Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...но
неразвитой полуаграрной страной, нуждавшейся в технологическом
прогрессе. На Западе, наоборот, урбанизация и индустриализация
достигли такого уровня, что там начали появляться сомнения
в положительном содержании этого процесса. Сущность западного
кризиса модернизации для большевиков осталась непостижимой.
Они исходили из российских условий и считали, что
чем больше будет производиться промышленных товаров, тем ближе
общество будет к решению всех своих проблем. То, что именно
в самой крупной промышленной стране Европы к власти может
прийти движение, отвергающее процесс модернизации и мечтающее
об "аграрной стране Германии", большевики не могли понять
ни при каких обстоятельствах. Любую критику научно-рационального
и материалистического мировоззрения большевики считали
пережитком мрачных суеверных эпох, давно преодоленных
современной цивилизацией. Свою веру в науку они полагали последним
словом европейской культуры. Такое некритическое преклонение
перед наукой Грамши комментировал следующим образом:
"Научный прогресс породил веру в нового мессию, который
сможет создать на этой земле рай для дураков... Так как от науки
ожидают слишком многого, то ее понимают как колдовство высокого
порядка". Атеистическая и материалистическая пропаганда
121
большевиков, связанная с преследованием православной церкви,
достигла среди широких масс русского населения заметных успехов.
Популяризация "чудес" науки и техники была призвана заменить
веру в религиозные чудеса. Вера в науку и на самом деле
приобрела в большевистской России почти религиозный характер.
В 1930 г. Федотов писал, что Россия переживает период наивного
просвещения. Материализм приобрел характер новой веры.
На Западе в те же годы господствующей стала иная точка
зрения-веру в науку считали пережитком. Великие технические
достижения Советского Союза мало импонировали Западу, так
как там, как справедливо говорит Конрад Хейден, подобные успехи
были достигнуты давным-давно. Разрушения первой мировой
войны, масштаб которых отчасти был обусловлен научно-технологическими
достижениями последних десятилетий, открыл глаза
многим европейцам на негативные аспекты технического прогресса.
В этой войне с особой силой проявились иррациональные черты
человеческой натуры и это никак не укрепило большевистский
тезис о рациональном планировании процесса общественного развития.
После мировой войны массы должны были бы понять, что
в обществе царят слепые и иррациональные силы, по отношению
к которым человек беспомощен,-писал Друкер. Итальянские фашисты
и немецкие национал-социалисты, которые восхищались
иррациональным в человеке и объявили борьбу просветительскопозитивистской
традиции, сумели лучше коммунистов использовать
европейский кризис, возникший после окончания первой мировой
войны. Но все же право-экстремистские течения сами были
лишь симптомом кризиса, и все их попытки найти выход с помощью
волюнтаристских методов только еще больше его углубля.ли.
Одним только насилием и активностью невозможно было возродить
европейское государство,-пишет Герман Геллер в своей
книге "Европа и фашизм". Фашизм смог лишь противопоставить
безвольной норме, лишенную всякой нормы волю.
Различия между фашизмом и национал-социализмом
Анализ итальянского фашизма, сделанный теоретиками Коминтерна
в 1921 - 1928 гг., был в тот период одной из самых интересных
интерпретаций этого нового феномена. В то же время в
анализе немецкого национал-социализма никогда не были достигнуты
подобные результаты. Даже Троцкий, который в 30-е годы
изучал национал-социализм независимо от подчинившегося Сталину
Коминтерна, не заметил многие специфические особенности,
принципиально отличавшие нацизм от итальянского фашизма. Оши122
бочная оценка национал-социализма большевиками не может быть
сведена только лишь к влиянию Сталина на дискуссии о фашизме
в рамках Коминтерна. Были и другие причины, с одной стороны,
облегчавшие большевикам понимание итальянского фашизма,
с другой-затруднявшие проникновение в своеобразие националсоциализма.
Несмотря на все различия итальянский фашизм как
политическое явление был гораздо ближе большевизму, чем национал-социализм.
Благодаря своему марксистскому прошлому
Муссолини был для большевиков ближе и понятнее, чем Гитлер.
Перед началом первой мировой войны как Ленин, так и Муссолини
принадлежали к радикальному крылу марксистского движения.
Оба были нетерпеливыми революционерами, оба старались ускорить
революционный процесс усилиями малочисленной элиты
профессиональных революционеров. Из-за своего волюнтаризма
Муссолини постепенно оказался вне рамок марксизма, Ленин же,
наоборот, несмотря на свою радикально-волюнтаристскую ревизию
марксизма, остался ортодоксальным марксистом. Уже упомянутое
отсутствие интереса к новым идейным течениям в Европе и
концентрация главным образом на тактических проблемах ревоционного
захвата власти облегчили Ленину возможность остаться
ортодоксальным марксистом; по крайней мере сам он верил, что
является таковым. Муссолини, став фашистом, не сжег мосты к
своему марксистскому прошлому. В парламентской речи от 1 декабря
1921 г. он даже говорил о духовном родстве между фашистами
и коммунистами. Он не исключал возможного сотрудничества
между обеими партиями в борьбе с существующим в Италии
правительством. Невозможно представить, чтобы Гитлер выступил
с такими примирительными заявлениями по отношению к
марксистам. Тот факт, что национал-социализм, в отличие от
итальянского фашизма, возник не в рамках социалистического рабочего
движения, Александр Шифрин считает решающим для
фундаментальных отличий между обеими правоэкстремистскими
группировками. В феврале 1931 г. Шифрин писал: "Развитие
итальянского фашизма заключалось в контрреволюционизации демократического
по своему происхождению движения; это означало
его глубокое внутреннее перерождение. Новейшее развитие национал-социализма
проходит под знаком демократизации этого
штурмового отряда контрреволюции в смысле расширения его
социальной базы; для этого он нуждается лишь в некотором изменении
методов. Его фундаментальное политическое и идеологическое
содержание остается неизменным".
Но не только марксистское прошлое Муссолини говорит об
определенном родстве большевизма с итальянским фашизмом. По
* 123
своей экономической и социальной структуре Италия занимала
промежуточное положение между Россией и Германией. Большая
разница между севером и югом Италии в уровне промышленного
развития явилась причиной того, что Италия переживала в одно
и то же время два противноложных процесса. С одной стороны,
кризис модернизации и кризис либерализма со всеми его последствиями
в виде культурного пессимизма; с другой-стремление
к модернизации страны. Итальянский фашизм объединил в себе
обе эти тенденции. Его отношение к модернизации можно охарактеризовать
как промежуточную позицию между национал-социалистами
и большевиками. Фашизм был более уверен в себе, чем
национал-социализм, но содержал и элементы культурного пессимизма,
не свойственные большевизму. Эта дихотомия, присущая
итальянскому фашизму, упускается из виду некоторыми представителями
теории модернизации. Так, например, полемика между
Генри А. Тернером и Джеймсом Грегором в "Уорлд политике"
(1972 и 1974 гг.) была вызвана непониманием двойственного характера
итальянского фашизма. Тернер полагает, что итальянский
фашизм, как и германский национал-социализм, воплощает в себе
протест против модернизма. Со своей стороны Грегор понимает
итальянский фашизм исключительно как движение за ускорение
процесса модернизации Италии. Грегор недооценивает те аспекты
итальянского фашизма, которые следует понимать исключительно
как протест против модернизма. Тернер, наоборот, переносит почти
без изменений предельный страх национал-социалистов перед
декадансом и последствиями модернизации на итальянских фашистов.
Едва ли можно считать случайностью, что и большевистская
революция, или фашистский переворот были восторженно
встречены художественным течением, полностью отдавшим себя
модернизму- футуризмом.
Круг идей, из которого вышла идеология национал-социализма,
был гораздо менее близок большевикам, чем идеологическая
база итальянского фашизма. По этой причине большевикам было
нелегко правильно оценить опасность национал-социализма, намного
превосходившую опасность итальянского фашизма. Помимо
уже неоднократно упоминавшегося страха перед декадансом, коммунисты
не сумели правильно оценить и другой, чрезвычайно важный
компонент национал-социалистического мировоззрения-антисемитизм.
Большевики понимали опасность антисемитизма, им
приходилось довольно часто, как до революции, так и после нее,
подвергать острой критике антиеврейские выпады и предрассудки.
Однако опыт, накопленный большевиками в отношении русского
антисемитизма, не мог способствовать пониманию ими сущности
национал-социалистической идеологии. Еврейские погромы в дореволюционной
России и дискриминацонные меры царского правительства
в отношении евреев не давали никаких критериев для
оценки антисемитизма, характерного для НСДАП и националсоциалистического
государства. Антисемитизм был приоритетной
а неотъемлемой частью национал-социалистической доктрины, в то
время как в царской России он, напротив, выступал в конечном
счете как маргинальное явление. Большевики полагали, что антиеврейская
пропаганда или антиеврейские выпады, например, погромы
в дореволюционной России в конечном счете служат для
отвлечения масс от других, гораздо более значительных социальных
проблем. Большевистские идеологи скептически относились к
словам Гитлера о том, что он видит свою важнейшую миссию в
уничтожении мирового еврейства. В апреле 1933 г. один коммунистический
автор писал в "Рундшау": "...вся эта болтовня об этническом
обновлении" Германии и об ее "очищении от еврейских
элементов" никем не принимается всерьез, если не считать маленький
слой сумасшедших школьных учителей и фанатиков-расистов..."
Так коммунисты проглядели самый значительный идеологический
компонент национал-социализма, придавший ему беспрецедентную
динамику.
Основным мотивом действий национал-социалистических
вождей большевики считали защиту капиталистического строя, реально
оказавшегося под угрозой, а не борьбу с воображаемой,
несуществующей в действительности еврейской опасностью. Большевики
проявили здесь непонимание той силы, которой могут обладать
в истории фикции и патологические извращения реального
положения вещей. От внимания коммунистов ускользнул и тот
факт, что они в лице национал-социалистов, и прежде всего в их
вожде, приобрели противников, которые, в отличие от итальянских
фашистов, были намерены буквально осуществить то, что они обещали.
Присущая Муссолини воля к власти и преклонение перед
насилием были зачастую чистой риторикой. В действительности
он был готов к компромиссам, слепой фанатизм Гитлера был ему
чужд. Несмотря на свою манию величия, итальянский фашизм не
начал мировую революцию, писал Зигмунд Нойман. Это сделал
только национал-социализм.
Недооценка оригинальности, равно как и радикальности национал-социалистического
мировоззрения затруднила коммунистам
понимание существенных различий между итальянским фашизмом
и национал-социализмом. Уже в 1922 г. теоретики Коминтерна
характеризвали итальянскую фашистскую партию как "буржуазную
партию нового типа", которая существенно отличается от
других, уже существующих "буржуазных партий". Гораздо труднее
далось им понимание того, что НСДАП развивалась как "фашистская
партия нового типа", которая отличалась от итальянского
фашизма не менее радикально, чем последний, со своей стороны,
отличался от традиционных буржуазных партий.
Государство - партия - вождь
в правоэкстремистских режимах и в большевистской России
Государственный и военный аппарат большевиков с момента
возникновения советского государства находился под контролем
партийного руководства. Процесс принятия решений протекал исключительно
в рамках партийного руководства, и большевистская
партия осталась единственным учреждением Советской России,
обладавшим всеми качествами самостоятельного общественного
института с собственной динамикой и внутренними закономерностями.
В своей книге "Происхождение партократии" Авторханов
пишет, что большевистская партия является не просто единственной
правящей партией, и не государством в государстве, а сама по
себе представляет государство-"государство нового типа". Вполне
вероятно, что коммунистическое государство могло бы функционировать
без своего официального государственного аппарата, но
существовать без своего партийного аппарата оно не может. Столь
однозначное распределение власти не было присуще фашистским
и национал-социалистическим странам. Это обстоятельство не было
в достаточной мере осознано многими теоретиками Коминтерна.
В своем анализе процессов принятия политических решений
в рамках правоэкстремистских режимов они часто говорили о
слиянии руководства правоэкстремистских партий и традицонного
государственного аппарата. Тем самым они переносили советскую
модель, в которой лишь одна политическая сила
определяла процесс принятия решений, на правоэкстремистские
режимы. Сложность взаимоотношений между партией и государством
в фашистской Италии и в национал-социалистической Германии
не изучалась подробно руководством Коминтерна. Концепция
"двойного государства", развития Эрнстом Френкелем, до последнего
времени не находила отклика у коммунистов, изучающих
фашизм. Многие теоретики Коминтерна оставили без внимания
долго сохранявшуюся напряженность между партией и государственным
аппаратом в Италии и Германии.
Недостаточно учитывалась теоретиками Коминтерна и роль
вождя, который в правоэкстремистских партиях имел совсем иное
значение, чем в большевистской партии. Конкуренция между госаппаратом
и партией, как известно, придавала вождю правоэкстремистских
движений роль третейского судьи. Правоэкстремистский
волюнтаристский режим и нормативное правовое государство
существовали параллельно. Примирение между этими двумя
противоположными системами не могло установиться стихийно,
они не могли сотрудничать друг с другом, так как каждая из этих
систем отрицала другую. Этим и объясняется необычно важная
роль вождя, в котором оба противостоящих друг другу аппарата
видели прежде всего посредника, ему отдавали часть своей самостоятельности
и партия, и государственный аппарат. Вождистские
притязания Муссолини и Гитлера были с такой готовностью восприняты
многочисленными группировками и институтами в Италии
и Германии также и потому, что оба диктатора воспользовались
тягой многих итальянцев и немцев к "цезарю", возникшей
уже на рубеже веков. Харизматические вожди, приход которых
некоторые великие европейские мыслители предсказали иногда с
озабочнностью, а иногда с большими надеждами уже в XIX - начале
XX вв., должны заменить власть безличных организаций.
Сложные общественные институты угрожали человеку и своей явной
неспособностью преодолевать кризисы - отсюда вырастало'
желание поднять ценность личности в политике, страстное стремление
к харизматическому вождю. Эта тяга, в соединении с твердым
убеждением Муссолини и Гитлера, что они и есть "цезари",
которых Европа так долго ждала, проложили обоим путь к власти.
Оба обещали восстановить первоначальный личностный характер
политики. Наконец-то править опять будут герои, а не доктрины,
классы или безликие институты, заявляли они, возбуждая тем
самым новые надежды как среди интеллигенции, так и среди широких
масс населения. Цезаристская идея имеет в западноевропейской
истории давнюю традицию. Уже Макиавелли мечтал о таком
вожде, который благодаря собственным заслугам и героизму освободит
Италию от прогнивших традиционых учреждений и объединит
страну. Образцом для "цезаря" Макиавелли служили итальянские
кондотьеры эпохи Ренессанса. Они возникали из полной
безвестности, всем были обязаны только самим себе и благодаря
своим незаурядным личным качествам достигали славы и власти.
Они устраняли старые династии и институты и осуществляли в
подчиненных своей власти княжествах коренные изменения. Позже
этот же принцип, но в гораздо большем измерении воплощал
Наполеон.
Большевикам были непонятны причины популярности па Западе
"цезаристской" идеологии, ибо в русской традиции нет предпосылок
для ее возникновения. Автономия безличных социальных
и политических институтов, автономия безличных правовых норм
в России как до, так и после революции существовала лишь в самых
скромных размерах. По этой причине мечты о "цезаре", который
бы устранил либеральное государство без "субстанции" и
"чести", в России не находили отклика. "Цезаристские" образы
практически не возникали в русской истории. Правда, в России
.были цари, осуществлявшие в русском обществе не менее глубокие
преобразования, чем "цезари" в западном. Но при этом имеются
в виду этатистские революции сверху, которые задумывались
и осуществлялись законными властителями России. Обожествление
царей низшими слоями русского народа тоже имело мало общего
с восхищением "цезаристскими" личностями в европейских
обществах. Царя почитали не на основе его личных заслуг или
качеств, а, главным образом, из-за функций, которые он выполнял.
В нем усматривали стража православной веры и естественную
верхушку религиозно обусловленного политического строя.
В истории большевизма, равно как и в истории России, цезаристская
идея не играла сколько-нибудь заметной роли. Большевистская
партия, в противоположность правоэкстремистским партиям,
ни до, ни после захвата власти не являлась партией вождя.
Партийная дисциплина и беспрекословное повиновение ни в коем
случае не были идентичны. Многие важные решения принимались
после жарких дискуссий внутри партийного руководства. В 1936 г.
Троцкий писал, что вся история большевистской партии-это история
фракционной борьбы. Руководящий слой большевиков был
своего рода олигархией, которая требовала от партийных масс
дисциплины и повиновения, но за собой оставляла право на критику.
Превратить эту партийную элиту в послушный инструмент
вождя оказалось нелегким делом. В отличие от Гитлера и Муссолини,
Сталин для утверждения принципа вождизма в собственной
партии должен был физически уничтожить большую часть партийного
руководства. Сопротивление партийной элиты против неограниченной
личной диктатуры, которую Сталин хотел установить
после разгрома "правой" оппозиции в 1929 г., было чрезвычайно
велико. В период с 1930 по 1933 г. Сталин столкнулся с целым
рядом группировок внутри партии, которые планировали его
насильственное свержение с целью спасти самостоятельность партии.
Авторханов писал, что в 1930-1933 гг. партия находилась
при смерти, но это не была естественная смерть. Партия непрерывно
оказывала сопротивление. Едва Сталин успевал устранить
одну оппозицию, как тут же возникала следующая.
).28
Большевики, боровшиеся против установления неограниченной
личной власти Сталина в партии, были последними представителями
нонконформистской, антиавторитарной традиции русской
интеллигенции. Поэтому для них любая насильственная власть,
выступавшая под лозунгом неприкосновенности собственного авторитета,
была неприемлема. В 1936 г. Бухарин говорил: Сталин понял,
что старые большевики никогда не смирятся с его диктатурой.
Они выросли в атмосфере борьбы и сопротивления, они были насквозь
пронизаны духом нонконформизма и критики. Сталин считал
эти качества деструктивными. Поэтому он принял смелое решение:
если старое поколение большевиков, из которого рекрутировалась
советская правящая элита, не пригодно для "конструктивной"
работы, оно должно быть устранено и заменено новой элитой.
Для того, чтобы претворить в жизнь свои воззрения, Сталин,
вынужден был опираться на новое поколение членов партии, которое
имело мало точек соприкосновения с традициями революционной
русской интеллигенции. Об этом справедливо писал Бухарин,
Новое поколение большевиков рекрутировалось из слоев, не имевших
сколько-нибудь значительного политического опыта, им была
чужда критическая позиция и недоверие старых большевиков по
отношению к любой единоличной власти. Когда Сталин натравливал
большевистских функционеров среднего звена на космополитически
и всесторонне образованных старых большевиков, он брал
на вооружение идеал равенства, популярный в русской традиции.
"Мы не хотим иметь в партии дворян",-провозгласил Сталин,
и этот призыв встретил заметный отклик в партийных массах.
Уничтожение независимости партии явилось следствием этого восстания
партийных масс против элиты. Такого рода восстание могло
пойти на пользу лишь деспоту. Свою диктатуру Сталин мог
установить только с помощью группировок, не подготовленных к
политическому мышлению и к политической ответственности.
В Италии и Германии при установлении фашистской и национал-социалистической
диктатуры были в наличии совершенно другие
внешние условия. Те группировкии которые отказалсь от собственной
ответственности в пользу диктаторской власти, были далеко
не столь неопытны в политическом отношении, как большевистские
партийные массы, проложившие путь диктатуре Сталина.
В Италии и Германии речь шла скорее об усталости определенных
политических группировок и политических партий, которые слишком
долго несли на себе политическую ответственность. Она им,
можно сказать, просто надоела. Принципиально разные предпосылки
для возникновения однопартийной диктатуры и тоталитарной
системы в России, в Италии и Германии остались вне поля
9-52 129
зрения многих представителей теории тоталитаризма. Эти исследователи
говорят о сущностном единстве большевистской, сталинистской
диктатуры с фашистским и национал-социалистским режимом,
не отдавая себе в достаточной степени отчета в том, что
в основе тоталитарной системы на Западе лежал кризис парламентской
демократии, а в России-недостаток демократического
опыта. Различия в происхождении тоталитаризма в России и на
Западе определили и различия в характере тоталитарных систем в
их зрелой стадии. Большинство старых большевиков, которые долгие
годы боролись против личной диктатуры Сталина в партии, не способны
были понять движущие причины итальянских и немецких
политических группировок, мечтавших о "цезаре" и стремившихся
добровольно подчиниться принципу вождизма. То есть, они не
могли понять суть той силы, которая толкала сторонников Муссолини
и Гитлера к безоговорочному подчинению и которая парализовала
сопротивление противников обоих диктаторов. Для этих
большевистских теоретиков Муссолини и Гитлер были полуобразованными
"мелкобуржуазными мятежниками", а не "цезарями".
И все-таки миллионы итальянцев и немцев из всех социальных
слоев искренне верили в цезаристскую миссию Муссолини и Гитлера.
Эта вера, непонятная для многих теоретиков Коминтерна,
стала одним из важнейших оснований, на котором утверждаласьвласть
обоих диктаторов Алан Дж. Тэйлор сказал по этому поводу:
"Муссолини и Гитлер верили только в самих себя. Они были
восхищены самими собой. Люди, которые поверили в них как в
сверхлюдей, тем самым их заслужили".
Заключение
При сравнительном анализе развития России и Западной Европы
в начале XX в. бросается в глаза тот факт, что обе эти части
континента жили тогда в разных эпохах. Коммунистические теоретики
не смогли должным образом учесть эту разновременность,
что оказало влияние на их полемику с правым экстремизмом. Некоторые
процессы наступили на Западе намного раньше, чем в
России, например, кризис модернизации. К началу XX в. в России
были почти неизвестны проблемы, порожденные быстрым отрывом
от корней больших масс населения, и поэтому большевики были
не в состоянии понять правоэкстремистское преклонение перед
собственным прошлым. Целью большевиков был как можно более
радикальный разрыв с русской традицией, в котором они видели
главным образом угнетение и отсталость. Большевистские идеологи
были глубоко убеждены в том, что индустриализация и модернизация
отвечают интересам непривилегированных масс; протест
европейских масс против этих процессов истолковывался в Москве
как знак отсталости и неудовлетворительной просветительской
работы. И лишь после великих потрясений индустриализации и
коллективизации Россия постепенно стала сталкиваться с проблемами,
которые волновали западные общества уже на рубеже веков
и создали питательную почву для прихода к власти правых
экстремистов. Ностальгическое восхваление русской традиции и
тоска по потерянным корням охватывали все более широкие слои
русского населения. Однако ответ на весьма интересный вопрос о
последствиях кризиса модернизации для сегодняшней России выходит
за рамки данной работы.
Наряду с таким явлением, как кризис модернизации, возникшим
в России с опозданием, были и другие, которые Россия предвосхитила
и которые позже приобрели важное значение также и
для Запада. Так, например, Россия с удивительной наглядностью,
как никакая другая страна, продемонстрировала последствия такого
явления, как радикальнейшая конфронтация интеллектуальной
элиты страны с существующей системой (самодержавием),-
этот процесс шел рука об руку с преклонением перед идеалом всеобщего
равенства. Синтез хилиастических планов русской интеллигенции
с целями марксизма привел к возникновению большевистской
партии профессиональных революционеров, у которой на
Западе не было аналога. Создание Лениным этой партии для мировой
истории имело не меньшее значение, чем наметившийся к
этому же времени на Западе кризис модернизации. После 1917 г.
большевики попытались завоевать мир и для идеала русской интеллигенции-всеобщего
равенства, и для марксистского идеалапролетарской
революции. Однако оба эти идеала не нашли в "капиталистической
Европе" межвоенного периода того отклика, на
которы
...Поділитися у соцмережах
