли мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок
В моих стихах. Как знать? Душа моя
Окажется с душой его в сношенье,
И, как нашел я друга в поколенье,
Читателя найду в потомстве я.
(1828}
^с_е*. *^-о-?^ьу4 ~~&-* л -л^-ft^f
j%^__ Л^с-с,***^ ий^^ сп*4*Я^°&'
/Ctyf^O^'

119

Глупцы не чужды вдохновенья;
Им также пылкие мгновенья
Оно, как гениям, дарит:
Слетая с неба, все растенья
Равно весна животворит.

Что ж это сходство знаменует?
Что им глупец приобретет?
Его капустою раздует,
А лавром он не расцветет.
(1828)

120

Не подражай: своеобразен гений
И собственным величием велик;
Доратов ли, Шекспиров ли двойник,
Досаден ты: не любят повторений.
С Израилем певцу один закон:
Да не творит себе кумира он!
Когда тебя, Мицкевич вдохновенный,
Я застаю у Байроновых ног,
Я думаю: поклонник унижённый!
Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог!
(1828)

121

Слыхал я, добрые друзья,
Что наши прадеды в печали,
Бывало, беса призывали;
Им подражаю в этом я.
Но не пугайтесь: подружился
Я не с проклятым сатаной,
Кому душою поклонился
За деньги старый Громобой;
Узнайте: ласковый бесенок
Меня младенцем навещал
И колыбель мою качал
Под шепот легких побасенок.
С тех пор я вышел из пеленок,
Между мужами возмужал,
Но для него еще ребенок.
Случится ль горе иль беда,
Иль безотчетно иногда
Сгрустнется мне в моей конурке —
Махну рукой: по старине
На сером волке, сивке-бурке
Он мигом явится ко мне.
Больному духу здравьем свистнет,
Бобами думу разведет,
Живой водой веселье вспрыснет,
А горе мертвою зальет.
Когда в задумчивом совете
С самим собой из-за угла
Гляжу на свет и, видя в свете
Свободу глупости и зла,
Добра и разума прижимку,
Насильем сверженный закон,
Я слабым сердцем возмущен;
Проворно шапку-невидимку
На шар земной набросит он;
Или, в мгновение зеницы,
Чудесный коврик-самолет
Он подо мною развернет,
И коврик тот в сады жар-птицы,
В чертоги дивной царь-девицы
Меня по воздуху несет.
Прощай, владенье грустной были,
Меня смущавшее досель:
Я от твоей бездушной пыли
Уже за тридевять земель.
Октябрь 1828

122

Нет, обманула вас молва:
По-прежнему дышу я вами,
И надо мной свои права
Вы не утратили с годами.
Другим курил я фимиам,
Но вас носил в святыне сердца;
Молился новым образам,
Но с беспокойством староверца.
1828?

123. ПРИ ПОСЫЛКЕ БАЛА С. Э(НГЕЛЬГАРДТ)
Тебе ль, невинной и спокойной,
Я приношу в нескромный дар
Рассказ, где страсти недостойной
Изображен преступный жар?
И безобразный и мятежный,
Он не пленит твоей мечты;
Но что? на память дружбы нежной
Его, быть может, примешь ты.
Жилец семейственного круга,
Так в дар приемлет домосед
От путешественника-друга
Пустыни дальной дикий цвет.
Конец 1828 — начало 1829

124

Хвала, маститый наш Зоил!
Когда-то Дмитриев бесил
Тебя счастливыми стихами,
Бесил Жуковский вслед за ним,
Вот Пушкин бесит. Как любим,
Как отличен ты небесами!
Три поколения певцов
Тебя красой своих венцов
В негодованье приводили.
Пекись о здравии своем,
Чтобы, подобно первым трем,
Другие три тебя бесили.
(1829}

125

Чудный град порой сольется
Из летучих облаков,
Но, лишь ветр его коснется,
Он исчезнет без следов.
Так мгновенные созданья
Поэтической мечты
Исчезают от дыханья
Посторонней суеты.
(1829)
126. В АЛЬБОМ
Альбом походит на кладбище:
Для всех открытое жилище,
Он также множеством имен
Самолюбиво испещрен.
Увы! народ добросердечный
Равно туда или сюда
Несет надежду жизни вечной
И трепет Страшного суда.
Но я, смиренно признаюся,
Я не надеюсь, не страшуся,
Я в ваших памятных листах
Спокойно имя помещаю.
Философ я: у вас в глазах
Мое ничтожество я знаю.
(1829)

127

Сердечным нежным языком
Я искушал ее сначала;
Она словам моим внимала
С тупым бессмысленным лицом.
В ней разбудить огонь желаний
Еще надежду я хранил
И сладострастных осязаний
Язык живой употребил...
Она глядела так же тупо,
Потом разгневалася глупо.
Беги за нею, модный свет,
Пленяйся девой идеальной,—
Владею тайной я печальной:
Ни сердца в ней, ни пола нет.
(1829)
128. К(НЯГИНЕ) 3. А. ВОЛКОНСКОЙ
Из царства виста и зимы,
Где, под управой их двоякой,
И атмосферу и умы
Сжимает холод одинакой,
Где жизнь какой-то тяжкий сон,
Она спешит на юг прекрасный,
Под Авзонийский небосклон —
Одушевленный, сладострастный,
Где в кущах, в портиках палат
Октавы Тассовы звучат;

Где в древних камнях боги живы,
Где в новой, чистой красоте
Рафаэль дышит на холсте;
Где все холмы красноречивы,
Но где не стыдно, может быть,
Герои, мира властелины,
Ваш Капитолий позабыть
Для капитолия Коринны;
Где жизнь игрива и легка,
Там лучше ей, чего же боле?
Зачем же тяжкая тоска
Сжимает сердце поневоле?
Когда любимая краса
Последним сном смыкает вежды,
Мы полны ласковой надежды,
Что ей открыты небеса,
Что лучший мир ей уготован,
Что славой вечною светло
Там заблестит ее чело;
Но скорбный дух не уврачеван,
Душе стесненной тяжело,
И неутешно мы рыдаем.
Так, сердца нашего кумир,
Ее печально провожаем
Мы в лучший край и лучший мир.
Февраль 1829
129. ЭПИГРАММА
Поверьте мне, Фиглярин-моралист
Нам говорит преумиленным слогом:
Не должно красть: кто на руку нечист,
Перед людьми грешит и перед богом;
Не надобно в суде кривить душой,
Нехорошо живиться клеветой,
Временщику подслуживаться низко;
Честь, братцы, честь дороже нам всего!
Ну что ж? Бог с ним! Всё это к правде близко,
А кажется, и ново для него.
Март — первая половина апреля 1829
130. ЭПИГРАММА
В восторженном невежестве своем
На свой аршин он славу нашу мерит;
Но позабыл, что нет клейма на нем,
Что одному задору свет не верит.
Как дружеским он вздором восхищен!
Как бешено своим доволен он!
Он хвалится горячею душою.
Голубчик мой! уверься наконец,
Что из глупцов, известных под луною,
Смешнее всех нам пламенный глупец.

1829

131

Не ослеплен я музою моею:
Красавицей ее не назовут,
И юноши, узрев ее, за нею
Влюбленною толпой не побегут.
Приманивать изысканным убором,
Игрою глаз, блестящим разговором
Ни склонности у ней, ни дара нет;
Но поражен бывает мельком свет
Ее лица необщим выраженьем,
Ее речей спокойной простотой;
И он скорей, чем едким осужденьем,
Ее почтит небрежной похвалой.

1829

132. К. А. СВЕРБЕЕВОЙ
В небе нашем исчезает
И, красой своей горда,
На другое востекает
Переходная звезда;
Но навек ли с ней проститься?
Нет, предписан ей закон:
Рано ль, поздно ль воротиться
На старинный небосклон.

1

Небо наше покидая,
Ты ли, милая звезда,
Небесам другого края
Передашься навсегда?

Весела красой чудесной,
Потеки в желанный путь,
Только странницей небесной
Воротись когда-нибудь!

1829

133

Что пользы вам от шумных ваших прений?
Кипит война; но что же? Никому
Победы нет! Сказать ли, почему?
Ни у кого ни мыслей нет, ни мнений.
Хотите ли, чтобы народный глас
Мог увенчать кого-нибудь из вас?
Чем холостой словесной перестрелкой
Морочить свет и множить пустяки,
Порадуйте нас дельною разделкой:
Благословясь, схватитесь за виски.

1829

134

Порою ласковую фею
Я вижу в обаянье сна,
И всей наукою своею
Служить готова мне она.
Душой обманутой ликуя,
Мои мечты ей лепечу я;
Но что же? Странно и во сне
Непокупное счастье мне:
Всегда дарам своим предложит
Условье некое она,
Которым, злобно смышлена,
Их отравит иль уничтожит.
Знать, самым духом мы рабы
Земной насмешливой судьбы;
Знать, миру явному дотоле
Наш бедный ум порабощен,
Что переносит поневоле
И в мир мечты его закон!
1829?
135. ОТРЫВОК
Он
Под этой липою густою
Со мною сядь, мой милый друг;
Смотри, как живо всё вокруг!
Какой зеленой пеленою
К реке нисходит этот луг!
Какая свежая дуброва
Глядится с берега другого
В ее веселое стекло!
Как небо чисто и светло!
Всё в тишине; едва смущает
Живую сень и чуткий ток
Благоуханный ветерок;
Он сердцу счастье навевает!
Молчишь ты?
Она
О любезный мой!
Всегда я счастлива с тобой
И каждый миг равно ласкаю.
Он
Я с умиленною душой
Красу творенья созерцаю.
От этих вод, лесов и гор
Я на эфирную обитель,
На небеса подъемлю взор
И думаю: велик зиждитель,
Прекрасен мир! Когда же я
Воспомню тою же порою,
Что в этом мире ты со мною,
Подруга милая моя...
Нет сладким чувствам выраженья,
И не могу в избытке их
Невольных слез благодаренья
Остановить в глазах моих.
Она
Воздай тебе создатель вечный!

О чем еще его молить!
Ах! об одном: не пережить
Тебя, друг милый, друг сердечный.
Он
Ты грустной мыслию меня
Смутила. Так! сегодня зренье
Пленяет свет веселый дня,
Пленяет божие творенье;
Теперь в руке моей твою
Я с чувством пламенным сжимаю,
Твой нежный взор я понимаю,
Твой сладкий голос узнаю...
А завтра... завтра... как ужасно!
Мертвец незрящий и глухой,
Мертвец холодный!.. Луч дневной
В глаза ударит мне напрасно!
Вотще к устам моим прильнешь
Ты воспаленными устами,
Ко мне с обильными слезами,
С рыданьем громким воззовешь:
Я не проснусь! И что мы знаем?
Не только завтра, сей же час
Меня не будет! Кто из нас
В земном блаженстве не смущаем
Такою думой?
Она
Что с тобой?
Зачем твое воображенье
Предупреждает провиденье?
Бог милосерд, друг милый мой!
Здоровы, молоды мы оба,
Еще далёко нам до гроба.
Он
Но всё ж умрем мы наконец,
Все ляжем в землю.
Она
Что же, милый?
Есть бытие и за могилой,
Нам обещал его творец.
Спокойны будем: нет сомненья,
Мы в жизнь другую перейдем,
Где нам не будет разлученья,
Где все земные спасенья
С земною пылью отряхнем.
Ах! как любить без этой веры!
Он
Так, всемогущий без нее
Нас искушал бы выше меры;
Так, есть другое бытие!
Ужели некогда погубит
Во мне он то, что мыслит, любит,
Чем он созданье довершил,
В чем, с горделивым наслажденьем,
Мир повторил он отраженьем
И сам себя изобразил?
Ужели творческая сила
Лукавым светом бытия
Мне ужас гроба озарила,
И только?.. Нет, не верю я.
Что свет являет? Пир нестройный!
Презренный властвует; достойный
Поник гонимою главой;
Несчастлив добрый, счастлив злой.
Как! не терпящая смешенья
В слепых стихиях вещества,
На хаос нравственный воззренья
Не бросит мудрость божества?
Как! между братьями своими
Мы видим правых и благих,
И, превзойден детьми людскими,
Не прав, не благ создатель их? .
Нет! мы в юдоли испытанья,
И есть обитель воздаянья:
Там, за могильным рубежом,
Сияет день незаходймый,
И оправдается незримый
Пред нашим сердцем и умом.

Она
Зачем в такие размышленья
Ты погружаешься душой?
Ужели нужны, милый мой,
Для убежденных убежденья?
Премудрость вышнего творца
Не нам исследовать и мерить;
В смиренье сердца надо верить
И терпеливо ждать конца.
Пойдем; грустна я в самом деле,
И от мятежных слов твоих,
Я признаюсь, во мне доселе
Сердечный трепет не затих.
1829?

136

Люблю я красавицу
С очами лазурными:
О! в них не обманчиво
Душа ее светится!
И если прекрасная
С любовию томною
На милом покоит их,
Он мирно блаженствует,
Вовек не смутит его
Сомненье мятежное.
И кто не доверится
Сиянью их чистому,
Эфирной их прелести,
Небесной души ее
Небесному знаменью?
Страшна мне, друзья мои,
Краса черноокая;
За темной завесою
Душа ее кроется,
Любовник пылает к ней
Любовью тревожною
И взорам двусмысленным
Не смеет довериться.
Какой-то недобрый дух
Качал колыбель ее;
Оделася тьмой она,
Вспылала причудою,
Закралося в сердце к ней
Лукавство лукавого.
(1830}
137. ЭПИГРАММА
Он вам знаком. Скажите, кстати,
Зачем он так не терпит знати?
— Затем, что он не дворянин.
— Ага! нет действий без причин.
Но почему чужая слава
Его так бесит? — Потому,
Что славы хочется ему,
А на нее бог не дал права,
Что не хвалил его никто,
Что плоский автор он.— Вот что!
Между 16 и 31 мая 1830
138. ЭПИГРАММА
Писачка в Фебов двор явился.
Довольно глуп он! — бог шепнул.
Но самоучкой он учился,—
Пускай присядет, дайте стул.
И сел он чванно. Нектар носят,
Его, как прочих, кушать просят;
И нахлебался тотчас он,
И загорланил. Но раздался
Тут Фебов голос: Как! зазнался?
Эй, Надоумко, вывесть вон!
Май — начало июня 1830

139

Хотя ты малый молодой,
Но пожилую мудрость кажешь:
Ты слова лишнего не скажешь
В беседе самой распашной;

Приязни глупой с первым встречным
Ты сгоряча не заведешь,
К ногам вертушки не падешь
Ты пастушком простосердечным;
Воздержным голосом твоим
Никто крикливо не хвалим,
Никто сердито не осужен.
Всем этим хвастать не спеши:
Не редкий ум на это нужен,
Довольно дюжинной души.
Июнь — июль 1830

140

Бывало, отрок, звонким кликом
Лесное эхо я будил,
И верный отклик в лесе диком
Меня смятенно веселил.
Пора другая наступила,
И рифма юношу пленила,
Лесное эхо заменя.
Игра стихов, игра златая!
Как звуки, звукам отвечая,
Бывало, нежили меня!
Но всё проходит. Остываю
Я и к гармонии стихов —
И как дубров не окликаю,
Так не ищу созвучных слов.
Август — сентябрь 1831

141

Не славь, обманутый Орфей,
Мне Элизийские селенья:
Элизий в памяти моей
И не кропим водой забвенья.
В нем мир цветущей старины
Умерших тени населяют,
Привычки жизни сохраняют
И чувств ее не лишены.
Там жив ты, Дельвиг! Там за чашей
Еще со мною шутишь ты,
Поешь веселье дружбы нашей
И сердца юные мечты.
Октябрь'' 1831

142

В дни безграничных увлечений,
В дни необузданных страстей
Со мною жил превратный гений,
Наперсник юности моей.
Он жар восторгов несогласных
Во мне питал и раздувал,
Но соразмерностей прекрасных
В душе носил я идеал:
Когда лишь праздников смятенья
Алкал безумец молодой,
Поэта мерные творенья
Блистали стройной красотой.
Страстей порывы утихают,
Страстей мятежные мечты
Передо мной не затмевают
Законов вечной красоты;
И поэтического мира
Огромный очерк я узрел,
И жизни даровать, о лира!
Твое согласье захотел.
Осень 1831

143

Где сладкий шепот
Моих лесов?
Потоков ропот,
Цветы лугов?
Деревья голы;
Ковер зимы
Покрыл холмы,
Луга и долы.
Под ледяной
Своей корой
Ручей немеет,
Всё цепенеет;
Лишь ветер злой,
Бушуя, воет
И небо кроет
Седою мглой.

Зачем, тоскуя,
В окно слежу я
Метели лёт?
Любимцу счастья
Кров от ненастья
Оно дает.
Огонь трескучий
В моей печи;
Его лучи
И пыл летучий
Мне веселят
Беспечный взгляд.
В тиши мечтаю
Перед живой
Его игрой,
И забываю
Я бури вой.
О провиденье,
Благодаренье!
Забуду я
И дуновенье
Бурь бытия.
Скорбя душою,
В тоске моей,
Склонюсь главою
На сердце к ней,
И под мятежной
Метелью бед,
Любовью нежной
Ее согрет,
Забуду вскоре
Крутое горе,
Как в этот миг
Забыл природы
Гробовый лик
И непогоды
Мятежный крик.
Между октябрем и декабрем 1831
144. Н. М. ЯЗЫКОВУ
Языков, буйства молодого
Певец роскошный и лихой!
По воле случая слепого
Я познакомился с тобой
В те осмотрительные лета,
Когда смиренная диета
Нужна здоровью моему,
Когда и тошный опыт света
Меня наставил кой-чему,
Когда от бурных увлечений
Желанным отдыхом дыша,
Для благочинных размышлений
Созрела томная душа;
Но я люблю восторг удалый,
Разгульный жар твоих стихов.
Дай руку мне: ты славный малый,
Ты в цвете жизни, ты здоров;
И неумеренную радость,
Счастливец, славить ты в правах;
Звучит лирическая младость
В твоих лирических грехах.
Не буду строгим моралистом
Или бездушным журналистом;
Приходит всё своим чредом:
Послушный голосу природы,
Предупредить не должен годы
Ты педантическим пером;
Другого счастия поэтом
Ты позже будешь, милый мой,
И сам искупишь перед светом
Проказы музы молодой.
Первая половина ноября 1831
145. ЯЗЫКОВУ
Бывало, свет позабывая
С тобою, счастливым певцом,
Твоя Камена молодая
Венчалась гроздьем и плющом
И песни ветреные пела,
И к ней, безумна и слепа,
То, увлекаясь, пламенела
Любовью грубою толпа,
То, на свободные напевы
Сердяся в ханжестве тупом,
Она ругалась чудной девы
Ей непонятным божеством.

Во взорах пламень вдохновенья,
Огонь восторга на щеках,
Был жар хмельной в ее глазах
Или румянец вожделенья...
Она высоко рождена,
Ей много славы подобает:
Лишь для любовника она
Наряд менады надевает;
Яви ж, яви ее скорей,
Певец, в достойном блеске миру:
Наперснице души твоей
Дай диадиму и порфиру;
Державный сан ее открой,
Да изумит своей красой,
Да величавый взор смущает
Ее злословного судью,
Да в ней хулитель твой познает
Мою царицу и свою.
Конец 1831

146

Мой неискусный карандаш
Набросил вид суровый ваш,
Скалы Финляндии печальной;
Средь них, средь этих голых скал,
Я, дни весны моей опальной
Влача, душой изнемогал.
В отчизне я. Перед собою
Я самовольною мечтою
Скалы изгнанья оживил
И, их рассеянно рисуя,
Теперь с улыбкою шепчу я:
Вот где унылый я бродил,
Где, на судьбину негодуя,
Я веру в счастье отложил.
1831?

147

Дитя мое,— она сказала,—
Возьмешь иль нет мое кольцо? —
И головою покачала,
С участьем глядя ей в лицо.—
Знай, друга даст тебе, девица,
Кольцо счастливое мое,
Ты будешь дум его царица,
Его второе бытие.
Но договор судьбы ревнивой
С прекрасным даром сопряжен,
И красоте самолюбивой
Тяжел, я знаю, будет он.
Свет, к ней суровый, не приметит
Ее приветливых очей,
Ее улыбку хладно встретит
И не поймет ее речей.
Вотще ей разум дарованья,
И чувств и мыслей прямота:
Их свет оставит без вниманья.
Обезобразит клевета.
И долго, долго сиротою
Она по сборищам людским
Пойдет с поникшей головою,
Одна с унынием своим.
Но девы нежной не обманет
Мое счастливое кольцо:
Ей судия ее предстанет,
И процветет ее лицо.
Внимала дева молодая,
Невинным взором весела,
И, тайный жребий свой решая,
Кольцо с улыбкою взяла.
Иди ж с надеждою веселой!
Творец тебя благослови
На подвиг долгий и тяжелый
Всезабывающей любви.
И до свершенья договора,
В твои ненастливые дни,
Когда нужна тебе опора,
Мне, друг мой, руку протяни.

(1832)

148

К чему невольнику мечтания свободы?
Взгляни: безропотно текут речные воды
В указанных брегах, по склону их русла;
Ель величавая стоит, где возросла,
Невластная сойти. Небесные светила
Назначенным путем неведомая сила
Влечет. Бродячий ветр не волен, и закон
Его летучему дыханью положен.
Уделу своему и мы покорны будем,
Мятежные мечты смирим иль позабудем;
Рабы разумные, послушно согласим
Свои желания со жребием своим —
И будет счастлива, спокойна наша доля.
Безумец! не она ль, не вышняя ли воля
Дарует страсти нам? и не ее ли глас
В их гласе слышим мы? О, тягостна для нас
Жизнь, в сердце бьющая могучею волною
И в грани узкие втесненная судьбою.
(1832)

164

Наслаждайтесь: всё проходит!
То благой, то строгий к нам,
Своенравно рок приводит
Нас к утехам и к бедам.
Чужд он долгого пристрастья:
Вы, чья жизнь полна красы,
На лету ловите счастья
Ненадежные часы.
Не ропщите: всё проходит
И ко счастью иногда
Неожиданно приводит
Нас суровая беда.
И веселью и печали
На изменчивой земле
Боги праведные дали
Одинакие криле.
(1832)

150

Храни свое неопасенье,
Свою неопытность лелей;
Перед тобою много дней:
Еще уловишь размышленье.
Как в Смольном цветнике своем,
И в свете сердцу будь послушной,
И монастыркой благодушной
Останься долго, долго в нем.
Пусть, для тебя преображаем
Игрой младенческой мечты,
Он век не рознит с тихим раем,
В котором расцветала ты.
(1832)

151

Когда исчезнет омраченье
Души болезненной моей?
Когда увижу разрешенье
Меня опутавших сетей?
Когда сей демон, наводящий
На ум мой сон, его мертвящий,
Отыдет, чадный, от меня
И я увижу луч блестящий
Всеозаряющего дня?
Освобожусь воображеньем,
И крылья духа подыму,
И пробужденным вдохновеньем
Природу снова обниму?
Вотще ль мольбы? напрасны ль пени?
Увижу ль снова ваши сени,
Сады поэзии святой?
Увижу ль вас, ее светила?
Вотще! я чувствую: могила
Меня живого приняла
И, легкий дар мой удушая,
На грудь мне дума роковая
Гробовой насыпью легла.

{1832}

152

Я не любил ее, я знал,
Что не она поймет поэта,
Что на язык души душа в ней без ответа;
Чего ж, безумец, в ней искал?
Зачем стихи мои звучали
Ее восторженной хвалой
И малодушно возвещали
Ее владычество и плен постыдный мой?
Зачем вверял я с умиленьем
Ей все мечты души моей?..
Туман упал с моих очей,
Ее бегу я с отвращеньем!
Так, омраченные вином,
Мы недостойному порою
Жмем руку дружеской рукою,
Приветствуем его с осклабленным лицом,
Красноречиво изливаем
Все думы сердца перед ним,
Ошибки темное создание храним,
Но блажь досадную напрасно укрощаем
Умом взволнованным своим.
Очнувшись, странному забвению дивимся,
И незаконного наперсника стыдимся,
И от противного лица его бежим.
{1832}

153

Болящий дух врачует песнопенье.
Гармонии таинственная власть
Тяжелое искупит заблужденье
И укротит бунтующую страсть.
Душа певца, согласно излитая,
Разрешена от всех своих скорбей;
И чистоту поэзия святая
И мир отдаст причастнице своей.
{1832}

154

О мысль! Тебе удел цветка:
Он свежий манит мотылька,
Прельщает пчелку золотую,
К нему с любовью мошка льнет
И стрекоза его поет;
Утратил прелесть молодую
И чередой своей поблек —
Где пчелка, мошка, мотылек?
Забыт он роем их летучим,
И никому в нем нужды нет;
А тут зерном своим падучим
Он зарождает новый цвет.
(1832)

155

О, верь: ты, нежная, дороже славы мне.
Скажу ль? Мне иногда докучно вдохновенье:
Мешает мне его волненье
Дышать любовью в тишине!
Я сердце предаю сердечному союзу:
Приди, мечты мои рассей,
Ласкай, ласкай меня, о друг души моей!
И покори себе бунтующую музу.
(1832}

156

Есть милая страна, есть угол на земле,
Куда, где б ни были: средь буйственного стана,
В садах Армидиных, на быстром корабле,
Браздящем весело равнины океана,
Всегда уносимся мы думою своей,
Где, чужды низменных страстей,
Житейским подвигам предел мы назначаем,
Где мир надеемся забыть когда-нибудь
И вежды старые сомкнуть
Последним, вечным сном желаем.
Я помню ясный, чистый пруд:
Под сению берез ветвистых,
Средь мирных вод его три острова цветут,
Светлея нивами меж рощ своих волнистых;
За ним встает гора, пред ним в кустах шумит
И брызжет мельница. Деревня, луг широкой,
А там счастливый дом... туда душа летит,
Там не хладел бы я и в старости глубокой!

Там сердце томное, больное обрело
Ответ на всё, что в нем горело,
И снова для любви, для дружбы расцвело
И счастье вновь уразумело.
Зачем же томный вздох и слезы на глазах?
Она, с болезненным румянцем на щеках,
Она, которой нет, мелькнула предо мною.
Почий, почий легко под дерном гробовым:
Воспоминанием живым
Не разлучимся мы с тобою!
Мы плачем... но прости! Печаль любви сладка,
Отрадны слезы сожаленья!
Не то холодная, суровая тоска,
Сухая скорбь разуверенья.
(1832}
157. К. А. ТИМАШЕВОЙ
Вам всё дано с щедротою пристрастной
Благоволительной судьбой:
Владеете вы лирой сладкогласной
И ей созвучной красотой.
Что ж грусть поет блестящая певица?
Что ж томны взоры красоты?
Печаль, печаль — души ее царица,
Владычица ее мечты.
Вам счастья нет, иль, на одно мгновенье
Блеснувши, луч его погас;
Но счастлив тот, кто слышит ваше пенье,
Но счастлив тот, кто видит вас.
(1832}

158

Своенравное прозванье
Дал я милой в ласку ей:
Безотчетное созданье
Детской нежности моей;
Чуждо явного значенья,
Для меня оно символ
Чувств, которых выраженья
В языках я не нашел.
Вспыхнув полною любовью
И любви посвящено,
Не хочу, чтоб суесловью
Было ведомо оно.
Что в нем свету? Но сомненье
Если дух ей возмутит,
О, его в одно мгновенье
Это имя победит.
Но в том мире, за могилой,
Где нет образов, где нет
Для узнанья, друг мой милой,
Здешних чувственных примет,
Им бессмертье я привечу,
Им к тебе воскликну я,
И душе моей навстречу
Полетит душа твоя.
{1832}
159. ЭПИГРАММА
Кто непременный мой ругатель?
Необходимый мой предатель?
Завистник непременный мой?
Тут думать нечего: родной!
Нам чаще друга враг полезен,—
Подлунный мир устроен так;
О, как же дорог, как любезен
Самой природой данный враг!
Начало 1832
160. МАДОНА
Близ Пизы, в Италии, в поле пустом
(Не зрелось жилья на полмили кругом),
Меж древних развалин стояла лачужка;
С молоденькой дочкой жила в ней старушка.
С рассвета до ночи за тяжким трудом,
А все-таки голод им часто знаком.
И дочка порою душой унывала;
Терпеньем скудея, на бога роптала.

Не плачь, не крушися ты, солнце мое! —
Тогда утешала старушка ее.—
Не плачь, переменится доля крутая:
Придет к нам на помощь Мадона святая.
Да лик ее веру в тебе укрепит:
Смотри, как приветно с холста он глядит!
Старушка смиренная с речью такою,
Бывало, крестилась дрожащей рукою,
И с теплою верою в сердце простом,
Она с умиленным и кротким лицом
На живопись темную взор подымала,
Что угол в лачужке без рам занимала.
Но больше и больше нужда их теснит,
Дочь плачет, старушка свое говорит.
С утра по руинам бродил любопытный:
Забылся, красе их дивясь, ненасытный.
Кров нужен ему от полдневных лучей:
Стучится к старушке и входит он к ней.
На лавку садился пришлец утомленный,
Но вспрянул, картиною вдруг пораженный.
Божественный образ! чья кисть это, чья?
О, как не узнать мне! Корреджий, твоя!
И в хижине этой творенье таится,
Которым и царский дворец возгордится!
Старушка, продай мне картину свою,
Тебе за нее я сто пиастров даю.
Синьор, я бедна, но душой не торгую;
Продать не могу я икону святую.
Я двести даю, согласися продать.
— Синьор, синьор! бедность грешно искушать.
Упрямства не мог победить он в старушке:
Осталась картина в убогой лачужке.
Но вскоре потом по Италии всей
Летучая весть разнеслася о ней.
К старушке моей гость за гостем стучится,
И, дверь отворяя, старушка дивится.
За вход она малую плату берет
И с дочкой своею безбедно живет.
Прекрасно и чудно, о вера живая!
Тебя оправдала Мадона святая.
Начало 1832

161

Весна, весна! Как воздух чист!
Как ясен небосклон!
Своей лазурию живой
Слепит мне очи он.
Весна, весна! Как высоко
На крыльях ветерка,
Ласкаясь к солнечным лучам,
Летают облака!
Шумят ручьи! Блестят ручьи!
Взревев, река несет
На торжествующем хребте
Поднятый ею лед!
Еще древа обнажены,
Но в роще ветхий лист,
Как прежде, под моей ногой
И шумен и душист.
Под солнце самое взвился
И в яркой вышине
Незримый жавронок поет
Заздравный гимн весне.
Что с нею, что с моей душой?
С ручьем она — ручей
И с птичкой — птичка! С ним журчит,
Летает в небе с ней!
СТИХОТВОРЕНШ
ЕВГЕН1Я БАРАТЫНСКАГО.
МОСКВА.
В ТИПОГРАФ1И АВГУСТА СЕМЕНА,
ПРИ ИИтМТеККОЙ ШДИКО-ХМУГГГИШСМв
1827.

Зачем так радует ее
И солнце и весна!
Ликует ли, как дочь стихий,
На пире их она?
Что нужды! счастлив, кто на нем
Забвенье мысли пьет,
Кого далеко от нее
Он, дивный, унесет!
Весна 1832
162. НА СМЕРТЬ ГЁТЕ
Предстала, и старец великий смежил
Орлиные очи в покое;
Почил безмятежно, зане совершил
В пределе земном всё земное!
Над дивной могилой не плачь, не жалей,
Что гения череп — наследье червей.
Погас! но ничто не оставлено им
Под солнцем живых без привета;
На всё отозвался он сердцем своим,
Что просит у сердца ответа;
Крылатою мыслью он мир облетел,
В одном беспредельном нашел он предел.
Всё дух в нем питало: труды мудрецов,
Искусств вдохновенных созданья,
Преданья, заветы минувших веков,
Цветущих времен упованья.
Мечтою по воле проникнуть он мог
И в нищую хату, и в царский чертог.
С природой одною он жизнью дышал:
Ручья разумел лепетанье,
И говор древесных листов понимал,
И чувствовал трав прозябанье;
Была ему звездная книга ясна,
И с ним говорила морская волна.
Изведан, испытан им весь человек!
И ежели жизнью земною
Творец ограничил летучий наш век
И нас за могильной доскою,
За миром явлений, не ждет ничего:
Творца оправдает могила его.
И если загробная жизнь нам дана,
Он, здешней вполне отдышавший
И в звучных, глубоких отзывах сполна
Всё дольное долу отдавший,
К предвечному легкой душой возлетит,
И в небе земное его не смутит.
Апрель — май 1832
163. А. А. Ф"УКСОВ)ОЙ
Вы дочерь Евы, как другая,
Как перед зеркалом своим
Власы роскошные вседневно убирая,
Их блеском шелковым любуясь перед ним,
Любуясь ясными очами,
Обворожительным лицом
Блестящей грации, пред вами
Живописуемой услужливым стеклом,
Вы угадать смогли свое предназначенье?
Как, вместо женской суеты,
В душе довольной красоты
Затрепетало вдохновенье!
Прекрасный, дивный миг! Возликовал Парнас,
Хариту, как сестру, камены окружили,
От мира мелочей вы взоры отвратили:
Открылся новый мир для вас.
Сей мир свободного мечтанья,
В который входит лишь поэт,
Где исполнение находят все желанья,
Где сладки самые страданья
И где обманов сердцу нет.
Мы встретилися в нем. Блестящими стихами
Вы обольстительно приветили меня.
Я знаю цену им. Дарована судьбами
Мне искра вашего огня.

Забуду ли я вас? Забуду ль ваши звуки?
В душе признательной отозвались они.
Пусть бездну между нас раскроет дух разлуки,
Пускай летят за днями дни:
Пребудет неразлучна с вами
Моя сердечная мечта,
Пока пленяюся я лирными струнами,
Покуда радует мне душу красота.
Между 16 мая и 15 июня 1832
164. ЗАПУСТЕНИЕ
Я посетил тебя, пленительная сень,
Не в дни веселые живительного мая,
Когда, зелеными ветвями помавая,
Манишь ты путника в свою густую тень,
Когда ты веешь ароматом
Тобою бережно взлелеянных цветов,—
Под очарованный твой кров
Замедлил я моим возвратом.
В осенней наготе стояли дерева
И неприветливо чернели;
Хрустела под ногой замерзлая трава,
И листья мертвые, волнуяся, шумели;
С прохладой резкою дышал
В лицо мне запах увяданья;
Но не весеннего убранства я искал,
А прошлых лет воспоминанья.
Душой задумчивый, медлительно я шел
С годов младенческих знакомыми тропами;
Художник опытный их некогда провел.
Увы, рука его изглажена годами!
Стези заглохшие, мечтаешь, пешеход
Случайно протоптал. Сошел я в дом заветный,
Дол, первых дум моих лелеятель приветный!
Пруда знакомого искал красивых вод,
Искал прыгучих вод мне памятной каскады:
Там, думал я, к душе моей
Толпою полетят виденья прежних дней...
Вотще! лишенные хранительной преграды,
Далече воды утекли,
Их ложе поросло травою,
Приют хозяйственный в них улья обрели,
И легкая тропа исчезла предо мною.
Ни в чем знакомого мой взор не обретал!
Но вот по-прежнему лесистым косогором
Дорожка смелая ведет меня... обвал
Вдруг поглотил ее... Я стал
И глубь нежданную измерил грустным взором,
С недоумением искал другой тропы;
Иду я: где беседка тлеет
И в прахе перед ней лежат ее столпы,
Где остов мостика дряхлеет.
И ты, величественный грот,
Тяжело-каменный, постигнут разрушеньем,
И угрожаешь уж паденьем,
Бывало, в летний зной прохлады полный свод!
Что ж? пусть минувшее минуло сном летучим!
Еще прекрасен ты, заглохший Элизей,
И обаянием могучим
Исполнен для души моей
Тот не был мыслию, тот не был сердцем хладен,
Кто, безымянной неги жаден,
Их своенравный бег тропам сим указал,
Кто, преклоняя слух к таинственному шуму
Сих кленов, сих дубов, в душе своей питал
Ему сочувственную думу.
Давно кругом меня о нем умолкнул слух,
Прияла прах его далекая могила,
Мне память образа его не сохранила,
Но здесь еще живет его доступный дух;
Здесь, друг мечтанья и природы,
Я познаю его вполне:
Он вдохновением волнуется во мне,
Он славить мне велит леса, долины, воды;
Он убедительно пророчит мне страну,
Где я наследую несрочную весну,
Где разрушения следов я не примечу,
Где в сладостной тени невянущих дубров,
У нескудеющих ручьев,
Я тень священную мне встречу.

Осень 1832
165. КНЯЗЮ ПЕТРУ АНДРЕЕВИЧУ ВЯЗЕМСКОМУ
Как жизни общие призывы,
Как увлеченья суеты,
Понятны вам страстей порывы
И обаяния мечты;
Понятны вам все дуновенья,
Которым в море бытия
Послушна наша ладия.
Вам приношу я песнопенья,
Где отразилась жизнь моя:
Исполнена тоски глубокой,
Противоречий, слепоты
И между тем любви высокой,
Любви, добра и красоты.
Счастливый сын уединенья,
Где сердца ветреные сны
И мысли праздные стремленья
Разумно мной усыплены;
Где, другу мира и свободы,
Ни до фортуны, ни до моды,
Ни до молвы мне нужды нет;
Где я простил безумству, злобе
И позабыл, как бы во гробе,
Но добровольно, шумный свет,—
Еще порою покидаю
Я Лету, созданную мной,
И степи мира облетаю
С тоскою жаркой и живой.
Ищу я вас, гляжу: что с вами?
Куда вы брошены судьбами,
Вы, озарявшие меня
И дружбы кроткими лучами,
И светом высшего огня?
Что вам дарует провиденье?
Чем испытует небо вас?
И возношу молящий глас:
Да длится ваше упоенье,
Да скоро минет скорбный час!
Звезда разрозненной плеяды!
Так из глуши моей стремлю
Я к вам заботливые взгляды,
Вам высшей благости молю.
От вас отвлечь судьбы суровой
Удары грозные хочу,
Хотя вам прозою почтовой
Лениво дань мою плачу.

1834

166. ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ
Век шествует путем своим железным;
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.
Для ликующей свободы
Вновь Эллада ожила,
Собрала свои народы
И столицы подняла;
В ней опять цветут науки,
Носит понт торговли груз
И не слышны лиры звуки
В первобытном рае муз!
Блестит зима дряхлеющего мира,
Блестит! Суров и бледен человек;
Но зелены в отечестве Омира
Холмы, леса, брега лазурных рек.
Цветет Парнас! Пред ним, как в оны годы,
Кастальский ключ живой струею бьет;
Нежданный сын последних сил природы,
Возник поэт: идет он и поет.

Воспевает, простодушный,
Он любовь и красоту,
И науки, им ослушной,
Пустоту и суету:
Мимолетные страданья
Легкомыслием целя,
Лучше, смертный, в дни незнанья
Радость чувствует земля.
Поклонникам Урании холодной
Поет, увы! он благодать страстей;
Как пажити Эол бурнопогодный,
Плод отворят они сердца людей;
Живительным дыханием развита,
Фантазия подъемлется от них,
Как некогда возникла Афродита
Из пенистой пучины вод морских.
И зачем не предадимся
Снам улыбчивым своим?
Бодрым сердцем покоримся
Думам робким, а не им!
Верьте сладким убежденьям
Вас ласкающих очес
И отрадным откровеньям
Сострадательных небес!
Суровый смех ему ответом; персты
Он на струнах своих остановил,
Сомкнул уста вещать полуотверсты,
Но гордыя главы не преклонил:
Стопы свои он в мыслях направляет
В немую глушь, в безлюдный край, но свет
Уж праздного вертепа не являет,
И на земле уединенья нет!
Человеку непокорно
Море синее одно:
И свободно, и просторно,
И приветливо оно;
И лица не изменило
С дня, в который Аполлон
Поднял вечное светило
В первый раз на небосклон.
Оно шумит перед скалой Левкада.
На ней певец, мятежной думы полн,
Стоит.. в очах блеснула вдруг отрада:
Сия скала. . тень Сафо! . песни волн...
Где погребла любовница Фаона
Отверженной любви несчастный жар,
Там погребет питомец Аполлона
Свои мечты, свой бесполезный дар!
ю

20

И по-прежнему блистает
Хладной роскошию свет:
Серебрит и позлащает
Свой безжизненный скелет;
Но в смущение приводит
Человека вал морской,
И от шумных вод отходит
Он с тоскующей душой!
{1835}
167. НЕДОНОСОК
Я из племени духов,
Но не житель Эмпирея,
И, едва до облаков
Возлетев, паду, слабея.
Как мне быть? Я мал и плох,
Знаю: рай за их волнами,
И ношусь, крылатый вздох,
Меж землей и небесами.
Блещет солнце — радость мне!
С животворными лучами
Я играю в вышине
И веселыми крылами
Ластюсь к ним, как облачко,
Пью счастливо воздух тонкой,
Мне свободно, мне легко,
И пою я птицей звонкой.

Но ненастье заревет
И до облак, свод небесный
Омрачившись, вознесет
Прах земной и лист древесный
Бедный дух! Ничтожный дух!
Дуновенье роковое
Вьет, крутит меня, как пух,
Мчит под небо громовое.
Бури грохот, бури свист!
Вихорь хладный! Вихорь жгучий!
Бьет меня древесный лист,
Удушает прах летучий!
Обращусь ли к небесам,
зо Оглянуся ли на землю —
Грозно, черно тут и там;
Вопль уныло я подъемлю.
Смутно слышу я порой
Клик враждующих народов,
Поселян беспечных вой
Под грозой их переходов,
Гром войны и крик страстей,
Плач недужного младенца...
Слезы льются из очей:
ад Жаль земного поселенца!
Изнывающий тоской,
Я мечусь в полях небесных,
Надо мной и подо мной
Беспредельных — скорби тесных!
В тучу прячусь я и в ней
Мчуся, чужд земного края,
Страшный глас людских скорбей
Гласом бури заглушая.
Мир я вижу как во мгле;
so Арф небесных отголосок
Слабо слышу... На земле
Оживил я недоносок.
Отбыл он без бытия:
Роковая скоротечность!
В тягость роскошь мне твоя,
О бессмысленная вечность!
{1835}
168. БОКАЛ
Полный влагой искрометной,
Зашипел ты, мой бокал!
И покрыл туман приветный
Твой озябнувший кристалл...
Ты не встречен братьей шумной,
Буйных оргий властелин,—
Сластолюбец вольнодумный,
Я сегодня пью один.
Чем душа моя богата,
Всё твое, о друг Аи!
Ныне мысль моя не сжата
И свободны сны мои;
За струею вдохновенной
Не рассеян данник твой
Бестолково оживленной
Разногласою толпой.
Мой восторг неосторожный
Не обидит никого,
Не откроет дружбе ложной
Тайн счастья моего,
Не смутит глупцов ревнивых
И торжественных невежд
Излияньем горделивых
Иль святых моих надежд!
Вот теперь со мной беседуй,
Своенравная струя!
Упоенья проповедуй
Иль отравы бытия;
Сердцу милые преданья
Благодатно оживи
Или прошлые страданья
Мне на память призови!

О бокал уединенья!
Не усилены тобой
Пошлой жизни впечатленья,
Словно чашей круговой;
Плодородней, благородней,
Дивной силой будишь ты
Откровенья преисподней
Иль небесные мечты.
И один я пью отныне!
Не в людском шуму пророк —
В немотствующей пустыне
Обретает свет высок!
Не в бесплодном развлеченье
Общежительных страстей —
В одиноком упоенье
Мгла падет с его очей!
{1835}
169. АЛКИВИАД
Облокотясь перед медью, образ его отражавшей,
Дланью слегка приподняв кудри златые чела,
Юный красавец сидел, горделиво-задумчив, и, смехом
Горьким смеясь, на него мужи казали перстом;
Девы, тайно любуясь челом благородно-открытым,
Нехотя взор отводя, хмурили брови свои.
Он же глух был и слеп; он, не в меди глядясь,
а в грядущем,
Думал: к лицу ли ему будет лавровый венок?
(1835)

170

Там, где парил орел двуглавый,
Шумели силы знамена,—
Звезда прекрасной, новой славы
Твоей рукою зажжена!
Искусства мирные трофеи
Ты внес в отеческую сень,—
И был последний день Помпеи
Для русской кисти первый день.
Привет тебе Москвы радушной!
Ты в ней родное сотвори
И, сердца голосу послушный,
Взгляни на Кремль... и кисть бери.
Тебе Москвы бокал заздравный,
Тебя отчизна видит вновь;
Там славу взял художник славный,
А здесь — и слава, и любовь!
Январь 1836
171. ОСЕНЬ
И вот сентябрь! Замедля свой восход,
Сияньем хладным солнце блещет,
И луч его в зерцале зыбком вод
Неверным золотом трепещет.
Седая мгла виется вкруг холмов;
Росой затоплены равнины;
Желтеет сень кудрявая дубов,
И красен круглый лист осины;
Умолкли птиц живые голоса,
ю Безмолвен лес, беззвучны небеса!
И вот сентябрь! И вечер года к нам
Подходит. На поля и горы
Уже мороз бросает по утрам
Свои сребристые узоры.
Пробудится ненастливый Эол,
Пред ним помчится прах летучий;
Качайся, завоет роща, дол
Покроет лист ее падучий,
И набегут на небо облака,
20 И, потемнев, запенится река.
Прощай, прощай, сияние небес!
Прощай, прощай, краса природы!
Волшебного шептанья полный лес,
Златочешуйчатые воды!
Веселый сон минутных летних нег!
Вот эхо в рощах обнаженных
Секирою тревожит дровосек,
И скоро, снегом убеленных,
Своих дубров и холмов зимний вид
зо Застылый ток туманно отразит.