Жанр: Философия
Синергетика человекомерной реальности
...образие, как говорилось, составлено из взаимоперекрывающихся
и взаимопересекающихся непрерывных длительностей.
"Когда мы сидим на берегу реки, то течение воды,
движение лодки или полет птицы и непрерывный шепот
нашей внутренней жизни могут, по нашему произволу, являться
тремя различными вещами или одной" . Итак, имеются,
допустим, три непрерывных длительности. Первая
(непрерывность моего наблюдения, присутствия) весьма
напоминает картезианско-кантовскую непрерывность, с той
разницей, что упор тут делается не на я мыслю, а на поток
микроперцепций. К тому же есть еще непрерывность полета
птицы и непрерывность течения реки. Последние одновременно
и внутри непрерывной длительности наблюдателя, и вне
ее. И если вне непрерывной длительности наблюдателя непрерывность
полета птицы и непрерывность течения реки
выступают как две разные непрерывности, то в совокупности с
ней они формируют качественно иной ансамбль, нежели тот,
каким была каждая длительность по отдельности. Появление
же какой-то четвертой непрерывной длительности может опять
качественно изменить всю совокупность. Точно так же
непрерывное многообразие интенсивностей качественно
меняется и при его делениях (когда какие-то длительности
изымаются из имеющейся совокупности).
Чтобы четче пояснить то, о чем идет речь, оставим на
какое-то время Бергсона и обратимся к М.Фуко, в частности
тому, как последний разводит две способности: видеть и
говорить. Видение и говорение также могут быть
проинтерпретированы как два непрерывных и "бесконечно
пересекающихся" многообразия. Длительность видения и
длительность говорения - две разные по природе
способности, резонирующие друг с другом. Так сколько бы мы
ни описывали картину, мы не получим живописное полотно.
И сколько бы мы ни смотрели на какой-то объект, он не сообщит
нам ни слова о самом себе. Имя, как это было у Адама, не
совпадает с вещью. Но Адам давно умер, а стоявший за его спиной
Бог с тех пор молчит. Соответственно сколько бы мы ни
говорили о чем-то, это что-то не появится в поле зрительного
восприятия так, как этого хотел бы рассказчик. То, что нам
сообщается, не "выглядит" так, как о нем сообщается. Рисунок -
не слово, а слово не рисунок. Но, с другой стороны, имеются
приемы такого "искажения" речи, которые позволяют задавать
образные ряды, соответствующие (судя по ответным реакциям)
намерениям говорящего. Тут присутствует какая-то скрытая
структура (калиграмма), подразумевающая в том числе и то
обстоятельство, что как только появляется зримое и мы
начинаем о нем говорить, это зримое меняется. С другой
стороны, когда мы сопровождаем речь рисунками, то сама речь
обретает качественно иные оттенки и смыслы. Два
непрерывных многообразия, соединяясь (но не смешиваясь друг
с другом), образуют качественно иную совокупность.
Далее, картезианско-кантовскую непрерывность Я мыслю,
если речь идет о человеке, а не только о субъекте, также можно
представить как один из интенсивных элементов такого рода
многообразий. Тогда, может быть, уместно говорить не просто
о человеческом сознании, а о сфере сознания, куда входит и то,
что сознанием (приуроченным к субъекту) в принципе и не
является (Мамардашвили, Пятигорский). Для удобства такую
сферу сознания (приуроченную к человеку) далее будем
называть "мышлением" в расширенном смысле слова.
В качестве литературного примера так понимаемого мышления
можно привести госпожу Ленин из пьесы В.Хлебникова
"Госпожа Ленин" , где действующими лицами выступают
Голос Слуха, Голос Зрения, Голос Осязания, Голос Внимания,
Голос Воспоминания и т.д. Причем на равных с этими
голосами выступают в том числе Голос Рассудка, Голос
Сознания, Голос Воображения. Голоса переплетаются и
пересекаются, не смешиваясь, в голове больной шизофренией
госпожи Ленин как разнокачественные непрерывные
длительности. Мышление предстает как живой поток. Но те же
самые голоса выступают и как источники дискретных
сообщений:
"Голос Зрения: Только что кончился дождь, и на согнутых концах потемневшего
сада висят капли ливня.
Голос слуха: Тишина. Слышно, что кем-то отворяется калитка. Кто-то идет
по дорожкам сада.
Голос рассудка: Куда?"
То есть, с одной стороны, мышление можно рассматривать
как непрерывное многообразие интенсивных длительностей, с
другой же, как дискретные наборы сообщений. Такие
сообщения на первый взгляд нарушают континуальность
многообразия, названного "мышлением". Они могут быть
приравнены к "вспышкам мысли" (или "вспышкам интуиции" по
Бергсону), хотя точнее было бы сказать, что именно "вспышка
мысли" влечет за собой новое содержание дискретного толка.
Тогда момент дискретности проявляется здесь не столько через
прерывистый характер сообщений, сколько через качественные
изменения, претерпеваемые многообразием, а "вспышка
мысли" маркирует само изменение, связанное, как мы
говорили, с добавлением к многообразию или изъятием из
него нового интенсивного элемента (новой длительности) .
Сообщения же можно рассматривать как содержания,
возникающие в результате "вспышек мысли", или "вспышек интуиции".
Причем речь тут ни в коей мере не идет о
предзаданности или предсуществовании тех содержаний, какие
влечет за собой "вспышка мысли", и тем более о
предсказуемости самих "вспышек". Такие вспышки не есть
нечто длящееся, они, повторимся, маркируют именно
изменение многообразия. Изменение многообразия, момент его
качественной трансформации и есть то, что мы будем понимать
под термином "вспышка мысли" - изменение, которое затем
может выражаться в том или ином содержании. Отметим, что
эти вспышки нельзя считать случайными в том смысле, в каком
случайность понимается как акциденция. Не являются они и
непредвиденными происшествиями, случаями наподобие
результата от броска игральной кости. Скорее к ним применим
термин "контингентность", определяемый как то, что
происходит без внешних предпосылок (и потому не может
быть выведено из них) и одновременно неотъемлемо присуще
самому многообразию непрерывных длительностей, если
угодно, укоренено в его бытии. Контингентное бытие вспышки
дается не через себя, а через иное. Оно расположено как бы
между акциденцией и шансом. Тогда картезианско-кантовской Я
мыслю также может быть наделено контингентностью.
Итак, "вспышка мысли" маркирует собой появление нового
содержания посредством перекомпоновки, добавлений и
изъятий интенсивных длительностей. Новое содержание
возникает (самоорганизуется) в интенсивном многообразии
длительностей через "вспышки мысли". Дискретное здесь не
противопоставляется непрерывному, а рождается в нем,
сопутствуя ему.
Сказанное можно перетолковать и так: любая новая компонента,
появляющаяся в интенсивном многообразии, будет вызывать
некое аффективное состояние, сопровождающееся (или не
сопровождающееся) в том числе и тем, что мы условно назвали
"вспышкой мысли", влекущей за собой новое содержание. Такая
"мысль" не является непременным атрибутом сознательной,
или разумной, деятельности. Истолковывая мысль как нечто
вспыхивающее, появляющееся, не предполагающее за своей
спиной некоего гаранта в виде Бога, можно говорить о разуме,
чреватом безумием, или о безумии как некой форме,
равноправной разумности . Если же уйти от столь
экстравагантного термина "безумие", то речь должна идти о
равноправии любых мыслительных содержаний в отношении
друг друга по всему спектру возможных оппозиций. Но тут
возникает проблема условий устойчивого сосуществования
таких содержаний, возможности выстраивания их в некую
структуру, ибо лишь во взаимном (структурно организованном)
устойчивом сосуществовании им можно приписать прагматическую
или информационную ценность,
интерпретируемую далее как "сообщение о чем-то".
В противном случае мы будем иметь дело с
недифференцируемым потоком виртуально сосуществующих
длительностей, не нацеленных на фиксированную
содержательность как таковую.
Итак, здесь уже речь заходит не о противопоставлении экстенсивных
и интенсивных многообразий, а о их взаимосвязи и
о том, как контингентные экстенсивные содержания (являющие
собой уже экстенсивные дискретные многообразия) могут
возникать, сосуществовать и в конечном счете исчезать на
интенсивных многообразиях (в случае перекомпоновки,
расширения или сужения последних). Но прежде чем
подробнее остановиться на этом пункте еще раз попробуем
показать (если не прояснить) онтологическое место каждой из
введенных инстанций (непрерывные многообразия
интенсивных длительностей, дискретные многообразия
исчислимых содержаний, контингентные "вспышки мысли").
И поскольку мы приурочили их к человеку, а не к субъекту, то
не появляется ли здесь возможность набросать некий портрет
человеческой реальности.
Фазовый портрет человеческой реальности
Известно, что под фазовым портретом системы в физике
имеется в виду некая выполненная математическими
средствами "картинка", на которой отображаются состояния
исследуемого объекта в зависимости от изменения тех или
иных его параметров. По фазовому портрету можно судить о
том, где состояние объекта является устойчивым в отношении
тех или иных воздействий на него, а где нет; в каких областях
значений параметров можно говорить о целостном
структурированном образовании, а в каких об отсутствии
такового. Конечно же, в нашем случае словосочетание
"фазовый портрет" используется как метафора (но метафора
далеко идущая). Будем считать, что описываемая нами
ситуация предполагает по крайней мере два четко выделенных
состояния. Для обозначения этих состояний обратимся к
творчеству М.Волошина, и в частности к его поэтическому
диптиху, озаглавленному "Два демона" :
Первый демон
Второй демон
Я дух механики. Я вещества
Во тьме блюду слепые
равновесья,
Я полюс сфер - небес и
поднебесья,
Я гений числ. Я счетчик.
Я глава.
Мне важны формулы, а не
слова.
Я всюду и нигде. Но кликни
- здесь я!
В сердца машин клокочет
злоба бесья.
Я князь земли! Мне знаки и
права!
Я друг свобод. Создатель
педагогик.
Я инженер, теолог, физик,
логик.
Я призрак истин сплавил в
стройный бред.
Я в соке конопли. Я в зернах
мака.
Я тот, кто кинул шарики
планет
В огромную рулетку
Зодиака.
На дно миров пловцом
спустился я -
Мятежный дух, ослушник
вышней воли,
Луч радости на семицветность
боли
Во мне разложен влагой бытия.
Во мне звучит всех духов
лития,
Но семь цветов разъяты в
каждом доле
Одной симфонии. Не
оттого ли
Отливами горю я, как змея?
Я свят грехом. Я смертью
жив. В темнице
Свободен я. Бессилием -
могуч.
Лишенный крыл, в паренье
равен птице.
Клюй, коршун, печень! Бей,
кровавый ключ!
Весь хор светил - един в
моей цевнице,
Как в радуге - — один распятый
луч.
Для нашей темы данные два сонета являются хорошей иллюстрацией.
Что касается выстраиваемой здесь модели
"человека", то образу первого демона соответствует такое
состояние наблюдателя, когда последний склоняется в сторону
субъекта. Тут встает тень лаплассовского демона и
одновременно с ней предостережения Деррида, сделанные
относительно декартовского Я (когда последнее в своей
гиперболизации уравнивается по статусу с безумием: "я
призрак истин сплавил в стройный бред"). Да и сам сонет несет
в себе изрядный потенциал иронии. С другой стороны, данный
персонаж когерентен тому, что маркировалось терминами
"экстенсивное", "дискретное", а также "содержательное". Здесь
мы имеем дело с относительно устойчивыми, содержательно
нагруженными и несущими информацию о чем бы то ни было
(от физики до теологии) образованиями. В терминах качественной
теории дифференциальных уравнений этот демон
может быть описан в виде устойчивого фокуса, узла или на
худой конец цикла со всеми сюжетами относительно того
"вечного возвращения", которое Ницше не считал своим
открытием и против которого выступал. "Интегральные
кривые" состояний человеческой реальности при малых
отклонениях стремятся вернуться к этому фокусу или циклу. На
метафорической фазовой плоскости первый демон -
устойчивый аттрактор.
Что касается второго демона (куда более трагичной и
симпатичной для Волошина фигуры), то текучесть и
парадоксальная размытость его характеристик позволяют
усмотреть в нем описанные ранее непрерывные многообразия
интенсивностей, составленные из взаимопересекающихся
длительностей. Всякие содержания здесь размываются (или
диссипируют), повсюду господствуют неустойчивости и
неартикулируемости. На фазовой плоскости данная область
может быть представлена неустойчивыми фокусами, узлами,
седлами, когда малейшее отклонение интегральной кривой от
особой точки уводит эту кривую в иные состояния.
Однако создается впечатление, что первый демон если и
стоит в оппозиции ко второму, то такое противостояние вовсе
не претендует на взаимоисключение. Это не два полюса, а два
взаимопроникающих обстояния дел, ибо и тот, и другой в
общем-то пребывают в бредовом состоянии. Только один
выступает как параноидальный узурпатор, а второй - как
вольный безумец, рассыпающий вокруг себя творческие
парадоксы и являющийся носителем жизненных сил (в
темнице - свободен, в бессилии - могуч). Но оба они
находятся в каком-то равноправном положении. Тут мы скорее
имеем дело не с "или", а с "и". Более того, в свете сказанного
второй демон может выступать как условие существования
первого, а первый - как та дистанция, с которой можно если
не увидеть непосредственно, то с достаточной степенью
достоверности предположить необходимое наличие второго.
Тогда стоит говорить об их взаимодополнительности.
И человеческая реальность может трактоваться как взаимодополнительное
существование исключающих друг друга
состояний (что-то вроде оппозиции волна-частица в квантовой
механике). Если проводить аналогию с квантовой механикой,
то эти два демона будут разными прочтениями одной и той же
реальности. И встает вопрос: откуда ведется такое прочтение, и
кто может претендовать на роль "читателя"? Или по-другому:
можно ли говорить о неком третьем состоянии наблюдателя, и
если да, то в каком смысле?
Отвлечемся от квантовой механики и вернемся к фазовой
картинке (но в ряд параметров, характеризующих состояние
объекта, тут следовало бы включить и средства наблюдения).
Допустим, что наши демоны выступают метафорическим
обозначением двух областей, для одной из которых характерны
устойчивые особые точки, для другой - неустойчивые. Такие
области разделены некими виртуальными границами,
стратегия поведения описываемого объекта на которых
принципиально неопределима (можно сказать, что она
неустойчива во второй степени по отношению к неустойчивым
особым точкам). Грубо говоря, на таких границах у объекта нет
интегральных кривых, задающих его состояния. Усиливая
метафору, здесь можно сказать, что у объекта тут нет состояния,
хотя есть "псевдо-геометрическое" место . Такие виртуальные
границы между областями и будут маркироваться тем, что было
названо "вспышками мысли". "Вспышка мысли", как
говорилось, сама по себе бессодержательна, но влечет за собой
появление содержания, что в нашей модели обозначается как
"переход" в область устойчивых аттракторов. Причем такой
переход возможен, когда в области неустойчивостей
происходят такие качественные изменения (за счет добавлений
и изъятий интенсивных длительностей), что интегральные
кривые подходят предельно близко к линиям границ, и
состояния "объекта" претерпевают "тоннельный переход" из
одной области в другую. "Геометрические места" переходов из
области в область можно условно считать линиями, на которых
имеет место становление, или самоорганизация. Вспышки
мысли и инициируют, и являются знаками становлениясамоорганизации
. В таких местах трудно говорить о наличии
наблюдателя, ибо сам наблюдатель здесь пребывает в режиме
становления и самоорганизации - пребывает контингентно.
В данном случае его характеристики весьма напоминают некое
зияние, если не в бытии, то в предлагаемой нами модели
человеческой реальности. Собственно, именно тут непрерывное
многообразие начинает коррелировать с "зиянием", то есть две
выделенные нами характеристики человеческой реальности
начинают совмещаться. Само непрерывное многообразие
внутренним образом начинает предполагать подобного рода
зияния, но лишь в том случае, когда речь заходит о самоорганизации
устойчивых структур. Становление, зияние, непрерывное
многообразие, "вспышка мысли" и т.д. - все эти термины отсылают
друг к другу и формируют не столько сетку понятий,
сколько некую калейдоскопическую картинку, которая может
меняться в зависимости от того, с какого термина начать ее
обсуждение.
Итак, если огрубить ситуацию и обозвать первого демона
субъектом, а второго - человеком (что не совсем корректно,
ибо до сих пор речь шла о том, что вся фазовая картинка
характеризует человеческую реальность), то между ними
находится некая лишенная определенного состояния, но
имеющая место инстанция (характеристикой последней будет
уже не наличие собственного субстанционального статуса, а
некая процессуальная составляющая, выражающаяся в
тяготении либо к субъекту, либо к человеку). Такую инстанцию
теперь уместно называть не "наблюдателем", а скорее
"свидетелем" . Причем такому "свидетелю" в рассматриваемой
ситуации можно приписать не столько антропологический,
сколько а-антропологический статус. Тогда, в предлагаемой
интерпретации, свидетель - это и не человек, и не субъект, а
нечто пребывающее в переходе, в становлении, выступающее
местом (контингентных) "вспышек мысли". Свидетель - это
некий эффект, но эффект зияния (эффект бытия как зияния на
непрерывном многообразии, порождающий устойчивые
структуры) .
Человекоразмерность и самоорганизация:
свидетель зияния
Тем не менее остается ряд сомнений и неясностей
(учитывая общую туманность излагаемой темы). Все наши
рассуждения предполагают как бы двойное прочтение
ситуации, что несет в себе определенную путаницу. С одной
стороны, дискретные многообразия содержательных элементов
надстраиваются над непрерывными многообразиями
интенсивных длительностей, выступая своего рода
вторичными устойчивыми структурными образованиями,
наслаивающимися на подвижные потоки длительностей.
Непрерывные многообразия истолковываются здесь как некая
"среда" (где инстанция я мыслю считается интенсивной
длительностью равноправной другим интенсивностям), на
которой возникают поддающиеся рациональной калькуляции
структуры (центрируемые вокруг субъекта-cogito). С другой стороны,
оба типа многообразий располагаются в разных областях
метафорической фазовой плоскости - областях, между
которыми возможны неартикулируемые переходы, причем
последние сами претендуют, как было сказано, не только на
роль условий возможности указанных многообразий, но и на
собственный выделенный онтологический статус. Такое
двойное прочтение может рассматриваться как неотъемлемая
черта не только обсуждаемой модели "человеческой
реальности", но самого способа ее обсуждения. Здесь скорее
всего стоит говорить не столько о путанице, сколько о
мерцающем характере получающейся картины. Причем такое
мерцание указывает на принципиально неустранимую
двойственность: первый вариант прочтения опять же тяготеет к
приписыванию наблюдателю статуса субъекта, второй же - к
рассеиванию самого наблюдателя в потоках непрерывных множеств.
И наоборот, в первом прочтении подчеркивается аспект
становления, самоорганизации наблюдающей инстанции
(аттрактором которой будет субъект), а во втором -
приписывание ей топологических (пусть даже исчезающих,
самостирающихся) характеристик. Если угодно, такая модель
сама выступает в виде квантового объекта и требует учета точки
зрения, с которой к ней подходят (кто подходит?). Здесь можно
сказать, что внутри такой модели присутствует аспект ее
самодиссипации. И именно этот аспект позволяет говорить об
а-человеческом характере "человеческой реальности", когда та
выступает не столько в роли наблюдателя, сколько в роли
свидетеля. То есть человекоразмерность должна вводиться и
обсуждаться с учетом а-человекоразмерной компоненты,
маркирующей собой превращение наблюдателя (как субъекта в
естественнонаучной практике) в свидетеля, подразумевающего
принципиально ускользающий, диссипирующий характер
"человекоразмерности". Человекоразмерность может рассматриваться
как эффект действия внешних свидетелю сил, но
эффект, указывающий на его онтологический или, лучше,
сверх-онтологический характер.
Не стоит ли предположить, что подобное "мерцание" (резонирующее
с тем, что было названо "вспышкой мысли") присуще
любой реальности, рассматриваемой в аспекте ее становления
и самоорганизации? И если это так, то насколько мы имеем
право (в рамках предложенных рассуждений) наделять
человеческую реальность привилегированным статусом?
Действительно, если за точку отсчета взять то соображение, что
становление, самоорганизация присущи далеко не только
"наделенным душой" существам, но и тем сущим, которых
традиционно лишают подобного "качества" (а последнее
обстоятельство является темой многих современных научных
направлений), то сама проблема человекоразмерности
оборачивается какой-то своей неожиданной стороной. Ситуация
и изначальное вопрошание могут быть перевернуты: речь
может идти не о том, что происходит, когда термин "человек"
ставится в центр естественнонаучных и философских
повествований, касающихся в том числе и проблем
самоорганизации, а о том, что когда речь заходит о
становлении и самоорганизации, то подспудно (может быть,
даже бессознательно) допускается возможность а-человеческой
компоненты в том смысле, в каком о ней шла речь. И такая ачеловеческая
компонента выступает как одна сторона медали,
другой же стороной которой будет сама человеческая
реальность.
Не отсюда ли исходит та поразительная эффективность и
полиприложимость такого междисциплинарного направления,
как синергетика (а вместе с ней и теории диссипативных
структур, теории автопоэзиса и т.д.)? И не потому ли столь
настойчиво и часто математический аппарат синергетики
пытаются применить к тем объектам, которые долгое время
составляли прерогативу гуманитарного знания? Тогда можно
сказать, что проблема человекоразмерности по сути дела
является зеркальным отражением проблем, связанных с
самоорганизацией и становлением. В таком случае сам
естественнонаучный дискурс, касающийся
самоорганизующихся процессов, скрытым образом
антропоморфизирован. Обратной стороной такой скрытой
антропоморфизации будет не менее скрытая дефизикализация
математизированного языка естественных наук . Тогда вопрос
о человекоразмерности сопрягается с особым движением в
языке, которое в другом месте было названо "синергетическим
движением" . Синергетическое движение в языке не создает
нового языка описания или объяснения, но оно выводит на свет
или дает возможность проступить тем аспектам реальности,
где дихотомия "ментальное-физическое" перестает
продуктивно работать или временно подвешивается в
неопределенности (если пользоваться феноменологическим
способом выражения). Синергетическое движение в языке
свидетельствует в пользу такой неопределенности. Подобную
неопределенность можно поставить в соответствие с
принципиальной незавершенностью и незавершаемостью гештальта
относительно той области, где расположился
свидетель. Гештальт, связанный с такой реальностью, сам как
бы находится в ситуации непрерывного становления,
самоорганизации, самодостраивания, никогда не достигая
целостности. Объяснение здесь все время будет перетекать в
описание или сливаться с последним, и наоборот. Сказанное во
многом напоминает проект Бергсона, согласно которому
"теория познания и теория жизни представляются нам
неразделимыми" . Такая антропоморфизическая реальность
пребывает в режиме постоянного самоподтверждения
собственного наличия и одновременно претендует на
объяснение самоорганизующихся процессов. Символически
она выступает в роли некоего странного аттрактора,
формирующегося на границе между субъектом и объектом и
несущего в себе как антропоморфное, так и физикалистское
начало, высвечивая при этом а-человеческий аспект
самоорганизации.
Именно в такой области, в такой реальности, в такой
"среде" подвешивается становящийся свидетелем наблюдатель,
когда перестает тяготеть к экстенсивному или интенсивному, к
первому демону или ко второму, к субъекту или к тому, что не
совсем верно в начале было названо "человеком". Такой
свидетель сам внутренне расколот. С одной стороны, он
является свидетелем того зияния, которое рассекает фазовый
портрет человеческой реальности и указывает на ачеловеческую
компоненту, с другой стороны, он сам выступает
как некое свидетельство в пользу такого зияния.
Промежуточное положение свидетеля зияния, расположенного
между двумя демонами Волошина, также можно описать с
помощью поэтических средств:
Он каждому найдет словцо
И каждому подаст винцо.
В компании такой необходим.
Все врозь - одновременно с ним.
Он без особенных затей расскажет тост,
Укажет даму (ведь на даму вечный спрос),
Сумеет спеть под струнный перебор,
А если нужно вникнуть в че1-то спор,
И спорящих унять,
Дерущихся разнять,
Страдающих понять,
Упавших же поднять.
Его зовут к семейному столу.
Он нужен всем, и всем не по нутру.
Такой хороший и такой плохой,
Такой чужой и вместе с тем, как свой.
Он свой в печали и чужой в беде.
Он свой в начале и чужой в конце.
К нему бегут, спасаясь от него.
В нем ищут все, находят ничего.
И все в нем простота.
И все в нем пустота.
В нем что-то от Христа,
Но что-то от креста,
Который тот Христос
Себе во славу нес.
Он будто мертвый и такой живой.
Он - трезвость мысли и души запой.
Он - радость знанья, вечности росток.
И червь сомненья, гложащий висок.
Кто он? Скажите мне: зачем и как
Пришел ненужным в мир богач-бедняк,
И все же так необходимый всем,
являющий собой вопрос зачем!?
Он есть и нет,
Он там и здесь,
Он часть и весь,
В нем честь и лесть.
В нем лед согрет,
Огонь промерз.
Он весь ответ
И весь вопрос .
В.П.Визгин
Кризис проекта модерна и новый антропотеокосмический
союз
В наст
...Закладка в соц.сетях
