Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
Люкс Л.
Россия между Западом и Востоком.
сб. статей.
пер. с нем.
М., 1993.
159 с.Предисловие.
Введение.
1. ГОСУДАРСТВО ПРАВДЫ
Россия и Запад на пороге Нового времени
Заметки о своеобразии исторических путей.
2. БОЯЗНЬ УПАДКА И СТРАХ ПЕРЕД РОССИЕЙЗАПАД
МЕЖДУ ВЕНСКИМ КОНГРЕССОМ И КРЫМСКОЙ
ВОЙНОЙ.
3. ВЛАДИМИР ПЕЧЕРИН (1807-1885)
И РУССКАЯ НОСТАЛЬГИЯ ПО ЗАПАДУ.
4. ОБРАЗЫ РОССИИ В ПОЛЬШЕ И В ГЕРМАНИИ.
Сравнительная зарисовка.
5. ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ
Летопись триумфального поражения.
6. ЕВРАЗИЙСТВО.
7. К ВОПРОСУ ОБ ИСТОРИИ ИДЕЙНОГО РАЗВИТИЯ
"ПЕРВОЙ" РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ.
8. КОММУНИСТИЧЕСКИЕ ТЕОРЕТИКИ О ФАШИЗМЕ:
ОЗАРЕНИЯ И ПРОСЧЕТЫ.
9. РЕВОЛЮЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ-ДО РЕСТАВРАЦИИ.
10. "БРАТЬЯ И СЕСТРЫ" или "ВИ"НТИКИ"-
СТАЛИН И НАРОД ЛЕТОМ 41-го.
11. СЛИШКОМ МОДНОЕ СЛОВО "ФАШИЗМ".
12. КОНЕЦ ДВОЕВЛАСТИЯ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ.
13. НОВАЯ РОССИЯ: ДЕМОКРАТИЯ ИЛИ НАЦИОНАЛИЗМ?
ПРЕДИСЛОВИЕ
События, завершившиеся ликвидацией Советского Союза,
сделали возможной и необходимой открытую дискуссию об историческом
пути России и ее месте в концерте европейских наций.
Тем не менее каждому, кто следит за выступлениями современных
российских историков и публицистов, не может не броситься з
глаза их общая черта: за редкими исключениями дискурс ограничен
рамками собственно русской, главным образом политической
истории. Примером может служить революция 1917 года: никто из
участников обсуждения, подчас весьма страстного, кажется, не пытался
ввести ее в общеевропейский контекст, например, сопоставить
русскую революцию и победу большевиков с некоторыми гомологичными
процессами в западных странах. Авторы вновь обращаются
к полузабытой отечественной традиции культурно-исторического
и религиозного философствования, усердно и не без пользы
эксплуатируется наследие русских мыслителей начала века:
здесь надеются найти ответы на животрепещущие вопросы, невзирая
на то, что со времени, когда были написаны блестящие трактаты
Николая Бердяева, Георгия Федотова или Семена Франка,
прошло по меньшей мере две трети века-и какого века! Питаемая
полусознательной уверенностью, что Россия есть некий самодовлеющий
мир, единственная в своем роде, ни на что не похожая
страна,-домашняя отечественная мысль, к несчастью, варится в
собственном соку; освобождение от марксистских догм пародоксальным
образом привело к усугублению культурного изоляционизма.
Пора открыть форточку. Пора разогнать спертый воздух.
Книга Леонида Люкса поможет, как мы надеемся, хотя бы отчасти
преодолеть эту замкнутость или, по крайней мере, ее осознать.
Перед вами собрание текстов, в разное время публиковавшихся
в русской, немецкой и польской печати. Параллелизм русской
и западноевропейской истории и своеобразие исторических
путей; взаимоотношения государства и общества на Западе и в
России; судьба русской интеллигенции; Россия и славянский мир:
послереволюционная русская эмиграция и евразийство; коммунизм
и фашизм. Вот главные темы книги, которую мы хотим предложить
вниманию российского читателя. Отдельного поминания
заслуживает этюд о Владимире Печерине-первая со времен Гершензона
обстоятельная работа об одной из самых загадочных фигур
в истории русской мысли.
Круг научных интересов автора и некоторые обстоятельства
личной судьбы, сделавшие его полноправным представителем двух
культур, позволяют понять, почему антеза "или мы - или они"
для него скорее приобретает вид двуединства; и "мы", и "они".
Заметим, что отсутствие необходимой широты в подходе к русским
проблемам-типичный изъян и многих западных исследователей,
не знающих нашу страну изнутри, как ее знает Л. Люкс.
Уроженец России, Леонид Люкс окончил среднюю школу в
Польше и завершил докторскую диссертацию в Мюнхенском университете
на тему: "Возникновение коммунистической теории фашизма".
Люкс успешно сочетает педагогическую деятельность
(чтение курсов новой и восточноевропейской истории в университетах
Мюнхена, Эрлангена, Бремена, Ольденбурга) с научноисследовательской,
литературной и редакторской. Перу д-ра Люкса
принадлежит несколько десятков научных публикаций. Он является
приват-доцентом Кельнского университета и заместителем
руководителя Восточноевропейской редакции радиостанции "Немецкая
волна".
В потрясенной, едва устоявшей на ногах России, охваченной
национальным безумием, книга Леонида Люкса, написанная с подобающей
ученому трезвостью и дистанцией, быть может, станет
для читателя интеллектуальным утешением. Книга обращена к
широкой публике и, на наш взгляд, удачно соединяет научную основательность
с изящным и непринужденным стилем. В добрый
час!
Борис Хазаноа
ВВЕДЕНИЕ
Основная тема сборника - сопоставление исторического пути
России с развитием Запада. Вопрос этот приобретает особую остроту
после петровских реформ.
В российской истории не было, пожалуй, более глубокой революции
чем петровская. Ведь до Петра московскому государству
совершенно не мешала его технологическая и экономическая
отсталость, так как оно, в отличие от Запада, обладало "правильной"
верой. Поэтому технические достижения западных соседей
никаких комплексов неполноценности в России не вызывали. Все
не относящееся непосредственно к церкви и религии - искусство,
науки и пр. - рассматривалось в допетровской России "как праздное
любопытство неглубокого ума или как лишние несерьезные
забавы" (Ключевский).
Но Петр повернул взор русского человека с неба на землю
и сверг богоизбранный Третий Рим с пьедестала, и он оказался
вдруг всего лишь отсталой европейской страной. Основная драма
будущей России таким образом была предопределена. Православно-монгольское
наследие и петровский замысел обречены были
теперь на противоборство и на сосуществование. Превратить Россию
в "нормальную" европейскую страну не удалось ни Петру,
ни его преемникам. Но и путь к допетровской старине был окончательно
закрыт.
Казалось бы ничего особенного в этом противостоянии двух
начал нет. Ведь похожие процессы можно наблюдать сейчас и во
многих странах Азии и Африки. Но Россия была первым государством,
которое, не будучи европейской колонией, вступило на путь
европеизации. Лишь полтора столетия спустя пошла по ее стопам
Япония. Итак, у России накопился трехсотлетний опыт подражания
Западу и его одновременного отрицания. Но и отношение Запада
к России в течение этих трехсот лет было отнюдь не однозначным.
В оптимистическом XVIII столетии многие европейские мыслители,
конечно, за некоторыми исключениями (Руссо), оценивали
европеизацию России как торжество европейской культуры,
как доказательство непрерывного прогресса человечества.
Но все это радикально меняется сразу же после победы России
над Наполеоном. Страну, только что спасшую Европу от тирана,
западная общественность начинает воспринимать как угрозу
для европейской цивилизации и всего человечетва. Но и в России
некоторые общественные круги начинают перенимать эти
установки, царская империя кажется им олицетворением зла, чудовищным
врагом, в борьбе с которым все средства дозволены.
Вместе с появлением революционной интеллигенции - этого детища
Петра - начинается борьба между нею и самодержцем за
душу народа. Эту борьбу интеллигенция в конце концов (1917)
выигрывает-но с какими плачевными для себя последствиями!
Победившие большевики уничтожают не только Петербургскую
Россию но и саму революционную интеллигенцию - последний осколок
империи. Уничтожаются и нежные ростки гражданского общества,
появившиеся после революции 1905 года. Россия возвращается
снова на круги своя, когда "государство пухло, а народ
хирел". Слова эти Ключевский употребил по отношению к российской
империи XVII и XVIII веков, но они тем более, подходят к
большевистскому государству. Привела ли победа большевиков
к выходу России из Европы, как это модно было утверждать во
время перестройки? По как же быть тогда с триумфальным шествием
фашизма и национал-социализма на Западе, рапространивших
свое владычество в 1941 году практически на всю Европу,
за исключением одиноко сражающейся Англии? В какую Европу
могла, например, вернуться Россия в 1941 году?-только в нацистскую.
Гибель российской демократии в 1917 году предвосхитила
всего лишь на несколько лет гибель демократии во всей Европе.
Судьбы России и Европы, начиная с Петра, неразрывно связаны
друг с другом, и это подтвердил переломный 1989 год, пролог
которого был написан в Москве. Итак, все основные сюжеты
сборника названы.
1. ГОСУДАРСТВО ПРАВДЫ
Россия и Запад на пороге Нового времени
Заметки о своеобразии исторических путей.
Разделение церкви на западную и восточную в 1054 году и
нашествие татар на Русь были сокрушительными ударами по
единству европейского мира. Начиная с XII-XIII вв. Россия все
меньше участвует в духовно-политических процессах, происходящих
на Западе. И все же, несмотря на почти полную взаимную
изоляцию обеих частей Европы, в их развитии начиная со второй
половины XV века появляются элементы поразительного сходства.
Время это и в России, и на Западе-эпоха победного шествия
централизованного абсолютистского государства. Сложную иерархическую
систему феодальной зависимости постепенно заменяла
унификация всех отношений. Между центральной государственной
властью и массой подданных исчезали все промежуточные звенья,
которые прежде дробили и ограничивали прерогативы верховной
власти. Исчезал и территориальный партикуляризм. Новгород,
Псков и Тверь потеряли свою независимость совершенно так же,
как Арагон, Бургундия или Наварра. Все это привело к небывалому
росту военной и материальной мощи европейских держав и
позволило им начать глобальную экспансию. Испания, едва завершив
многовековую реконкисту, приступает к колонизации Америки.
Но и на другом конце Европы российское государство принимает
участие в разделе неевропейского мира, завоевывая в конце
XVI века Западную Сибирь.
Этим, однако, исчерпываются основные параллели. Духовные
процессы, сопровождавшие и ускорившие становление централизованных
государств на Западе и на Востоке, теоретические построения,
которые обосновывали новую государственность, радикально
отличались друг от друга. Обе части Европы образовали
замкнутые, почти непроницаемые для внешних воздействий миры:
оба мира вдохновлялись различными иерархиями ценностей. Под
этим двойным углом зрения - в плане внешнего сходства и внутреннего
различия - мы попытаемся проанализировать явление
Нового времени, эту поистине революционную эпоху, последствия
которой ощутимы по сей день. Тема эта, несмотря на огромную
дистанцию времени, оказывается удивительно актуальной.
Вначале мы остановимся на процессах, происходивших на
Западе, чтобы на этом фоне лучше понять своеобразие тогдашнего
юного русского государства. Своеобразным остается оно, как
известно, и до сих пор.
1. Левиафан
Необходимость создания абсолютного и централизованного
государства обосновывалась на Западе теорией суверенитета, основы
которой были заложены Жаном Бодэном и Томасом Гоббсом.
Теорию эту породило сильнейшее разочарование в человеке
и человеческой природе. В свою очередь разочарованию предшествовал
праздник человеческой свободы и самоутверждения в эпоху
гуманизма и Ренессанса.
"О, век! О литература! Какое наслаждение-жить!"-восклицает
Ульрих фон Гуттен. Человек Ренессанса чувствовал себя
как бы пробудившимся от долгого средневекового сна. Он вышел
из сурового готического храма и увидел свет солнца. Не Бог, которого
невозможно увидеть, но зримый мир и он сам, хозяин этого
мира,-вот предмет его внимания и восхищения. Его не останавливает
упрек в гордыне (superbia), которая в Средние века считалась
худшим из пороков. Возникает культ героев и гениев, ярче
всего воплотивших это самоутверждающее начало. Все эти перемены
происходили до конца пятнадцатого века и главным образом
на родине Возрождения-в Италии. И там же раньше всего обозначились
отрицательные стороны нового развития. Итальянцы
первыми поняли, какую цену человек вынужден платить за каждую
новую ступень свободы и эмансипации.
В Италии, освободившейся от универсальных авторитетов
папства и империи, от религиозных запретов, расцвел культ и авторитет
силы и на.чалась борьба всех против всех. Маленькие государства
поглощались большими, шли нескончаемые войны, в
борьбе за власть были дозволены все приемы. В политике ее вершителей
интересовала главным образом техническая сторона, а
отнюдь не идейное содержание. Только в такой атмосфере могли
появиться первые в Еропе учебники "технологии власти" - книги
Никколо Макиавелли. Никто до тех пор не обнажил так беспощадно
психологию человека, не верящего ни во что, кроме силы.
Но именно таково было состояние умов. Автор трактата "Государь"
не изобрел этот образ мыслей, но лишь анализировал его.
В этой связи гениального флорентийца интересовал вопрос, какая
политика вообще еще возможна в обществе, потерявшем контакт
с вечными и непреходящими ценностями. В "Государе" рассмотрен
монархический принцип правления, в "Рассуждениях" - республиканский.
Ни тот, ни другой не был для Макиавелли священным
и неприкосновенным. Он хотел главным образом знать, при
помощи какой тактики, опираясь на какие силы, можно легче всего
достичь заветной цели - политического объединения Италии.
В этом отношении он, между прочим, на три с лишним века предвосхитил
амбиции немецких сторонников идеи единой и могущественной
Германии: для них тоже в конце концов оказалось неважным,
произойдет ли это объединение демократически-революционным
(1848-49) или же консервативно-монархическим путем
(1866-71). Как и у Макиавелли, главной их целью была не свобода
и не осуществление каких-то абстрактных идеалов, а мощь
собственного национального государства, по которому они истосковались,
видя успехи соседей. Для каждой эпохи, сознание которой
освобождалось от оков и моральных запретов, вопросы, поставленные
Макиавелли становились чрезвычайно актуальными.
Не зря "Государь" был настольной книгой диктаторов нашего
века '.
Севернее Альп, где, в отличие от Италии, секуляризация мышления
только еще начиналась, многим казалось, что "П Principe"
написан рукой самого дьявола. По всей Европе сочинения Макиавелли
были запрещены. Однако интерес к этой первой теоретической
попытке построения мира и государства без Бога, с единственной
опорой на опыт прошлого и знание человеческой природы,
в сущности никогда не исчезал.
Заметим, что в Италии не только возникли новые образцы
политического мышления, но и предпринимались первые практические
попытки преодоления того политического хаоса, в который
страна вверглась после крушения средневековых структур. Именно
там родилась идея равновесия сил и "концерта держав",-добровольное
согласие вырывающегося на волю государства соблюдать
в борьбе за свои интересы определенные правила. Складывалась
новая концепция международного права, так или иначепротивостоящая
вседозволенности. В 1454 г. в городе Лоди, к югу
Милана, была основана так называемая Священная лига, к которой
со временем присоединились почти все итальянские государства.
Достигнутое равновесие сил, несмотря на всю шаткость, обеспечило
стране сорок лет мира. И лишь вмешательство Франции
и Испании на рубеже XV-XVI веков разрушило эту хрупкую конструкцию.
Но с тех пор идею равновесия, которая впоследствии
о)
не раз спасет наш континент от ужаса кровопролитных войн, уже
невозможно было вычеркнуть из сознания европейцев.
В других странах Европы концепции, в которых божественная
благодать больше не играла никакой роли, представлялись
неприемлемыми. Лишь век спустя эти страны пришли к тому же,
хотя и другим путем. Во второй половине XVI столетия Европа
по ею сторону Альп очутилась на краю бездны не из-за религиозного
нигилизма, как это было в Италии, а из-за религиозного фанатизма.
Итальянский Ренессанс скорее игнорировал церковь, нежели
сражался с ней. В Северной Европе, где религиозное мышление
все еще преобладало, дело обстояло иначе. Там подавляющее
большинство не могло себе представить человеческих и общественных
отношений вне религиозных принципов. И чем более утверждался
в этих странах моральный ригоризм, тем труднее там
могли примириться с упадочными тенденциями в римской церкви.
Папство в лице Александра VI Борджиа и ему подобных не могло
не дискредитировать церковь в глазах верующих. Настал момент,
когда больше невозможно было прощать формальным служителям
Бога их человеческие слабости и пороки. Церковь с такими
священнослужителями сделалась неприемлемой для самих
верующих. Но для того, чтобы посягнуть на институцию, освященную
традицией пятнадцати веков, требовалась прямо-таки невероятная
сила внутреннего убеждения. И тот факт, что Лютер на это
решился, то, что его примеру последовали миллионы других, свительствует
о том, какого накала достигли тогда религиозные чувства
у большинства европейцев. Вопросы веры стали, быть может,
еще больше, чем в Средние века вопросами жизни и смерти.
Реформация расколола Западную Европу, считавшую себя еще
в XV веке единой и неделимой res publica Christiana, на два враждебных
лагеря, которые стремились истребить друг друга.
Правда, и в Средние века происходило искоренение "неправильно"
верующих, например, альбигойцев. Нередко религиозное
рвение выливалось в ужасающие еврейские погромы. Но едва
ли можно назвать это религиозными войнами. Господствующая
церковь имела бесспорный перевес над всеми своими противниками,
и борьба с инаковерием при всей ее жесткости, всегда носила
локальный характер. Зато силы двух конфессиональных лагерей,
которые консолидировались во второй половине XVI в., были приблизительно
равны, и потому война приняла затяжной характер.
Война всех против всех, bellum omnium contra omnes (выражение
Гоббса), какую Италия пережила в XIV и XV столетиях, теперь
возобновилась в расширенном масштабе во всей Западной Европе.
.10
И хотя причины и цели этих войн не совпадали, методы и результаты
были похожи. Теперь тоже все средства борьбы с политическим
противником считались дозволенными, никакие нормы поведения
не сдерживали враждующие стороны. Непоколебимая вера
в свою правоту и в абсолютный идеал порой приводила к еще более
разрушительным последствиям, чем тотальное неверие в какие
бы то ни было идеалы, какое демонстрировали в свое время
тираны итальянских городов.
После нескольких десятилетий гражданских и религиозных
распрей перед всей Западной Европой встал вопрос, который
раньше выглядел специфически итальянской проблемой: каковы
должны быть новые нормы политического и общественного поведения
взамен тех, которые утратили свою самоочевидность?
В этой атмосфере поисков и брожения появилась идея суверенитета,
и неудивительно, что наиболее яркие ее представители, упомянутые
нами Ж. Бодэн и Т. Гоббс, жили и творили как раз в
тех странах, где религиозные и гражданские войны бушевали с
особым ожесточением: во Франции последней трети XVI и в Англии
первой половины XVII в. Суверен был, в сущности, тем государем,
"князем", которого безуспешно искал Макиавелли в Италии.
Последователям Бодэна и Гоббса удалось, в отличие от учеников
Макиавелли, добиться объединения государства, передать
верховной власти все прерогативы и прекратить всеобщую войну
всех со всеми. Так явился на свет Левиафан Гоббса - современное
государство, полновластно выносящее решения о жизни и
смерти своих подданных, об их месте в политической и общественной
иерархии, о войне и мире с другими Левиафанами. Но одного
этот новый и, казалось бы, всесильный колосс не отважился
больше делать. Наученный опытом религиозных битв, он не собирался
создавать рай на земле и спасать души подданных. Он довольствовался
лишь мирскими, но не божественными прерогативами.
Религиозное спасение он оставлял-чем дальше, тем больше
- на усмотрение отдельного человека. Государства, которые
не приняли эту новую концепцию и склонялись в дальнейшем к
религиозному фанатизму, например, Испания, теряли контакт с
духом времени и внутренне увядали.
2. "Государство правды"
Все эти процессы практически не коснулись России. Централизованное
государство создавалось здесь в других условиях и
обосновывалось совершенно иной политической доктриной.
В то время как Запад переживал раскол и крушение прежде
бесспорных ценностей, в России, наоборот, происходило их укрепII
ление. Пятнадцатый и шестнадцатый века-время триумфализма,
его апогей совпадает с завоеваниями Казани и Астрахани (1552,
1556)-обломков Золотой Орды, которая сама по себе представлялась
средневековому созданию олицетворением могущества.
Г. Шедер, автор известной книги "Москва-Третий Рим", заметила,
что уже с конца XIV в. московский стиль приобретает особую
торжественность и высокопарность ". И действительно, хотя Москва
в то время все еще находилась в двойной зависимости-от ханов
Орды и константинопольского патриарха, чувство какого-то
особого призвания русского государства и русского православия
уже тогда дает себя знать. Флорентийская уния 1439 г. между
греческой и римской церковью, не признанная Москвой, падение
Константинополя и окончательное освобождение от татаро-монгольского
ига в 1480 г. чрезвычайно углубили это чувство. То, что
Москва осталась единственным православным государством, отстоявшим
свою политическую независимость, нередко приписывалось
особому благочестию русской церкви, первозданной чистоте
и силе русской веры. Надежды, которые все порабощенные православные
церкви и народы теперь связывали с Россией, только
укрепляли это убеждение^. Разумеется, официальное вероучение
не терпело ни малейших возражений, всякое сомнение рассматривалось
как святотатство. Этой установкой можно объяснить панический
ужас, с которым некоторые церковные круги реагировали
на так называемую ересь жидовствующих, появившуюся в последней
четверти XV века в Новгороде.
Идеи "жидовствующих" очень трудно реконструировать, так
как знаем мы о них главным образом из яростной полемики, которую
вели против секты новгородский архиепископ Геннадий и
настоятель волоколамского монастыря Иосиф Волоцкий. Судя по
всему, "жидовствующие" отрицали божественность Христа, подвергали
рационалистической критике церковные таинства, предпочитали
Ветхий Завет Новому. Менее радикально порывала с церковным
преданием московская ересь, которая появилась немногим
позже. В центре ее критики стояло монашество и церковое землевладение^
Новое централизованное государство постоянно нуждалось в
средствах, и мысль о секуляризации церковных имуществ одно
время очень прельщала Ивана III,-тут он ничем не отличался
от своих западноевропейских собратьев. Некоторое время царь
покровительствовал еретикам. Однако это был всего лишь мимолетный
флирт. Престиж Москвы уже с XIV столетия настолько
был освящен авторитетом церкви, что рисковать потерей столь
влиятельного союзника правительство не могло. Собор 1504 г.
осудил ересь, и многие еретики были сожжены на кострах по испанскому
образцу. Нужно сказать, что еще до этого архиепископ
Геннадий ставил Ивану III в пример испанского короля, который
очистил свою страну от ереси. Теперь и русская земля была "чиста".
Так на долгие годы-вплоть до церковного раскола во второй
половине XVII в.-было искоренено инаковерие, если не считать
редких локальных вспышек. Во всяком случае, ничего похожего
на реформацию в России не возникло. Почвы для рациональяо-критического
подхода к вопросам веры просто еще не существовало
^
Тот факт, что в начале XVI века на Руси, впервые в ее истории,
запылали костры инквизиции, показывает что в русском православии
восторжествовало волевое начало, то есть стремление
подчинить действительность идеалу. Конечно, Геннадий и Иосиф
Волоцкий действовали не только по идеалистическим соображениям.
Они защищали и материальные интересы церкви, на которые
посягали еретические учения. Тем не менее, если бы борцы
с ересью заботились лишь о церковном имуществе, они вряд ли
смогли бы достигнуть в своей проповеди такой неистовой страстности
и представить грозящую опасность в таких апокалиптических
тонах. Их страх за устои православия, которому якобы угрожала
кучка "инаковерующих", был, надо думать, искренним.
В прошлом, когда в лоне молодой русской церкви возникали
сомнения касательно тех или иных вопросов веры церковь обращалась
за советом к более опытным греческим патриархам. Но со
времени Флорентийской унии, а тем более после падения Константинополя
(1453) греческая церковь утратила на Руси свое нравственное
влияние. Приходилось собственными силами решать догматические
споры и обосновывать концепцию особой чистоты русского
православия. Силы эти были более чем скромными. Геннадий
жалуется на необразованность русских священников, беспомощных
перед аргументами еретиков. Искусство богословской
апологетики в России не успело еще развиться. Поэтому новгородский
архиепископ выступил против каких бы то ни было прений
с противниками догматического православия,-их надо было
лишь "жечи да вешати".
Зато-для вящей убедительности-защитники чистоты православия
обращаются за помощью к ненавистным "латынцам".
У них ищут образцы рационального обоснования догматов веры.
Разумеется, ни о каких симпатиях к католицизму не могло быть
и речи. В учениях римской церкви искали средства для дальнейшего
подкрепления теории о превосходстве и исключительности
.русского православия. В то время, когда на Западе рационализм
уже подкапывался под господствующие институции и стимулировал
критическое мышление, в России он мог служить лишь поддержанию
status quo. Едва появившись, орудие рациональной аргументации
и систематики было тотчас обращено против критического
мышления и свободомыслия. Вообще же говоря, истинно верующий
должен был не рассуждать, а подчиняться и служить идеалу.
"Мнение-второе падение",-говорил Иосиф Волоцкий.
В центре внимания противников ереси стояла борьба за влияние
на светскую власть; другими словами, они старались убедить
московского государя, что главной задачей вла
...Поділитися у соцмережах
