Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...ыми и непонятными
были для большевиков и коммунистов, к примеру, идеализация
биологических законов правыми экстремистами и их попытки
перенести на человеческое общество право сильного, царящее
в природе. Большевики, несмотря на то, что они создали беспрецедентный
режим подавления, рассматривали себя, тем не менее,
как защитников слабых и угнетенных. Придя к власти, они
по-прежнему идентифицировали себя со многими идеалами революционной
русской интеллигенции, хотя большинство представителей
этой интеллигенции после Октябрьской революции выступило
против боьшевиков и подвергалось преследованиям с их стороны.
Ни марксистской традиции, ни русской интеллигенции не
было свойственно восхваление законов природы, из-за чего коммунистическим
теоретикам с трудом удавалось понимание мотивов
правых экстремистов, провозглашавших власть "сильных" над
"слабыми".
То же самое можно сказать и об идее правого экстремизма
обновить и ревитализировать правящие элиты. От революционной
русской интеллигенции большевики унаследовали убеждение, что
"настоящая" революционная партия непременно должна бороться
за устранение любой элиты и иерархического принципа как такового.
Правда, большевики употребляли по отношению к партии
понятие "авангард рабочего класса", но это понятие коренным образом
отличалось от правоэкстремистского понятия элиты. Целью
авангарда было-по крайней мере в теории-осуществление
принципа эгалитарности, а не новой элитарной иерархии в обществе.
Невзирая на то, что созданное большевиками после революции
общество постепенно приобретало иерархический характер,
идея равенства в большевистской идеологии, по крайней мере
до начала 30-х годов, имела столь высокую ценность, что большевистские
теоретики были не в состоянии понять и оценить элитарно-иерархические
идеалы правых экстремистов. Сначала они
охарактеризовалии правоэкстремистские идеи как идейное наследие
отмирающего слоя, стремящегося затормозить "прогресс". Но
то обстоятельство, что эти "антипрогрессивные" идеи обладали
огромной привлекательностью для итальянских и немецких масс,
вынудило большевиков более внимательно заняться идейным наследием
правого экстремизма. Однако, безоглядная вера большевиков
и коммунистов в линейный прогресс была существенным
препятствием на пути анализа правоэкстремистской идеологии.
Другим обстоятельством, затруднявшим большевикам анализ
правоэкстремистских массовых движений, а также многих
других тенденций развития в Западной и Средней Европе, была их
склонность придавать универсальное значение процессам, начатым
в России в ходе Октябрьской революции. "Капиталистическая система"
рассматривалась как нечто единое, и прорыв этой системы
в ее "слабом звене", т. е. в России, якобы открыл новую эру в истории
человечества. Советская система провозглашалась новой
социально-политической моделью для всего мира. Выдвигая эту
глобальную, рационалистическую претензию, большевики не замечали
национальных особенностей других народов. Преобладание
большевистской партии в Коминтерне привело к определенной
"русификации" мышления не-русских коммунистов. Большинство
западных коммунистов приняло тезис большевиков о том, что события
в России являются образцом для всего остального мира.
На возникавшую время от времени критику этого тезиса со стороны
не-русских членов Коминтерна большевистские вожди реагировали
очень болезненно, ибо это создавало угрозу самому ядру
их мировоззрения. Западным коммунистам удалось лишь в незначительной
мере скорректировать интерпретацию многих событий
на Западе их рускими товарищами. Большевистский анализ правого
экстремизма должен был, по сути, пройти через два преломления:
преодолеть марксистскую догматику и национальное своеобразие
большевиков. Если об этом подумать, то многие удивительно
точные и глубокие тезисы коммунистических теоретиков о
характере правоэкстремистских массовых движений покажутся
еще более заслуживающими внимания.
И еще одно дополнительное замечание. Итальянский фашизм
и немецкий национал-социализм в своем политическом характере
имели как родственные, так и крайне различные черты. Это обстоятельство
не могло не повлиять на полемику коммунистов с
этими движениями. Правда, результаты конфронтации коммунистов
с правоэкстремистскими противниками оказались похожими -
как в Италии, так и в Германии Коминтерн был наголову разбит.
Однако манера ведения полемики, а также реакция на поражение
в том и другом случае со стороны Коминтерна были разными.
Вскрытие причин данных различий может иметь важное значение
]12
не только для изучения коммунистической теории фашизма, но и
для исследования фашизма в целом. Это поможет обогатить анализ
отличий в характере обоих правоэкстремистских движений дополнительными
аспектами. Такого рода сравнительный метод редко
применялся в существующих на Западе исследованиях при анализе
коммунистической теории фашизма.
ЧАСТЬ II. ИДЕОЛОГИЧЕСКИЕ, ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ
ПРИЧИНЫ ОШИБОК В ОЦЕНКАХ ПРАВОЭКСТРЕМИСТСКИХ МАССОВЫХ
ДВИЖЕНИЙ В РАМКАХ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ФАШИЗМА
Опыт войны
Как большевики, так и правоэкстремистские массовые движения
обязаны, как известно, своими быстрыми успехами первой
мировой войне. И большевики, и правые экстремисты понимали,
как сильно война облегчила их победу. Ленин назвал эту войну
"величайшим режиссером мировой истории", Муссолини и Гитлер
только благодаря опыту войны осознали свою "миссию". Несмотря
на это единодушное признание значения мировой войны для
достижения собственных целей, опыт войны имел для большевиков,
с одной стороны, и для правых экстремистов - с другой, принципиально
разное значение. Правые экстремисты добились успеха
прежде всего потому, что они безоговорочно поддерживали мировую
войну и изображали военный опыт как самое ценное благо.
Большевики, наоборот, были обязаны своим триумфом тому, что
с беспрецедентной остротой заклеймили эту войну. Тот факт, что
Парижская Коммуна возникла после поражения французской армии,
убедил Ленина в том, что революционная партия во время
"империалистической" войны должна работать на поражение собственного
правительства. То, что февральская революция разразилась
в результате ослабления русской монархии в ходе войны,
Ленин воспринял как доказательство правоты своей тактики. "Революционное
пораженчество" должно было, как считал Ленин, и в
других воюющих странах привести к ускорению свержения собственных
правительств. Россия как "самое слабое звено в империалистической
цепи", оказалась первой страной, вступившей на путь
развития, на который в недалеком будущем должны вступить и
другие воюющие страны. Обобщая таким образом тактику, которая
и в самом деле была очень успешной в России, Ленин не признавал
принципиально разного значения, которое мировая война
имела для России, с одной стороны, и для западных стран-с дру8-52
113
гой. (Эту ошибочную оценку Ленина взяли на вооружение и другие
большевистские руководители.)
В России мировая война вызвала усиление центробежных
тенденций и углубление социальных конфликтов, так как династия
Романовых не сумела разработать популярную идеологию, способную
объединить все народы и сословия империи. В России националистический
угар, если не принимать в расчет несколько слабых
проявлений в первые месяцы войны, не привился. В противоположность
этому подавляющее большинство населения важнейших
стран Запада, втянутых в войну, восприняло ее как народную. Рабочий
класс не составил при этом исключения. Большевики не
поняли, да и не могли понять, что поддержка военных кредитов
западноевропейскими социал-демократическими партиями объясняется
тем, что вожди социал-демократии находились под сильным
давлением массы членов партии и должны были опасаться массового
выхода из партии этих слоев. В некоторых западных странах
опыт войны создал предпосылки для успеха правоэкстремистских
массовых движений, стремившихся к такому же сплочению
нации и максимальному развитию национальных сил, как во время
войны. Большевикам такое восхваление войны было чуждо.
Мировую войну они в конце концов приветствовали как средство
для ускорения мировой революции. Эту неспособность большевиков
понять популярность войны на Западе ни в коем случае нельзя
сводить к тому, что они были принципиальными антимилитарисами.
Напротив, они были не менее воинственны, чем итальянские
фашисты или немецкие национал-социалисты. Однако здесь речь
идет о воинственности совсем иного рода. Это была воинственность
добровольной революционной красной гвардии, или Красной Армии,
созданной в годы гражданской войны. Красная Армия была
полностью подчинена политическому руководству и применялась в
конечном счете как инструмент партии, а любая попытка военных
при большевистском режиме добиться хоть какой-то самостоятельности
душилась в зародыше партийным руководством. Старая русская
армия с ее традиционной структурой была сначала сознательно
дезорганизована большевиками, а затем распущена.
Фигура современного ландскнехта, не сформировавшаяся R
России, на Западе образовала ядро правоэкстремистских массовых
движений и не в последнюю очередь способствовала их успеху.
В своей книге "Консервативная революция" Армии Молер утверждает,
что сформировавшийся в добровольческих корпусах новый
революционный, антибуржуазный тип оказался преобладающим
как в правых, так и в левых боевых отрядах Веймарской республики.
С этим утверждением можно согласиться лишь частично.
На самом деле правые экстремисты смогли использовать опыт
войны намного лучше, чем большевики. На это обстоятельство
жаловались многие марксистские идеологи, например, Тольятти,
Радек и Таска. Коммунистические и социалистические партии Запада,
клеймившие авантюризм и восхваление войны, ведущейся
вопреки классовым интересам, ради войны самой по себе, как правило,
отвергались "современными ландскнехтами". Несмотря на
отчаянные попытки коммунистов перетянуть на свою сторону ветеранов
войны, последние были все-таки интегрированы по преимуществу
антимарксистскими, правоэкстремистскими организациями.
По этой причине коммунистические и социалистические организации
и их военные отряды имели мало шансов при непосредственных
столкновениях с обученными и дисциплинированными воинскими
частями правых экстремистов. Таска дает впечатляющее
описание того, как сильно военный опыт итальянских фашистов помог
им в борьбе с рабочими организациями. "Фашисты почти
сплошь являются,-пишет Таска,-прежними фронтовиками, во
главе их отрядов стоят офицеры; их бросают в дело сегодня здесь,
завтра там, как на фронте, и они привыкли быстро ориентироваться
в обстановке... /Акции фашистов/ представляют собой использование
военного опыта в условиях гражданской войны... В противоположность
этому максималистский итальянский социализм
был максимализмом хаотических, аморфных масс, лишенных духовного
единства и общей перспективы".
Изоляция противника
Если политическая группировка после многолетней безуспешной
борьбы добивается удивительного прорыва, то она подвергается
опасности придавать универсальное значение той тактике, которая
обеспечила ей этот успех. Большевикам тоже не удалось избежать
этой опасности. За восемь месяцев, после начала февральской
революции 1917 г., большевистская партия пережила беспрецедентный
взлет от сравнительно маловлиятельной осколочной
группы до партии почти безраздельно, а начиная с марта 1918 г.
полностью господствовавшей в огромной империи.
В этот период большевики блестяще показали, как можно
использовать слабости и свободы демократии в целях ее устранения.
После свержения самодержавия Россия пережила процесс
радикализации и углубления революции. Этот процесс наверняка
продолжался бы и без участия большевиков. Многие политические
мыслители, начиная с де Местра, высказали наблюдение, что
каждая большая революция с необходимостью подвержена про8*
^~. ---"^
"". .ДЯ
['"йй^
цессу радикализации. Однако в 1917 г. большевики были единственной
значительной политической силой в России, которая вовсе
не проявляла беспокойства по поводу процесса радикализации
масс. Наоборот, они приложили все усилия, чтобы встать во главе
этого процесса. По этой причине большевики становились символом
и воплощением революции для все более широких масс населения.
Федор Степун писал в своих воспоминаниях: Ленин был
единственным русским политиком, который не боялся никаких последствий
революции. Единственное, чего он требовал от революции,
было ее дальнейшее углубление. И эта открытость Ленина
навстречу всем штормам революции соединилась, по мнению
Ф. Степуна, с темными, инстинктивными чаяниями русских масс.
Постепенно большевикам удалось внушить большей части русского
населения, что борьба против большевизма практически означает
борьбу против революции. К этой точке зрения большевиков
присоединились не только народные массы, но даже и не-большевистские
социалистические партии России. Представители этих
партий уверяли, что революция не имеет врагов слева, и поэтому
борьба против большевиков в результате служит интересам контрреволюции.
Эти партии практически парализовали сами себя данным
тезисом и мало что смогли предпринять против большевиков.
Право действовать почти полностью было предоставлено большевистской
партии. В последние месяцы накануне Октябрьской революции
большевики оказались единственной сознательной политической
силой, целеустремленно стремящейся к власти. Их противники
наблюдали в полном бездействии, как большевики в победоносном
наступлении захватывают одну позицию за другой.
Противник большевиков-Временное правительство-после восьми
месяцев большевистской деятельности оказался до такой степени
в изоляции, что свержение этого правительства в октябре
1917 г. произошло почти бескровно.
После Октябрьской революции тактика большевиков в
1917 г. была поднята до уровня обязательного образца для всех
не-русских партий. При этом не учитывались следующие различия
между Россией и Западом: чрезвычайно сильное потрясение, пережитое
как русским государством, так и русским обществом после
февральской революции, позволило большевикам остаться бескомпромиссными
и в одиночку идти к власти: в западных странах,
напротив, положение после войны было в принципе другим. Государственный
аппарат даже в тех странах, где послевоенный кризис
был особенно глубоким (например, в Германии), никогда не
терял контроль над событиями в такой степени, как в России. Полб
1- ^
1г"
литические противники западных коммунистических партий были
намного более сплоченными и решительными, чем противники
большевиков в России. Вследствие этого западные коммунисты не
могли позволить себе борьбу на два фронта в стиле большевиков-как
против государственного аппарата, так и против других
политических партий. Русско-немецкий социал-демократ Александр
Шифрин так комментировал попытки западных коммунистов
подражать тактике большевиков в октябре 1917 г.: "В России
вооруженное меньшинство добилось победы над беззащитным государством,
в Европе беззащитное коммунистическое меньшинство
противостоит вооруженному до зубов буржуазному государству".
Коммунистам потребовались долгие годы, чтобы хоть немного
освободиться от упоения собственным успехом в 1917 г. и понять,
что использование русской тактики в других странах, прежде всего
западных, было ошибкой. Успехи правых экстремистов, которым
тактические ошибки коммунистов существенно пошли на пользу,
способствовали процессу отрезвления в рядах коммунистов.
Итальянские фашисты и немецкие национал-социалисты
сперва попытались без каких бы то ни было изменений перенять
многие элементы большевистской тактики. Они, к примеру, хотели
переплюнуть социалистов и коммунистов в радикальном разрыве
с государством и с правящими слоями. Но неудачи, которые их
при этом постигли, привели к тому, что они постепенно освободились
от некритического подражания большевистской тактике. Однако
самый важный элемент этой тактики они сохранили. Речь
идет об использовании страхов умеренных сил в стране для укрепления
собственной позиции и для максимальной изоляции противника.
В точности как большевики использовали преувеличенный
страх русских демократических партий в отношении "правого",
"контрреволюционного" государственного переворота, так и
правые экстремисты использовали в собственных интересах чрезмерные
страхи консервативных слоев перед социалистической революцией.
Подражание бескомпромиссной тактике большевиков в
1917 г. со стороны итальянских и немецких коммунистов (19211922
гг. и 1929-1933 гг.) чрезвычайно облегчило правым экстремистам
их намерение изолировать коммунистов. Борьба против
воображаемой "правой" опасности привела к недооценке большевистской
угрозы в России. В Италии и в Германии консервативные
слои со своей стороны были до такой степени увлечены защитными
мерами против социалистической революции (едва ли
возможной на самом деле), что они, как правило, не воспринимали
куда более актуальную опасность фашистской и национал-социалистической
диктатуры.
Теории заговора
В своей все упрощающей идеологии Гитлер отождествляет
как западных "плутократов", так и большевиков с орудиями "мирового
еврейства". Большевики считали эту теорию настолько бредовой,
что серьезная полемика с ней казалась им излишней. При
этом они не замечали, что гитлеровская теория о "всесильном мировом
еврействе" имеет определенное сходство с коммунистической
теорией о "всемогущем финансовом капитале". Коммунисты
считали так называемый "финансовый капитал" единственным режиссером
политического развития внутри капиталистического мира
в эпоху "империализма". Согласно представлениям коммунистов,
"финансовый капитал" в своих засекреченных центрах, недоступных
для глаз общественности, разрабатывал планы, обеспечивающие
ему мировое господство и победу над единственным настоящим
противником-коммунизмом. Благодаря усиленному занятию
разоблачением секретных планов незримого врага, коммунисты
зачастую теряли из виду вполне зримого и потому куда более
опасного противника. Носители теорий заговора считают себя
единственными реалистами, ибо только они знают подлинную причину
всех политических событий в мире. Анализ политических процессов
без учета их теорий они считают наивным, полагая, что
такой анализ обнаруживает лишь марионеток тайных сил, действующих
в собственных интересах. Аргументы и факты не в состоянии
вывести из строя теорию заговора, она обладает внутренней
логикой, а чрезвычайная убежденность ее сторонников способна
вывести из равновесия и привести в смятение любых ее противников.
Время от времени адептам этой теории удается поднять выстроенную
ими систему аргументов до уровня основы, на которой
ведется политическая полемика целой эпохи.
Тенденция к подобной оценке власти "финансового капитала"
была присуща Коминтерну уже в период с 1921 по 1928 гг., правоэкстремистские
массовые движения часто характеризовались как
простой инструмент "монополистического капитала", но в целом
преобладало реалистическое признание собственной внутренней
динамики этих движений. Победа Сталина в руководстве большевистской
партии и Коминтерна выразилась также и в том, что тезис
о власти "финансового капитала" превратился в разновидность
теории заговора. Так, к примеру, немецкий коммунист Йозеф Ленц
называет фашистскую диктатуру "одной из форм диктатуры финансового
капитала, которая... соответствует потребностям финансового
капитала в исключительном овладении государством и экономикой...
во временах больших социальных кризисов..." Для дру118
гого коммуннстического идеолога, Мартынова, "монополистическая
бружуазия... несомненно являлась основным режиссером"
всех процессов, происходящих в капиталистических странах.
Многие исследователи убеждены, что в личности Сталина
присутствовали параноидальные черты. Возможно, особая склонность
Сталина к развитию теорий заговора, по крайней мере отчасти,
объясняется своего рода манией преследования. Сходные
выводы историки и психологи делали и в отношении теорий заговора
Гитлера. Заслуживает внимания и другая параллель между
этими двумя личностями, на которую указывает Роберт Такер: и
у Сталина, и у Гитлера параноидальные черты были связаны с
беспрецедентными политическими способностями. К.онрад Хейден
сказал о Гитлере, что тот знал своих противников лучше, чем они
сами знали себя, ибо он за ними внимательно наблюдал. Использование
чужих слабостей было его жизненной стихией. Эти слова
Хейдена можно употребить и по отношению к Сталину. Как Сталин,
так и Гитлер знали, какие границы их политические противники
не в состоянии переступить, и бесстыдно злоупотребляли моральными
табу своих оппонентов. Оба они далеко превосходили
своих оппонентов в искусстве подтасовок и в способности создавать
двусмысленные ситуации с целью поставить противника в
противоречие с самим собой. Зигмунд Нойман считает самым действенным
тайным оружием тоталитарных властителей их способность
создавать амбивалентные и двусмысленные сиуации, выбивающие
противника из колеи. Обостренному видению слабостей
своего противника, присущему как Сталину, так и Гитлеру, соответствовала
их чрезвычайная слепота по отношению к собственной
патологии и мнительности.
Теории заговора, придававшие разрушительный характер и
сталинской, и гитлеровской политике, можно привести как наиболее
яркий пример патологического мировоззрения обоих диктаторов.
Склонность Сталина к теории заговора оказала крайне отрицательное
воздействие на познавательную ценность коминтерновской
теории фашизма. Политическая действительность в коминтерновских
дискуссиях о фашизме 1929-1933 гг. была искажена до
такой степени, что даже после тактического поворота в политике
в 1934 г. его теоретикам за редкими исключениями не удавалось
вновь достичь наглядности и той близости к реальности, которые
были характерны в период с 1921 по 1928 годы.
Недооценка европейского пессимизма
Европейский пессимизм, выражавшийся в вере в "закат Европы",
превратился после первой мировой войны в чрезвычайно
распространенное явление. В нем коренится одна из причин большой
популярности правоэкстремистских массовых движений, которые
со сверхчеловеческим напряжением воли пытались предотвратить
этот "закат". Коммунисты не поняли европейского пессимизма,
они считали его явлением, присущим одной лишь буржуазии.
Эти предчувствия гибели, по их мнению, были подтверждением
коммунистических предсказаний близкого краха капиталистической
системы. Троцкий утверждал в декабре 1922 г., что модная
на Западе философия Освальда Шпенглера-верное классовое
предчувствие буржуазии, не замечающей, однако, пролетариата,
который должен ее заменить. Радек также считал европейский пессимизм
чисто буржуазным феноменом. Теоретики Коминтерна закрывали
глаза на то, что европейский пролетариат был охвачен
пессимизмом почти в такой же мере, как и все другие слои общества.
Ошибочная оценка европейского пессимизма большевистской
идеологией коренилась как в марксистской, так и в национально-русской
традиции. Маркс развивал свои идеи в то время,
когда в Европе преобладал позитивистский оптимизм и вера в прогресс.
Когда на рубеже веков по всей Европе распространились
пессимистические настроения, марксизм давно уже был законченной
системой, на которую не могли повлиять более поздние идейные
течения. Глубокая научная революция начала XX в. привела
к пересмотру позитивистской веры в незыблемость материального
мира и законов природы, однако она никак не затронула марксизм.
Новые идеи не оказали влияния на марксизм как систему,
однако многие марксисты испытали на себе их сильное воздействие.
Позволив себе увлечься теориями Ницше, Бергсона, Эйнштейна,
Достоевского, Соловьева, они, после безуспешных попыток
соединить идеи этих мыслителей с марксистской системой, вынуждены
были дистанцироваться от марксизма. Так, Муссолини
гордился тем, что он, будучи социалистом, никогда не был позитивистом
и считал своей большой заслугой, что ему удалось "заразить
итальянское рабочее движение учением Бергсона, примешав
к нему много Бланки". Эволюцию противоположного характера
пережила группа бывших русских марксистов: Семен Франк,
Сергей Булгаков, Николай Бердяев, Петр Струне и другие. Не
благоговение перед насилием, а христианство стало ядром их философских
систем после того, как они порвали с марксизмом.
На Ленина мировоззренческие сомнения многих марксистов
начала века не оказали никакого воздействия, и он беспощадно
боролся с этими сомнениями внутри большевистской партии. Николай
Валентинов, бывший большевик, сообщает о том, как в
1904 г. Ленин резко спорил с теми большевиками, которые хотели
бы обогатить марксизм новыми философскими идеями: социалдемократическая
партия - это не семинар, в котором ведутся споры
о разного рода новых теориях, она является боевой организацией
с конкретной программой и ясной иерархией идей; вступление
в эту организацию влечет за собой безусловное их признание;
исправлять Маркса недопустимо, марксизм можно развивать только
в том направлении, которое указал сам Маркс. Ленин сохранил
свою верность наивному материалистическому оптимизму
XIX в., так и не поняв по существу новые вопросы и проблемы,
которыми европейская культура мучилась в XX в. Федор Степун
пишет, что Ленин был очень консервативен в вопросах культуры,
и утверждает далее: но будь Ленин революционером в сфере духа,
он, скорее всего, был бы неспособен осуществить свою политическую
революцию. Это отношение Ленина к новым духовным
течениям эпохи унаследовали большевики. Марксистско-ленинское
наследие чрезвычайно затруднило теоретикам Коминтерна анализ
причин европейского пессимизма, на котором лежит доля вины за
успехи правого экстремизма.
Другие причины ошибочной оценки большевистской идеологией
европейского пессимизма коренятся в специфике русского
исторического развития. К началу XX в. Россия была промышлен
...Поділитися у соцмережах
