Жанр: Философия
Синергетика человекомерной реальности
...ия, имеющая встроенный в нее ее собственный механизм
самоограничения и самокоррекции. То есть
методология, ассимилировавшая весь предшествующий опыт
познавательной деятельности, особенно опыт познания в
области квантовой физики как опыт коммуникации,
представленный в принципах идеализации, соответствия,
наблюдаемости и дополнительности. Речь идет, таким
образом, о методологии коммуникации и, одновременно, о
коммуницируемой методологии. Я полагаю, что иной
методологии современной науки как науки постнеклассической
просто быть не может.
Выше уже говорилось, что в любом современном научном
исследовании - теоретическом или экспериментальном -
всегда присутствует и методологическая компонента, всегда в
той или иной мере осознается, что оно имеет
идеализированный характер и тем самым претендует не на
описание какой-либо реальной и конкретной ситуации, а на
некий общий и чистый случай. Об идеализации как
конструктивном принципе в связи с теорией и экспериментом
уже говорилось выше.
Но что можно еще в дополнение к сказанному сказать об
идеализации в контексте рассуждений о методологии.
Отправляя за подробностями к нашей совместной с
А.И.Алешиным статье, я попытаюсь далее эскизно очертить
контуры синергетической трактовки методологического знания;
знания, понимаемого в качестве личностного и "срединного" с
точки зрения его "топологии пути", и коммуникативного по
своим интенциям, знания, которое отличается от всякого
другого теоретического или эмпирического знания тем, что
самоопределяется в идеализированном мире методологических
концепций.
Мир классических методологических концепций в
соответствии со своими идеалами и ценностями есть объектный
мир. Методологические концепции "живут в этом мире"
независимо от деятельности познающего субъекта.
В соответствии с К.Поппером "объективная эпистемология,
исследующая третий мир, может в значительной степени
пролить свет на второй мир субъективного сознания, особенно
на субъективные процессы мышления ученых, но обратное не
верно" . Итак, согласно К.Попперу, ключ к пониманию
деятельности ученых ("со стороны методологии") лежит в
третьем мире, исследуемым опять-таки объективной
эпистемологией. Ставя своей задачей синергетически
реинтерпретировать Поппера и его третий мир, можно попробовать
отождествить этот мир с миром синергетических
параметров порядка, с тем, чтобы, воспользовавшись далее
синергетическими принципами подчинения и кольцевой
причинности, "конвенционализировать" всю его
эпистемологическую конструкцию, трансформировав ее из
чисто субъект-объектной в интерсубъективную. Тем самым мы
делаем "шаг в сторону" и отказываемся от рекурсивного
воспроизведения иерархической субъект-объектной
соподчиненности на уровне методологических построений в
направлении диалогической интерсубъективности. Этот шаг в
сторону, помимо прочего, диктуется и необходимостью учета
междисциплинарного характера постнеклассической
методологии науки. Далее, этот шаг, возможно, позволит
лучше понять личностную позицию самого Поппера,
уникально сочетавшего в своем творчестве деятельность в
области философии науки и в области социальной
философии; понять внутреннюю связь его концепций
критического рационализма, открытого общества и
метафизических исследовательских программ.
Но вначале дадим слово самому Попперу. Вот что он
пишет в предисловии к вышедшей впервые на немецком языке
в 1934 г. своей основной работе "Логика научного
исследования: "...Есть еще люди, которые считают, что
философия способна ставить подлинные проблемы о вещах, и
которые, следовательно, надеются поставить эти проблемы на
обсуждение и, наконец, покончить с теми угнетающими
монологами, которые ныне совершенно вытеснили
философские дискуссии. И если при этом они не считают для
себя возможным принять ни одного из ныне существующих
убеждений, то единственно возможный для них выход - это
начать все заново, с самого начала" .
Для Поппера в 1934 г. в Вене авторами "угнетающих
монологов", вытеснивших философские дискуссии, были
главным образом логические позитивисты. Именно в это время
в физике разгорелся острый спор по поводу интерпретации
квантовой механики, спор, главными персонажами которого
были Н.Бор и А.Эйнштейн. При этом сам Поппер не был
сторонним наблюдателем в развернувшейся дискуссии, а
принял в ней активное участие на стороне Эйнштейна (в защиту
"реализма" Эйнштейна и против "субъективизма" Бора).
Небезынтересно также, что именно в 1934 г. состоялся научный
дебют Поппера. Он выступил со статьей в немецком научном
журнале, в которой предлагался мысленный эксперимент,
призванный по замыслу показать неполноту квантовомеханического
описания реальности. Однако редколлегия
журнала снабдила эту статью послесловием К.Вейцзеккера,
указавшим на содержащуюся в ней ошибку, о которой сам
Поппер еще долгое время спустя вспоминал с большим
сожалением. Так что дебют был неудачным, хотя по
авторитетному свидетельству такого видного историка науки
как Джеммер есть основания полагать, что предложенный
Поппером мысленный эксперимент мог стимулировать
Эйнштейна, когда он в сотрудничестве с Розеном и Подольским
формулировал знаменитый аргумент ЭПР в пользу тезиса о
неполноте квантовой механики.
Спустя четверть века в предисловии к первому
английскому изданию "Логики научного открытия" в 1959 г.
Поппер по-прежнему выступает в качестве решительного
противника философской практики как монолога, но при этом
он дополняет и усиливает свою позицию, призывая себе в
союзники "вариант ныне совершенно немодного исторического
метода".
В чем же, однако, состоит попперовский вариант исторического
метода? Он состоит, согласно Попперу, "попросту
говоря, в выяснении того, что же думали и говорили по поводу
рассматриваемой проблемы другие люди, почему они с ней
столкнулись, как формулировали ее, как пытались решить. Все
это кажется существенным, поскольку представляет собой часть
общего метода рациональной дискуссии" .
Итак, Поппер выступает против философского монолога,
против авторитарного мышления, против "обскурантистской
веры в особую компетентность эксперта", в его личные знания
и авторитет. Не называя Полани, но имея его в виду, Поппер
выступает против той самой веры, которая столь успешно
сочетается с нашим "пострационалистическим" и
"посткритическим" веком, с гордостью посвятившем себя
разрушению традиции рациональной философии и даже
самого рационального мышления.
А теперь вернемся к "третьему миру" Поппера -
концепции, в которой он попытался в явном виде
сформулировать свои антиавторитарные,
антиуниверсалистские методологические установки.
"Обитателями моего третьего мира, - пишет он, - являются
прежде всего теоретические системы, другими важными его
жителями являются проблемы и проблемные ситуации.
Однако его наиболее важными обитателями - это я буду
специально доказывать - являются критические рассуждения
и то, что может быть названо - по аналогии с физическим
состоянием или состоянием сознания - состоянием дискуссий
или состоянием критических споров; конечно, сюда относится
и содержание журналов и библиотек".
Итак "третий мир" - это мир самоорганизующихся
дискуссий, катализатором которых является взаимная критика
и самокритика ученых. Это мир самотрансцендентности, мир
борьбы конкурирующих гипотез. Поппер стремится придать
критической дискуссии роль высшей ценности в практике
научного познания, подчеркнуть ее конструктивную роль и т.д.
Конечно, трудно возражать против вытекающих из
концепции Поппера методологических предписаний, как то:
будьте критичны и самокритичны в своей научной работе,
будьте открыты для доводов своего оппонента, честно
старайтесь себя опровергнуть, не склоняйтесь перед
авторитетами, одновременно уважайте авторитет традиции
критического разума и т.д. Но как ими руководствоваться, как
их применять в той или иной конкретной ситуации - на этот
вопрос концепция Поппера нам не отвечает. И не может
ответить, поскольку никакая сколь угодно тонкая и изощренная
методологическая концепция не может в полном объеме
промоделировать те навыки, то мастерство, то высокое
искусство познания, которым обладает в науке творческая
личность. Я думаю, что с синергетической точки зрения лучше
всего было бы попытаться рассмотреть концепции Поппера и
Полани как взаимодополнительные.
В пользу такого рассмотрения говорят и некоторые не так
давно опубликованные работы самого Поппера,
представляющие собой дополнения к его работе "Логика
научного открытия", стимулированные все теми же
нескончаемыми дебатами по поводу интерпретации квантовой
механики, правда, на этот раз уже больше в конкретной связи
(так называемой теоремы Белла). Отрицая "антиреализм" Бора в
пользу "реализма" Эйнштейна, Поппер тем не менее был
склонен пожертвовать детерминизмом последнего, приняв
взгляд на Вселенную как на существенно вероятностную
многоуровневую систему "предрасположенностей", частью
которой является и сам человек с присущим ему стремлением
эту Вселенную познать как нечто от него самого независящее.
Надо сказать, что отношения методологии и естествознания
не были с самого начала безоблачными. Естествоиспытатели
зачастую были склонны рассматривать методологические концепции
в качестве слишком грубого образа их собственной области
знания. Весьма точно некоторые аспекты
коммуникативных трудностей во взаимоотношениях науки и
профессиональной методологии были сформулированы в свое
время А.Эйнштейном в его "Ответе на критику":
"Взаимное соотношение теории познания и науки весьма
достопримечательно. Они зависят друг от друга. Теория
познания без контакта с точной наукой становится пустой
схемой. Точная наука без теории познания, насколько она
вообще мыслима без нее, примитивна и беспорядочна. Но если
ищущий ясную систему философ, занимающийся теорией
познания, додумается однажды до такой системы, то он будет
склонен интерпретировать богатство идей точных наук в
смысле своей системы и не признавать того, что под его
систему не подходит. Ученый же не может себе позволить,
чтобы устремления к теоретико-познавательной систематике
заходили так далеко. Он с благодарностью принимает
теоретико-познавательный анализ понятий, но внешние условия,
которые поставлены ему фактами переживаний, не
позволяют ему при построении своего мира понятий слишком
сильно ограничивать себя установками одной теоретикопознавательной
системы. В таком случае он должен
систематическому философу-эпистемологу показаться своего
рода беззастенчивым оппортунистом. Он кажется реалистом,
поскольку старается представить независящий от актов
наблюдений мир; идеалистом - поскольку смотрит на понятия
и на теории как на свободные изобретения человеческого духа
(не выводимые логически из эмпирически данного);
позитивистом - поскольку рассматривает свои понятия и
теории лишь настолько обоснованными, насколько они
доставляют логическое представление связей между чувственными
переживаниями. Он может показаться даже
платоником или пифагорейцем, поскольку рассматривает
точку зрения логической простоты необходимым и
действенным инструментом своего исследования" .
В этом отрывке зафиксировано самоощущение ученого
перед лицом выстроенной в своей собственной внутренней
логике методологической концепции; самоощущение, в
наибольшей степени сфокусированное в слове "оппортунизм".
Указывая на "оппортунизм" ученого, Эйнштейн использует
слова "кажется", "показаться" ["он кажется (философу)
реалистом... идеалистом..."], имея в виду тем самым устранить
хотя бы некоторые из трудностей коммуникации между ученым
и философом-методологом и открыть тем самым путь их
профессиональному междисциплинарному сотрудничеству.
Однако возникает все тот же вопрос: чья это проблема -
устранение трудностей коммуникации? Сказать, что это
проблема методологическая или философская, или
психологическая, или системная, или даже синергетическая -
значит просто уйти от проблемы. Сплошь и рядом мы имеем
дело с ситуацией, когда там, где одна группа ученых видит и
формулирует методологическую проблему, другая отказывает
ей в праве на существование и обнаруживает полную
нечувствительность к ее серьезному восприятию (вспомним ту
же историю со "скрытыми параметрами" или оценку
значимости экспериментальных проверок теоремы Белла).
Там, где творцы науки, жившие задолго до нас, видели одни
проблемы, мы видим (задним числом) другие, и не только
иначе их формулируем, но и претендуем на
деперсонифицированную (как якобы более верную)
интерпретацию методологических представлений прошлого.
В связи со сказанным я хотел бы специально подчеркнуть, что
если уж говорить о гештальт-коммуникативном аспекте знания
и познания и возникающими здесь и теперь его проблемах, то
именно методологическим проблемам в первую очередь
надлежит заново обрести свое личностно-историческое
измерение. С этого надо начинать, осознавая одновременно, что
объективированная, отчужденная, деперсонифицированная
манера прочтения смысла этих проблем есть не более чем
один из способов восприятия и переживания их содержания.
Вполне понятно, что глубокое личностное измерение
научной деятельности вступает в конфликт с любой мыслимой
системой методологических предписаний, с самим языком и
способами их представления. Именно оно часто ответственно
за "невротическое" ощущение "чужеродности", навязываемое
объективистским характером многих методологических
построений. В то же время методологические картины,
продуцируемые ученым, сохраняя коммуникативную,
операциональную причастность этому измерению,
оказываются, однако, зачастую барьером на пути к их совместному
использованию в междисциплинарном контексте,
поскольку средства необходимого межъязыкового перевода
здесь чаще всего отсутствуют. Дело в том, что в той мере, в
какой личностный контекст восприятия и переживания
трудностей коммуникации и взаимопонимания именно как
проблем науки оказывается значимым для ученого, в той мере
"те же" проблемы, но уже в качестве объекта-продукта
теоретико-методологического построения утрачивают в его
глазах высокую степень совпадения с исходными или, более
того, даже всякое с ними тождество. Но если дело обстоит
именно таким образом, тогда в чем заключается необходимость
методологической деятельности и какую ценность (с учетом
изложенного) она имеет?
Не отрицая сам факт этой ценности, мы, однако, полагаем,
что как сама миссия методологии как деятельности по
производству методологического знания, представляемого в
виде производства особого рода идеальных объектов, своего
рода теоретического производства средств производства
знания, должны подвергнуться переосмыслению,
учитывающему коммуникативно-деятельностный способ ее
функционирования, в частности и тот факт, что всякое
действие, связанное с производством знания, неотделимо от
акта его потребления. И тогда мы можем утверждать, отходя
при этом от некоторых положений нашей совместной с
А.И.Алешиным статьи, что сама возможность существования
профессиональной методологической деятельности предполагает
реализацию коммуникативно-деятельностной,
интерсубъективной установки по отношению к
методологическим проблемам науки. Я бы не стал называть эту
установку вполне теоретической, поскольку она вовсе не имеет
в виду реализацию идеалов объективного знания на этот раз на
уровне методологии. Коммуникативная установка на разработку
и систематизацию методологических проблем позволяет
открыть, осознать и оценить значение далеко не явных и не
очевидных аспектов этих проблем, существующих реально
каждый раз в особых пограничных междисциплинарных
контекстах, в зонах контакта разных языков, встречающихся
исследовательских традиций. Разработка методологии с этих
позиций позволяет придать ее проблемам устойчивые
интерсубъективные смысловые значения. Такая разработка
имеет в науке свою традицию. В данном случае я имею в виду
конвенционализм Бриджмена. Но в свете современного
развития постнеклассической науки, нового, синергетического
понимания ее междисциплинарности и
трансдисциплинарности я бы не хотел противопоставлять
коммуникативно-деятельностный подход подходу
деятельностно-объектному, традиционно именуемому
теоретическим. В конце концов, уже не раз отмечалось,
теоретическое знание это разновидность коммуникации,
имеющей очевидные достоинства надежности, устойчивости,
независимости от людей. И это достоинство именуется также
еще и объективностью знания, его истинностью и т.д.
Вопрос не в том, чтобы низвергать как миф или принижать
теоретический подход в его традиционном содержании, а в
том, чтобы понять, чем оплачивается возможность
осуществления деперсонифицированного теоретического
подхода к решению методологических проблем науки?
Об одной предпосылке его осуществления уже было сказано
- это объективация реальных проблем науки, осуществляемая
в процессе последовательного межъязыкового перевода
таким образом, что в итоге происходит почти полное стирание
всяких следов человеческого присутствия в рисуемых теорией
представлениях и картинах. Такое возможно, однако, в той
мере, в какой по поводу этих картин и представлений у лиц,
вовлеченных в процесс познания, достигается согласие в
отношении их истинности или ложности. И это же согласие
дает одновременно возможность игнорировать личностное
измерение науки (а вместе с ним и многочисленные
социокультурные аспекты знания вообще) даже на уровне
методологического ее рассмотрения.
Думается, достаточно показательным примером цены
теоретической объективации может служить история
возникновения операционализма как особого рода
методологической концепции, связываемой обычно с именем
Бриджмена. Под впечатлением образа действий Эйнштейна,
несомненной эффективности его стратегии, Бриджмен
универсализовал (методологизировал) этот образ действий,
превратил операционализм в методологический принцип как
единственно подлинно научный и т.д. В связи с этой историей
нередко вспоминают также, что впоследствии тот же Бриджмен
критиковал Эйнштейна за то, что тот изменил собственной
доктрине операционализма в своей общей теории относительности,
поскольку он положил в основу ее операционально
непроверяемые понятия.
Разные авторы выводят разную мораль из этого эпизода.
Но, как правило, вывод сводится к тому, что Эйнштейн уже
тогда, когда он работал над специальной теорией
относительности, "на самом деле" никаким операционалистом
вовсе не был. Он лишь придал неудачную операциональную
форму изложения полученных им результатов в своей первой
публикации 1905 г. Эта форма изложения и ввела в
заблуждение. Конечно, здесь сказалось, среди прочего, и
влияние Маха.
Однако подобный ответ как-то не очень удовлетворяет. Так,
например, он никак не объясняет того факта, что и по сей день
значительная доля критических аргументов в адрес общей
теории относительности основывается на методологии
операционализма. Причем заметим, что здесь речь идет не о
какой-то примитивной нигилистической критике, к науке как
таковой отношения не имеющей. Нет, имеется в виду критика
иного рода, пример которой можно найти в блестящей книге
Л.Бриллюэна "Новый взгляд на теорию относительности".
Отвечая на критические замечания Бриджмена, Эйнштейн
высказывался против придания операционализму статуса универсальной
методологической доктрины, указав, что место обитания
операционализма в некоторой области, примыкающей к
границе разделяющей утверждения теории и ее эмпирически
проверяемые следствия. Эта формулировка, по собственному
признанию Эйнштейна, "пока что является совершенно
неточной, ибо "опытная проверка" является свойством,
относящимся не только к самому утверждению, о котором идет
речь, но и к отношению входящих в это утверждение понятий к
переживаемому. Но мне не нужно, вероятно, входить в эту
деликатную проблему, потому что здесь не может быть
существенных различий во мнениях" .
Замечание Эйнштейна проливает свет по крайней мере на
некоторые из причин, которые не позволяют
методологическим концепциям ясно очертить границы
собственной применимости. Дело в том, что субъект
методологического познания самоопределяется именно будучи
локализован в своем местопребывании на границе раздела двух
сред или организмов. Причем локализация эта не статична, а
динамична и происходит в пересечении этой границы,
выступающей в качестве сигнала в контуре обратной связи.
А потому сама граница как таковая ненаблюдаема.
Эта важная пограничная особенность методологии
осознается во все большей степени, хотя выводы из этого
осознания делаются разные. Так П.Фейерабенд утверждает, что
"...если наука существует, разум не может быть универсальным,
и неразумность исключить невозможно. Эта характерная черта
науки и требует анархистской эпистемологии" . Но как тогда
относиться к притязаниям методологии, претендующей быть
самодостаточным (теоретическим) образом науки?
Я думаю, что именно здесь должен быть востребован опыт
методологического осмысления ситуации "встречи" разных
теорий, таких, как классическая механика Ньютона и
электромагнетизм Максвелла. Именно в контексте такого
коммуникативно-деятельностного осмысления в русле
методологических исследований возникают такие новые
направления, как конструктивный реализм, онтосинтез и т.д.
В прямую связь с рядом собственно методологических проблем
можно поставить и формирование новой постнеклассической
социологии знания, одним из наиболее ярких представителей
которой является недавно скончавшийся выдающийся
немецкий социолог Н.Луман.
Таким образом, новые тенденции в методологических
исследованиях определены растущим осознанием
"приграничности" места обитания методологических
концепций, проективного характера предлагаемого
методологией образа науки. Это не ставит под сомнение
возможность ее относительно автономного существования.
Однако неизбежно требует переосмысления ее существа и
смысла тех результатов, которые уже получены и еще будут
получены в будущем в ее рамках. Пользуясь терминологией
гештальт-терапии, можно сказать, что методология должна
посредством опыта осознавания границы вернуться из
иллюзорного прошлого и будущего в свое "здесь и теперь", что,
в свою очередь, сделает диалог методологии и науки не
утопической мечтой, но реальностью, открываемой и
воссоздаваемой заново усилиями с обеих сторон.
А.Л.Блинов
Синергетика коллективной иррациональности
Синергетика - учение о
сотрудничестве
Р.Грэхем и Х.Хакен
Синергетический пролог
В приложениях математической теории игр к экономике,
социологии и политологии проблема сотрудничества
проходит под именем "проблемы субоптимальности" или, по
названию самой знаменитой субоптимальной ситуации,
"проблемы Дилеммы заключенных". Никогда еще, насколько я
знаю, эта последняя не рассматривалась в связи с
междисциплинарным полем синергетики - как ее понимает
Герман Хакен. Более того, высказывается мнение, что именно
математическая теория игр остается наиболее
антисинергетической дисциплиной в современной математике
- ибо игнорирует нелинейные феномены .
Тем интереснее попробовать подготовить почву для
включения проблематики субоптимальных ситуаций в поле
зрения синергетики. Данная статья предназначена сделать шаг в
этом направлении.
Рациональность как максимизация полезности
Что такое рациональное действие? Ответов наверняка имеется
больше одного. Сосредоточимся на том, что стал центральным
(если не единственным) в экономическом
теоретизировании. Впрочем, и в других социальных науках он
пользуется все большей популярностью. Его технический
ярлык - "инструментальная рациональность".
Инструментальная рациональность - это соответствие
средств цели. Цель принимается как данное, ее разумность не
обсуждается. Обсуждать и выбирать можно средства - действия,
ведущие (или не ведущие) к достижению цели. Если
действие приводит к заданной цели - оно инструментально
рационально; если нет - нет. На русском языке
инструментальную рациональность можно приблизительно
охарактеризовать одним словом "целесообразность".
В чуть более общем и более удобном для многих
приложений варианте вместо цели говорят об упорядочении
возможных будущих положений дел (состояний мира) по их
предпочтительности. Чем к более предпочтительному
положению дел приводит то или иное действие, тем более оно
инструментально рационально.
Можно ввести еще одно техническое удобство - репрезентировать
порядок предпочтительности приписыванием
каждому положению дел числа, отражающего степень
полезности данного положения. Это удобно и допустимо, если
не забывать, что (1) одному и тому же порядку
предпочтительности соответствует бесконечное множество
различных численных функций полезности; (2) сравнение
численных величин полезности между разными людьми в
принципе проблематично. Для наших целей оба
проблематичных пункта не представляют опасности, и мы
далее будем говорить о численной репрезентации
полезностей. В этом случае смысл инструментальной
рациональности можно передать так: инструментально
рационально то действие, которое максимизирует полезность.
Инструментальная рациональность есть максимизация
полезности. Нужно отдавать себе отчет, что понятию
инструментальной рациональности соответствует модель
рационального действия, а всякая модель связана с идеализациями
и упрощениями. Что же может дать нам модель, связанная
с инструментальной рациональностью, и где проходят
границы ее возможностей? Там, где имеет смысл
рассматривать и оценивать действия одного изолированного
деятеля ("Робинзона"), - она дает очень много: смотри любой
учебник по теории принятия решений (одного лица).
Робинзон встречается с Пятницей
Но как только мы переходим от одинокого деятеля к
взаимодействию двух или нескольких лиц, - скажем, как
только Робинзон встречается с Пятницей, - ситуация, как
правило, выходит из-под контроля модели максимизации
полезности (во всяком случае в том виде, как она формально
разработана для случая одного деятеля). Оказывается, что при
этом переходе вся концепция рациональности
...Закладка в соц.сетях
