Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...Н. С. Трубецкого
по основанному ими Пражскому лингвистическому кружку,
автор "Европы и человечества" пояснял, что эта книга (которую
можно назвать манифестом евразийства) задумана как первая
часть трилогии. Если здесь он сосредоточился на полемике с высокомерно-эгоцентрическим
и абсолютистским национализмом романских
и германских народов, то продолжение своего труда он
намерен посвятить другому, "подлинному национализму".
Вторая и третья часть трилогии Трубецкого вышли в сокращенном
виде как статьи в уже упоминавшемся сборнике "Исход
к Востоку". Подлинный национализм, по мысли автора, это такой
национализм, которому чужды национальное тщеславие и нетерпимость
по отношению к другим культурам. Преодоление стереотипов
"ложного", западноевропейского национального мышления-залог
гармонического сосуществования народов. Эти рассуждения
напоминают романтический национализм в Европе до
78
революции 1848 года. Романтики рисовали картину грядущей гармонии,
у которой был только один враг-европейские династии,
Как известно, 1848 год и последующая эволюция национализма
принесли большие разочарования.
Если Шпенглер предсказывал близкий конец фаустовской
(западноевропейской) культуры и цивилизации, то для кн. Трубецкого
конец гегемонии Европы был отнюдь не очевиден. На это отличие
редко обращают внимание в литературе. Трубецкой опасался,
что триумфальное шествие Европы в мире будет продолжаться
и впредь, ибо народы все больше подпадают под коварное очарование
европейской культуры. Ни в духовном, ни в политическом,
ни в экономическом отношении господство Европы не поколеблено.
Даже большевистская Россия, по мнению Трубецкого, становится
все более зависимой от Европы. Эту зависимость не могла
бы устранить мировая социалистическая революция, о которой
мечтают большевики, ибо тогда Россия оказалась бы в колониальной
зависимости от более "прогрессивных" социалистических
стран Запада (мысль о том, что победа революции в передовых
странах Запада вновь оттеснит Россию на задний план, встречается
у Ленина). Единственную возможность обрести самостоятельность
автор "Европы и человечества" видит в тесном сближении
с освободительным движением колониальных стран. Будущее
России, следовательно, не в том, чтобы возродиться в качестве
европейской державы, а в том, чтобы возглавить всемирное антиевропейское
движение.
Здесь обнаруживается удивительное сходство взглядов Трубецкого
с советской геополитической концепцией, какой она складывалась
после революции: Россия-центральная сила, противостоящая
капиталистическому Западу. В обоих случаях предполагалось,
что колониальные народы будут рассматривать Россию как
себе подобную, неевропейскую, угнетенную и поднимающуюся нацию,
которая не хочет иметь ничего общего с эксплуататорской
Европой. Это предположение оказалось ложным. Для большинства
незападных стран Россия по-прежнему оставалась европейской
имперской державой. Обнаружилось, что не так легко порвать с
Европой, как это представлялось и большевикам, и Николаю Трубецкому.
III.
Отрицание роли России как европейской державы означало,
что евразийцы внесли новый элемент в традиционную тему русской
историософии-критику Запада. Этот новый элемент соответствовал
революционному характеру эпохи. В старой России
редко высказывались мнения подобного рода.
Более традиционными были обвинения в другом роде, например,
тезис о западном эгоизме, о присущем европейскому человеку
одностороннем и индивидуалистическом стремлении отстаивать
собственные, личные права. Историк и правовед Н. Алексеев
подчеркивал, что борьбой за суверенные права личности пронизана
вся европейская история. По мнению С. Бохан, начиная с
XIX века этот эгоистический принцип распространился и на европейские
нации, которые стали чем-то вроде исполинских индивидуумов,
сражающихся за свои выгоды, свои права и прерогативы.
Этому раздираемому распрями Западу идеологи евразийства противопоставляли
гармонический образ Древней Руси, осененной
православием. Основа православного мироустройства-не борьба
личности 'за свои права, вообще не самодовлеющая личность, а
братская любовь и солидарность людей. Что и сообщало древнерусскому
обществу беспримерную однородность.
Нет надобности разъяснять, что такое идеализированное изображение
Руси, почти слово в слово переписанное у славянофилов,
при ближайшем рассмотрении оказывается несостоятельным.
Напряженность социальных отношений и многочисленные крестьянские
восстания в допетровской Руси указывают на то, что
древнерусское общество ни в коей мере не было воплощением гармонического
идеала. Тем не менее эти представления содержали
определенную долю истины. Описанный идеал был важной составной
частью политической доктрины Московской Руси. Это не
могло не отразиться и на социально-политической деятельности.
К восхвалению автономной личности, начавшемуся на Западе с
наступлением Нового времени, в России с самого начала относились
отрицательно, видя в этом выражение человеческой гордыни.
Уравнение индивидуума и общества и проистекающие отсюда требования
одиночки к обществу ради обретения все больших прав
для себя воспринимались в России как нечто безнравственное.
В России государственная власть никогда не отказывалась от прерогативы
диктовать нравственные нормы обществу и отдельному
человеку; свобода совести в западном смысле всегда была более
или менее ущемлена. Здесь не мог развиться независимый общественный
плюрализм, ставший предпосылкой западного индивидуализма.
Этот приоритет государства с его притязаниями на улаживание
всех социальных конфликтов и осуществление общественной
гармонии сохранялся и в послепетровской, и, само собой разумеется,
в послереволюционной России. Можно заметить, что
представление о государстве как залоге всеобщей гармонии широко
распространено в русском обществе и по сей день. Вот почему
выступления против государства следует понимать не только
как протест против государственного вмешательства во все сферы
жизни. Очень часто они были вызваны тем, что государство не
справлялось с этой задачей.
IV.
Вызов евразийства был встречен русской зарубежной общественностью
по-разному. Представители старой интеллигенции,
считавшие спор между западниками и славянофилами достоянием
прошлого, крайне резко критиковали евразийцев. Полемика
развернулась главным образом на страницах журналов "Путь" и
"Современные записки" (Париж).
Среди критиков евразийства нужно назвать в первую очередь
авторов, продолжавших развивать в эмиграции идеи русского
религиозного возрождения начала века. Федор Степун писал
в 1924 г. в "Современных записках" о том, что нельзя представлять
себе Европу и Азию в виде двух квартир, где попеременно
проживает Россия; европеизм и азиатское начало-это две составные
части сущности России. Ни одной из них мы не вправе
пренебречь, ни от одной не в силах убежать. Николай Бердяев
возражал против постулата, будто какая-либо культура, например,
западная, может стать предпочтительным носителем зла. Христианство
не допускает географического разделения добра и зла.
С другой стороны, Бердяев упрекал евразийцев в недооценке универсальности
православия. Евразийство в глазах Бердяева было
проповедью культурного изоляционизма и партикуляризма.
Не менее активно полемизировали с евразийцами и такие
авторы, как литературовед Бицилли и богослов Флоровский; оба
они вначале примыкали к евразийскому движению, но затем порвали
с ним. К 1925 г. относятся выступления Бицилли против
Льва Карсавина, одного из наиболее блестящих умов в лагере
евразийства. Для Карсавина католицизм как одна из основ западного
миросозерцания был своего рода ересью. В таком случае,
возразил Бицилли, мы должны считать еретиками Франциска Ассизского
и Паскаля.
Было бы, однако, странно, если бы радикальная антизападная
программа евразийцев вызвала только негативные отклики.
Вызов, брошенный западноевропейской цивилизации и культуре,
прозвучал непосредственно после окончательного поражения белых
армий. Это поражение противников большевистского режима
6-52 81
многие эмигранты объясняли недостаточной поддержкой и непоследовательным
поведением западных держав. Отношение союзников
к участникам разбитого Белого движения, бежавшим за
границу, оскорбляло русских. К этому нужно прибавить тяготы
изгнания, унизительную нужду, трудности адаптации в чужой н
не слишком благорасположенной среде. Понятно, что все это не
могло не служить психологическим фоном для дебатов о России и
Европе. Как заметил однажды Степун, заимстованные на Западереспубликанские
и социалистические идеи привели Россию к беспримерному
унижению; пережив такой опыт, почти невозможно
противостоять евразийским настроениям. Не будучи сторонником
евразийства, Степун предсказывал ему большое будущее, полагая,
что евразийские идеи отвечают духу времени. Но этот "дух", по
мнению Степуна, всегда отстает от реальной действительности,
поэтому евразийцы-Трубецкой, Савицкий и другие не замечают
несостоятельности их учения.
Так или иначе, но евразийское движение не было чем-то случайным
и чужеродным в русском Зарубежье двадцатых-тридцатых
годов. Многие националистически настроенные группировки -
сменовеховцы, младороссы и другие - были в том или ином отношении
близки к евразийцам. Многие говорили о противостоянии
Запада и Востока, о том, что русские призваны спасти мир от губительных
западных влияний. Тем не менее центральный тезис
евразийства был чужд большинству русских националистов: спасителем
человечества должна была стать, по их убеждению, реальная
русская нация, а не гипотетическая евразийская.
V.
Что же касается истоков и причин революции, как их трактовали
евразийцы, то тут точек соприкосновения с другими группами
и течениями, особенно правого толка, было еще меньше.
Правая эмиграция была убеждена, что революция есть не что
иное, как результат заговора иностранных держав и "чужеродных
элементов" внутри самой России.
Иначе смотрели на революционный катаклизм представители
евразийства. Революция, с их точки зрения, воплотила в себе радикальный
протест народа против того, что было создано Петром
1, она была конечным следствием раскола нации, вызванного
петровской реформой. Петр уничтожил фундамент, на котором
покоилась внутренняя мощь России; ни одному из иностранных
завоевателей еще не удавалось до такой степени разрушить национальную
культуру и формировавшийся веками национальный
уклад.
Георгий Флоровский писал в 1922 г., когда он еще принадлежал
к евразийскому движению, что Петр 1 перенял европейские
начала, оставшиеся непонятными народу, поэтому русская революция-это
суд над послепетровской Россией. Несколько позже
Сувчинский развил эту мысль: русские крестьяне с готовностью
приняли большевистский лозунг непримиримой классовой борьбы
не только потому, что хотели отобрать землю у помещиков; немалую
роль сыграло стремление освободиться от чуждого и непонятного
народу культурного слоя. И здесь мы снова можем констатировать
близость евразийства к революционному мировоззрению
большевиков. Мы наблюдаем тот же прямолинейный детерминизм.
Для большевиков Семнадцатый год-следствие феодально-капиталистической
эксплуатации, для евразийцев - результат
насильственной европеизации страны. Как и большевики, евразийцы
свято верили в закономерность исторического процесса.
И те, и другие считали революцию неизбежной.
В сущности, "петербургская" Россия была обречена-вот
тезис евразийцев. Эти авторы почти не упоминают о попытках
преодолеть внутренние противоречия мирным эволюционным путем,
например, о реформах Александра II или Столыпина. Вера
в исторический детерминизм придавала их настроениям привкус
фатальности: чему быть, того не миновать. Против такой безучастной
манеры рассмотрения событий выступил в 1927 г. В. Руднев,
один из лидеров партии социалистов-революционеров, писавший
о том, что у евразийцев не видно и следа возмущения красным
террором, их интересует в большевизме лишь способность управлять
государством.
Вместе с тем такой подход к революции и советскому режиму
вызывал не только протест. Нужно сказать, что в этом смысле
евразийство не так уж сильно отличалось от позиции некоторых
своих оппонентов, таких, как Бердяев, Степун, Георгий Федотов
и другие. И Федотов, и Бердяев рассматривали революцию тоже
как закономерное следствие раскола, произведенного в России реформами
Петра. В 1924 г. Бердяев говорил (повторяя многих),
что пропасть между высшим слоем и простым народом в России
велика, как ни в одной другой стране. По словам Федотова, со
времен Петра народ в России перестал понимать свое собственное
государство, его политические цели, его идеологию. Владимир
Вейдле, в целом занимавший позицию, противоположную евразийству,
сравнивал изгнание и уничтожение европеизированного
высшего слоя после революции с изгнанием варягов из Руси. Несмотря
на критику некоторых аспектов европеизации, эти авторы,
в отличие от евразийцев, все-таки считали петровские реформы
6* 83
^
единственно возможным путем развития России. Сближение с Западом
уберегло русскую культуру от полного застоя; без импульсов
с Запада были бы немыслимы культурные достижения России
XIX столетия.
Анализируя русскую революцию, евразийцы подчеркивали,
что она не ограничилась спонтанным протестом народных слоев
против творения Петра. Парадоксальным образом это народное
восстание соединилось с движением, стремящимся продолжить
петровский замысел. Ведь большевики ставили своей целью превратить
отсталую Россию в передовое индустриальное государство.
Однако решающее значение для успеха большевиков имели,
по мнению евразийцев, не их далеко идущие абстрактные цели,
а их ненависть к существующему порядку и дворянству. Это чувство
полностью разделяли низшие слои населения.
Исход революции и гражданской войны евразийцы рассматривали
как компромисс между большевиками и русским народом.
Народ принял единовластие большевиков, а большевики в значительной
мере отказались от своих утопических планов. Революция,
задуманная большевиками как путь к окончательной европеизации
России, привела к ее деевропеизации. Из двух сил, совершивших
революцию, русский народ возобладал, это он навязал свою
волю большевикам, а не наоборот. В особо заостренной форме
эта мысль выступает в программном труде нескольких авторов
"Евразийство" (1926). Там говорится, что русский народ воспользовался
большевизмом, чтобы спасти территориальную целостность
и возродить политическую мощь своей страны.
Не следует забывать, что эти высказывания относятся ко
времени нэпа. "Временное отступление", как называл его Ленин,
заставило евразийцев, да и другие группы эмигрантов, усомниться
в силе большевистского режима. Отсюда и тезис о том, что режим
является инструментом в руках "народа". Народ, рассуждал
В. Львов, один из представителей евразийства, укрепляется в сознании
своей собственной силы с тех пор, как он добился у правительства
экономических уступок; слабость правительства придает
отваги оппозиционным силам, идут поиски альтернатив большевизму.
Не настало ли время для евразийцев предложить свою
программу в качестве такой альтернативы?
VI.
Смелость, с которой евразийство обрушилось на многие правые
и левые стереотипы мышления, непочтительность по отношению
к священным традициям, блеск и натиск-все это делает по84
нятным его первоначальный успех. То обстоятельство, что евразийцам
приходилось сражаться сразу на нескольких фронтах,
подводит нас к вопросу, какое место это течение занимало в идейно-политическом
спектре тогдашней Европы.
Многих шокировало отнсительно терпимое отношение евразийцев
к большевикам. Не зря Трубецкой иронизировал над критиками
евразийства, определявшими его как синтез славянофильства
и большевизма. Как подчеркивал Степун, евразийцы не только
видят в большевизме некоторые положительные стороны, противопоставляя
его западному либерализму, но подчас идут в своем
осуждении европейских демократических институтов еще дальше.
Впрочем, критическое отношение к демократии-европейское
явление: например, немецкая молодежь так же не признавала демократического
президента веймарской Германии, как евразийцы-Керенского.
Видный член партии конституционных демократов
И. Гессен утверждал, что евразийцы начинали скорее как правое
движение, а затем все ближе сходились с ленинизмом. Кроме
того, Гессен и некоторые другие привлекали для сравнения итальянский
фашизм, триумфальное шествие которого завершилось захватом
власти и установлением диктатуры Муссолини в 19221925
годах (в русских кругах было немало поклонников duce del
fascisrno). По мнению Степуна, с итальянскими чернорубашечниками
евразийцев сближает националистический дух, а также особого
рода элитарная спесь; и те, и другие отвергают недавнее прошлое
своих стран во имя великого наследия более древнего прошлого;
и тем, и другим присущи имперские, геополитические амбиции.
Нужно сказать, что сами евразийцы не отрицали своего идейного
родства ни с большевиками, ни с итальянскими фашистами.
Об этом писал, в частности, и сам Ник. Трубецкой. В упомянутом
выше коллективном труде "Евразийство" фашизм оценивался положительно-как
попытка создать устойчивый противовес парламентарно-демократической
системе. Фашистская революция, по
мнению Трубецкого, уступает по своему историческому значению
только революции большевиков в России. Оба государства, советское
и итальянское, отвечают духу времени; демократия-реликт
ушедшей либерально-позитивистской эпохи.
Яснее других евразийцы видели особую, ни с чем прежним
не сравнимую роль идеологии в фашистском и коммунистическом
государствах. Это и есть признак новой исторической эпохи: только
великие идеи, пронизывающие все сферы жизни, выведут мир
из современного кризиса. Идеи эти воплощаются в новую форму
Относясь с уважением к большевизму и фашизму, идеологи
евразийства не считали, однако, эти режимы "подлинными идеократиями".
Политическая философия фашизма была, с их точки
зрения, эклектичной. Содержание этой философии сводилось к прославлению
итальянской нации; более глубокой, духовной укорененности
евразийцы в этой апологетике не находили. Фашизму не
удалось создать контридеологию, способную конкурировать с
большевистской. Большевизм же, в свою очередь, не сумел создать
подлинной альтернативы идеям, господствующим на Западе: так
называемая пролетарская культура на деле является примитивным
подражанием западной буржуазной культуре, и вообще большевики
рассматривают Россию всего лишь как экспериментальное
поле для осуществления европейских идей. По Трубецкому, до
1917 года русские самодержцы защищали консервативные и монархические
силы во всей Европе, теперь большевики защищают
и поддерживают европейские коммунистические партии. Это означает,
что правители России, как и прежде, втягивают Россию в
ненужные конфликты. На самом деле, разъяснял Турбецкой,
у России нет ничего общего с политическими силами Запада, независимо
от их окраски. Другой упрек большевикам был тот, что
хотя они и спасли от распада российскую империю, они не в состоянии
обеспечить единство страны на длительное время (сейчас
мы видим, что это предсказание сбывается). Гарантом российского
единства на протяжении веков был, по Трубецкому, русский
народ, он остается им и теперь, но растущее национальное сознание
нерусских народов России делает непрочным монопольное положение
русских. В этой связи Трубецкой критиковал русских шовинистов:
не допуская компромисса с другими народами России,
они ставят на карту прочность империи. Это может повести к сокращению
российского государства до великорусского ядра.
Время единовластного господства русских в России, писал
Трубецкой, уже ушло, и ушло безвозвратно, большевики хорошо
это поняли. Они нашли даже нового носителя российского единства:
вместо русского народа-пролетариат. Но это лишь кажущееся
решение вопроса. "Классовый подход" разжигает классовую
ненависть и в конечном счете подрывает единство России. Не
говоря уже о том, что национальные чувства рабочих, как полагал
Трубецкой, куда сильнее их классовой солидарности. Если Россия
хочет оставаться единым государством, она должна найти нового
идеолога и носителя своего единства. Таковым должно стать
евразийство, ставящее во главу угла то, что близко и понятно всем
народам России-Евразии.
VII.
В этом состояло великое самообольщение евразийцев: им казалось,
что евразийское движение способно сменить большевизм.
Но как достичь этой цели? Вооруженную борьбу против советского
режима, на чем в двадцатых годах продолжали настаивать
многие эмигрантские писатели и группы, евразийцы отвергли.
Опыт гражданской войны убеждал их в том, что большевизм нельзя
устранить силой оружия; евразийцы видели в нем выразителя
воли народа. Нет, говорили они, преодоление большевизма возможно
и необходимо путем эволюциионного обновительного процесса,
постепенного воздействия изнутри. Это не значит "приспособиться"
к большевизму, как предлагали, например, сменовеховцы.
В противоположность сменовеховцам, евразийцы рассматривали
себя не как союзников, а как конкурентов большевизма. Дело
дошло до того, что Н. Чхеидзе в 1929 г. выразил надежду на
превращение ВКЩб) в партию евразийцев. И он был не одинок.
Все это показывает, как далеки были евразийские философы и
политики от понимания природы советской тоталитарной власти,
природы тоталитарных партий и режимов вообще, насколько эти
идеологи недооценивали способность тоталитарного режима истреблять
вокруг себя все "подрывные элементы", всякую тень инакомыслия.
Политическая наивность евразийцев лучше всяких доводов
говорит о том, что у них не было, в сущности, ничего общего с
большевиками или фашистами, отлично владевшими техникой современной
неограниченной власти. Значительно больше точек соприкосновения
обнаруживается у евразийцев с другими "идеократическими"
течениями, которые возникли между двумя мировыми
войнами и точно так же провозглашали максималистские идеи,
вполне пренебрегая вопросом о власти. Особенно поразительно
сходство евразийства с так называемой консервативной революцией,
которая сыграла роль в истории Веймарской республики в
Германии.
С этим политическим течением, противопоставившим себя либерализму
и демократии и представленным несколькими блестящими
именами (Освальд Шпенглер, Эрнст Юнгер, Артур Меллер
ван ден Брук), евразийцев сближала прежде всего стратегическая
идея-овладеть изнутри тоталитарной партией с тем чтобы привлечь
ее приверженцев к осуществлению своих собственных целей.
Вообще отношение евразийцев к большевизму очень напоминает
позицию идеологов "консервативной революции" по отношению к
национал-социализму.
*
Определенный параллелизм заметен в политической структуре
обеих доктрин. Оба течения носили подчеркнуто элитарный,
"аристократический" характер; оба основывались на вере во всемогущество
идей. Евразиец Савицкий писал в 1923 году о том,
что народы будут управляться идеями, а не учреждениями, что
коммунизм можно преодолеть лишь при помощи другой, еще более
высокой и всеобъемлющей идеи. Подобные высказывания о
власти идей могли бы принадлежать таким ведущим представителям
"консервативной революции", как Ганс Церер, Меллер ван
ден Брук или Эдгар Юнг, убитый в 1934 г. во время путча Рэма.
Так же как немецкая "консервативная революция", движение евразийцев
было восстанием молодежи против идей и целей старшего
поколения. Ко времени возникновения евразийского движения
Трубецкому было всего 30 лет, Савицкий и Сувчинский были
еще моложе. И в обоих случаях - как у немцев, так и у русских -
восстание молодых принимало неожиданные, нетрадиционные
формы. В XIX веке было обычным делом, что сыновья оказывались
левее отцов. После событий 1917-18 гг. это правило не соблюдалось.
Теперь сыновья нередко правее своих отцов-либералов
или умеренных консерваторов. На это обстоятельство указывал
Трубецкой, одновременно подчеркивая, что речь идет отнюдь
не о реставрации, не о тоске по старине. Нужны новые пути, ибо
традиционные-левые-идеологии потерпели фиаско. Новые
идеологии, писал Трубецкой, в действительности ни левые, ни правые,
ибо они находятся в иной плоскости отсчета. Радикально новое
есть не что иное, как обновление глубокой древности, другими
словами, новая идеология ориентирована не на вчерашний день.
Евразийцы отвергают петербургскую Россию во имя Святой Руси.
Правые лишь по недоразумению считают евразийцев своими
союзниками, утверждал Трубецкой. Их идеал-бюрократическая
империя Николая 1 или Александра III, а это ничего общего с
евразийством не имеет.
Время расцвета евразийства-это одновременно и время
расцвета идей "консервативной революции": двадцатые годы. Только
что закончившаяся мировая война была событием, в котором
консервативные революционеры видели начало новой великой эпохи.
От войны они ожидали радикального обновления общества,
возможность начать все заново. Для евразийцев же роль мировой
войны сыграла русская революция. В двадцатых годах националсоциалистическая
диктатура еще не обозначилась на политическом
горизонте, сталинская диктатура только начала вырисовываться.
Ни в России, ни в Германии политическая реальность еще
не успела принять отчетливый тоталитарный облик, еще казалась
"экспериментальной". Это был звездный час идеократических движений,
стремившихся улучшить мир с помощью идей, а не громоздких
и неповоротливых бюрократических аппаратов или трудно
контролируемых движений.
VIII.
Конечно, между евразийством и "консервативной революцией"
существовали немалые различия. Например, в учении евразийцев
очень важное место занимала религия. Трубецкой и его
последователи стремились не только к восстановлению национального
величия России, но и к религиозному обновлению. Для большинства
же консервати
...Поділитися у соцмережах
