Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...все еще должна быть благодарна России за помощь в
1849 году.
34
Царь со своей стороны по-прежнему думал, что только европейская
общественность, а не правительства видят в нем тирана.
Поэтому он чувствовал себя вполне уверенно, когда в начале
1853 года попытался присущими ему методами разрешить восточный
вопрос. Однако эта попытка вызвала неожиданный для него
эффект солидарности среди важнейших европейских правительств
и народов. Все они рассматривали царскую империю как угрозу
европейской цивилизации. Те политические силы и правительства,
которые не поддерживали эту круговую поруку, либо вынуждены
были в конце концов уступить, либо оказались в полной изоляции.
Первое произошло с пацифистски настроенным правительством
Эбердина в Лондоне, а второе-с Пруссией, которая была вынуждена
расплачиваться за свой нейтралитет в Крымской войне
временным исключением из "концерта" европейских держав.
Итак, пресловутая судьбоносная борьба между Западом и
Востоком наконец-то разразилась. Это была борьба за восстановление
европейского равновесия, борьба против силы, которой приписывали
планы завоевания всего мира. Как сказал однажды
Л. Нэмье, борьба такого рода ведется, как правило, до горького
конца. Но в действительности Крымская война была обычной локальной
войной, в ходе которой ни одна из сторон не "пошла на
все". Э. Дж. Тэйлор даже назвал ее своего рода "холодной войной".
Военным действиям сопутствовали постоянные дипломатические
переговоры, обе стороны действовали на одинаковом уровне
международного права. В течение всего периода между наполеоновскими
войнами и второй мировой войной ни один из эпизодов
борьбы за восстановление европейского равновесия не протекал
так плавно. Противникам силы, стремившейся к гегемонии,
удалось сломить ее, не прибегая к тотальной мобилизации всего
своего потенциала, употребив лишь небольшую часть своей мощи.
Тот факт, что для этого потребовалась всего лишь ограниченная,
а не тотальная война свидетельствует о том, как разительно отличалась
русская гегемонистская политика от сходной политики
европейских сверхдержав. В отличие от Наполеона, Гитлера, а
также правительства Германской империи в эпоху первой мировой
войны, царское правительство не сожгло за собой мостов
после начала конфликта и не руководствовалось правилом: всеили
ничего. Правда, Крымская война началась довольно нетипичным
для тогдашней русской политики неосторожным образом
поведения. Но как только петербургскому правительству стало
ясно, насколько неверно оно оценило реакцию Запада на свои
шаги, оно тут же проявило уступчивость и попыталось удержать
ущерб в приемлемых рамках.
Западногерманский историк В. Баумгарт Считает, что тот
факт, что Крымская война не превратилась в тотальную мировую
войну, был главным образом заслугой Австрии и ее министра
иностранных дел Буоля. Благодаря чувству ответственности и
посреднической деятельности венского правительства удалось
предотвратить тотальную конфронтацию обеих сторон. Нельзя,
однако, забывать, что любой компромисс предполагает добрую
волю обеих сторон. То, что русское правительство, преодолев первоначальное
замешательство, в конце концов принимало каждый
австрийский ультиматум, что оно, в отличие от 1812 года, отказалось
от тактики отступления, заманивания и "выжженной земли",
не в меньшей степени повлияло на характер Крымской войны,
чем тогдашняя политика Австрии.
Нужно упомянуть еще одну важную причину, по которой
Крымская война, в отличие от других гегемонистских войн, не
продолжалась до окончательного истощения одной из сторон.
Речь идет о соотношении сил между двумя лагерями. И в случае
наполеоновских войн, и в случае обеих мировых войн можно говорить
почти что о равновесии сил между соответствующими гегемонистскими
державами и их противниками. Но в случае Крымской
войны о таком равновесии не могло быть и речи. За сорок
лет, прошедших, после наполеоновского нашествия на Россию, соотношение
сил решительно изменилось в пользу Запада. Это было
следствием промышленной революции, обстоятельство, которое
мало принималось во внимание при оценке сил, до начала Крымской
войны.
Сразу же после падения Севастополя, равнозначного поражению
России в войне, Токвиль сказал, что для русской мощи
этот проигрыш не имеет значения. Русское могущество будет нарастать
неудержимо. В доказательство Токвиль сослался на экспансию
России на Дальнем Востоке, которая продолжалась, несмотря
на поражение в Крымской войне. С Токвилем согласны и
многие современные историки. Например, Дитер Гро, и Джэфр, и
Барракло, и другие считают, что поражение России в Крымской
войне по сути дела лишь замаскировало ее подлинную мощь. Как
великая держава Россия, по их мнению, не потерпела заметного
ущерба.
На самом деле после Крымской войны Россия, в противовес
тому, что говорят эти историки, переживала не кажущийся, а настоящий
упадок своего могущества. Территориальное расширение
России в Центральной Азии и на Дальнем Востоке не усиливало
ее позиций по отношению к Западу-ведь в это время и сам Занад
переживал период мощного колониального расширения территорий.
Упадок могущества царской империи был обусловлен прежде
всего внутриполитическим кризисом страны и растущей изоляцией
самодержавия в обществе. После большевистского переворота
Россия тоже не сразу смогла достичь своего прежнего могущества.
Она вынуждена была примириться с отпадением многих
провинций бывшей царской империи и потерпела чувствительные
удары от только что возродившегося польского государства.
К этому прибавился чудовищный ущерб вследствие большевистского
и сталинского террора. Как справедливо подчеркивает
В. Баумгарт, упадок мощи России продолжался практически до
конца Второй мировой войны. И только после 1945 года на Западе
опять вспомнили прогнозы Токвиля. Запад, разрываемый изнутри
своими социальными и политическими противоречиями, вновь
казался более слабым по сравнению с монолитным русским колоссом
с его диктаторским правлением. Тезис об упадке жизненной
силы Запада и о превосходстве русской витальности сызнова
приобрел актуальность.
Перевод Л. Лисюткиной
3. ВЛАДИМИР ПЕЧЕРИН (1807-1885)
И РУССКАЯ НОСТАЛЬГИЯ ПО ЗАПАДУ.
Шестьдесят лет назад в Москве была издана автобиография
человека, жизненный путь которого многим казался странным и
необычным. Книга вышла в свет почти полстолетия спустя после
смерти автора, и была озаглавлена - по названию одной из его
заметок-с глубоким трагическим смыслом: "Замогильные записки".
Публикацию этих записок, возникших в 60-70-х годах прошлого
века, не разрешила тогдашняя русская цензура. Такому запрету
можно только подивиться, если принять во внимание, что
происходило это при либеральном правлении Александра II, когда
цензура была предельно мягкой. Многие радикальные критики существующей
системы в то время могли легально публиковать свои
сочинения в России. Л публикацию биографии Печерина почему-то
не допускали. И тем самым скрывали от русского читателя сложный
и крайне нетипичный жизненный путь этого человека.
Однако и в России, и на Западе постоянно находились авторы,
которых привлекал образ Печерина, и они пытались понять
его судьбу. Так, например, еще до Октябрьской революции,
в 1908 году, биографию Печерина написал историк культуры
Михаил Гершензон. В послевоенное время судьбой Печерина занимались
наряду с другими специалистами умерший в 1972 году
русский публицист Виктор Франк (сын известного философа Семена
Франка) и немецкий историк Петер Шайберт.
В судьбе Печерина завораживает то, что в ней в концентрированной
форме обнаруживается сложное амбивалентное отношение
многих русских к Западу-и тогда, и сейчас.
С самой ранней юности Печерин родившийся в 1807 году в
российской провинции, стремится на Запад. Жизнь в России представляется
ему однообразной, бессмысленной, а настоящая
жизнь, по его мнению, пульсирует только там, на свободном и
многокрасочном Западе. Спустя много десятилетий он писал в
одном из своих писем: "Тяга к загранице охватила меня с самого
детства. На Запад! На Запад!-звал меня загадочный внутренний
голос".
Эти чувства овладевали Печериным прежде всего в период,
последовавший за восстанием 1825 года. Россию тогда держал в
своих железных руках Николай 1, и Печерин был не единственный,
кто воспринимал царившую тогда в России атмосферу как
невыносимую.
В 1833 году 26-летний Печерин был послан на Запад русским
правительством как многообещающий доцент классической филологии.
Там он должен был продолжить свое образование, в первую
очередь в немецких университетах. Двухлетнее пребывание за
границей окончательно сделало Печерина пылким почитателем Запада.
Оживленная и многообразная культурная, политическая и
социальная жизнь Запада настолько его очаровала, что он стал
видеть в Западе своего рода землю обетованную.
Отвращение к России дошло у Печерина до предела. Он полностью
идентифицировал себя с теми, кто испытывал антирусские
настроения, которые тогда (сразу после подавления польского
восстания 1830/31 года) на Западе преобладали. Ему Россия тоже
казалась страной рабства и угрозой для западной цивилизации.
Под влиянием таких настроений он спустя некоторое время написал
стихотворение, полное ненависти и преувеличений. Оно начиналось
такими строками:
Как сладостно отчизну ненавидеть
И жадно ждать ее уничтоженья.
Возвращение в Россию Печерин переживал очень тяжело.
Тем не менее в середине 1835 года он вернулся и возглавил кафедру
классической филологии в Московском университете. Внешне
казалось, нет никаких помех для блестящей научной карьеры.
Многие современники считали, что Печерин принадлежит к числу
наиболее одаренных профессоров Московского университета. Студенты
слушали его лекции с подлинным восхищением; его научные
работы встречали в академических кругах самый положительный
отклик. У него много верных и понимающих друзей, которые
относились к нему с любовью и уважением, пророчили блестящее
будущее.
Но Печерин добровольно отказался от всего этого, когда в
июне 1836 года, в возрасте 29 лет, он покинул Россию, почти сбежал.
Он уехал на Запад под предлогом ускорить публикацию
своей диссертации в Германии. Но на самом деле он хотел навсегда
оставить Россию, и, действительно, свою родину он так и
не увидел больше до самой смерти в 1885 году. В своих воспоминаниях
он пишет: "...в половине мая 1836 года я выехал из ненавистной
мне Москвы... "у меня) была непреклонная воля не
возвращаться в Россию! Вот так-то я потерял все, чем человек дорожит
в жизни: отечество, семейство, состояние, гражданские права,
положение в обществе - все, все! Но зато я сохранил достоинство
человека и независимость духа".
Печерин покинул Россию за несколько месяцев до появления
знаменитого "Философического письма" Петра Чаадаева. В этом
письме Чаадаев критирует Россию и ее историю не менее беспощадно,
чем Печерин. Но в то время как письмо Чаадаева потрясло
всю русскую образованную общественность, критика Печерина
была известна лишь немногим посвященным. Однако это не удивительно.
Чаадаев высказал свой жесткий, в некоторых пунктах
необоснованный диагноз положения в России не в последнюю очередь
потому, что стремился это положение изменить. В противовес
ему Печерин сделал совершенно другой вывод из своей критики.
После того как он констатировал, что положение дел в России коренным
образом отличается от почитаемого им Запада, он уже не
хотел иметь ничего общего со своей страной. В спорах междуславянофилами
и западниками о судьбах России, разгоревшихся
после письма Чаадаева, Печерин не участвовал. Он пошел своим
собственным путем и попытался разорвать все узлы, связывавшие
его с русским прошлым.
Неприятие России было связано у Печерина с неясными романтическими
мыслями о собственной миссии. Он хотел на Запад,
чтобы там участвовать в борьбе за освобождение человечества от
какого бы то ни было угнетения и в создании нового, справедливого
мира. Чрезвычайное влияние на него оказали идеи французских
социалистов-Сен-Симона, Фурье но больше всего-Ламенне.
Эти идеи, которые он считал тогда за самое высокое и благородное
проявление западного духа, по сути, и прогнали его из
России. Спустя три десятилетия утративший свои иллюзии Печерин
писал: "Книги-вещи преопасные: от них рождаются идеи,
а следовательно, и всевозможные глупости (за эту фразу покойный
Николай Павлович, наверное, сделал бы меня по крайней
мере камер-юнкером. Жаль, что он умер). Книги имели решительное
влияние на главные эпохи моей жизни. Да еще бы ничего, если
бы это были настоящие книги, т. е. какие-нибудь фолианты... а то
нет! Самые ничтожные брошюрки в каких-нибудь сто страниц решали
судьбу мою на веки веков. Брошюрка Ламенне заставила
меня покинуть Россию и броситься в объятия республиканской
церкви".
Таким образом, Печерин поменял надежную жизнь уважаемого
профессора на бесправное и безденежное существование
эмигранта. Так как у него не было денег и необходимых докумен40
тов, его гоняли из одной европейской страны в другую. Как метко
заметил Виктор Франк, он предвосхитил судьбу многих русских
эмигрантов позднейшего времени. Пренебрежительное отношение
Печерина к материальным благам, его готовность отказаться от
них в пользу идеалов связывают его с революционной русской интеллигенцией,
которая стала возникать примерно ко времени его
бегства. Печерин, как справедливо замечает Виктор Франк, был
одним из прототипов этого нового социального слоя.
Наряду с аскетизмом у Печерина были и другие качества,
которые стал.и типичными для позднейших представителей интеллигенции,
например, стремление к незамедлительному осуществлению
собственных идеалов. Пропасть, которая отделяла идеалы
от действительности, была до такой степени невыносима для Печерина
и для представителей русской интеллигенции, что они готовы
были на отчаянные поступки, лишь бы ее устранить. "Бегство"
Печерина на Запад можно считать примером такого поступка.
Если Запад в целом был для Печерина своего рода землей
обетованной, то Париж в особенности он рассматривал как "новый
Иерусалим". Он хотел любой ценой в Париж. Весной 1837 года
он писал своему другу в России, что следует за своей путеводной
звездой, которая ведет его в Париж. Там, в "духовной столице"
старого континента, по мнению Печерина, должна решиться
судьба Запада, а значит, и всего мира.
В своих воспоминаниях Печерин говорит, что до 1838 года
его идеи и идеалы были чисто французскими. Но для его времени,.
по крайней мере для образованных кругов, в которых он вращался,
это было типично: они презирали все русское и рабски почитали
все французское.
Мечта Печерина-принять участие в Париже в подготовке
европейской революции-была, однако, разбита французской полицией.
Так как у него не было настоящего паспорта, французские
пограничные власти отказали ему во въезде в страну. Он получил
лишь транзитную визу для проезда через Францию из
Швейцарии в Бельгию. Наверно, это было первым большим разочарованием,
пережитым Печериным на Западе. Ему стало ясно,
что и западная свобода, которой он так восхищался, была не безграничной.
Это разочарование совпало с другим. Печерин начал отдаляться
от революционной среды, в которой он вращался в годы
своей первой эмиграции. Он считал, что вместо революционного
идеализма он обнаружил там только тщеславие и пустую риторику.
Сочинения революционных теоретиков, которые он интенсивно
изучал (например, Бабефа), казались ему банальными и поверхностными.
Если подумать о том, с какими безграничными ожиданиями
Печерин прибыл на Запад и как глубоко он был убежден в немедленном
наступлении там "золотого века", то его разочарование,
в одинаковой мере быстрое и безграничное, не покажется
удивительным. Его можно было предвидеть. Но что можно было
предвидеть в гораздо меньшей степени, так это реакцию Печерина
на свое разочарование.
Так как он ни за что не хотел возвращаться в Россию и все
еще считал Запад единственной частью света, в которой он может
жить, он стал искать другой западный идеал, с которым он мог
бы себя полностью идентифицировать. И он нашел его в католицизме.
Новейшая западная идеология-социализм--больше его
не привлекала, и он обратился самому старому учению Запада.
В этом пункте путь Печерина расходится с обычным путем
представителя русской интеллигенции. Разочарование Печерина в
революции пришлось на такой момент, когда русская интеллигенция
только начинала преданно и безоговорочно служить революционному
идеалу, и это служение затянулось на многие поколения.
Поэтому для представителей русской интеллигенции, поначалу
считавшей Печерина своим единомышленником, его шаг оказался
совершенно непонятным. Тем более что Печерин стал не
просто католиком, а принял монашество. В 1840 году он вступил
в суровый орден редемптористов, который видел свою задачу в
том, чтобы проповедовать Евангелие среди самых бедных слоев
населения.
В своих мемуарах Александр Герцен объясняет уход Печерина
в монастырь как следствие тяжелой депрессии. Под грузом
одиночества, нищеты и безразличия, с которыми он столкнулся на
Западе, Печерин пережил душевный крах. Только этим можно
объяснить странное обстоятельство: тот же самый человек, который
сбежал от несвободы в царской империи, подчинился строгой
дисциплине католического ордена.
Друг Герцена Огарев комментирует этот шаг Печерина с
еще большей страстностью. По его словам, Печерин, революционный
поэт и ученый, разочаровался во всех своих прежних идеалах
и заживо похоронил себя в монастыре. Ни один русский поэт
не умер более страшной смертью.
Печерин высказывает свое отношение к этим объяснениям,
отчасти цитируя их в своих воспоминаниях. Так, напринер, версию
Герцена относительно своего ухода в монастырь он решитель42
но отвергает. Материальные тяготы эмигрантской жизни не были
ни в коей мере причиной этого его шага.
Если подумать о том, с какой легкостью Печерин отказался
от материального благосостояния в пользу своих идеалов и как
сильны были в нем аскетические склонности, то его возражения
против высказанного Герценом предположения звучат весьма
правдоподобно. Причины крутого поворота в его жизни наверняка
были обусловлены в первую очередь идейными, а не материальными
причинами. Но что это были за причины, сказать трудно.
Сам Печерин мало что говорит по этому поводу, к тому же его
воспоминания, написанные три десятилетия спустя после его обращения
в католичество, когда он был в совершенно ином душевном
состоянии, не всегда можно считать надежным источником.
Но едва ли можно сомневаться в том, что интерес Печерина к религии
после того, как он разочаровался в революционных идеалах,
был глубоким и искренним. В этом он предвосхитил процесс,
который лишь спустя полвека наметился в кругах русской интеллигенции.
Тогда (на рубеже веков) некоторые ведущие представители
русской интеллигенции, такие, как С. Булгаков, Н. Бердяев,
С. Франк, в свою очередь тоже разочаровались в революционных
идеалах и так же, как и он, открыли для себя религию. Но
у них это было православие, а не католицизм. Стало быть, и здесь
Печерин шел своим собственным путем.
Как правильно говорит М. Гершензон, для Печерина просто
переход в католичество был бы недостаточен. Ему необходимо
было провозгласить свой символ веры и пытаться с его помощью
изменить мир. Этим объясняется его вступление в орден редемптористов.
Любую свою веру Печерин проповедовал с беспримерной
страстностью и радикальностью. Между прочим, эта черта характерна
и для других представителей русской интеллигенции, которые
начиная с 30-х годов XIX века становились приверженцами
определенных западных идей. В этом заключалась специфически
"русская нота", которую они вносили в свои идеи.
На Западе, который становился все более скептическим и
трезвомыедящим, эта русская страстность воспринималась как
нечто весьма привлекательное. Видимо, именно этим не в последнюю
очередь объясняются успехи Печерина, которых он добился
в своей миссионерской деятельности, будучи членом ордена редемптористов.
Этой деятельности он посвятил почти два десятилетия. По
единодушному мнению многих наблюдателей, он относился к наиболее
талантливым и блестящим ораторам в своем ордене. Со43
хранились сообщения об удивительных миссионерских успехах
Печерина в самых разных европейских странах: сначала в Бельгии,
затем в Англии, и наконец, в Ирландии.
Риторические таланты Печерина проявились уже во время
его деятельности в качестве университетского профессора. Другой
предпосылкой его успехов был его невероятный языковой талант,
о котором сообщали многие современники. Наряду с классическими
языками, он владел французским, английским и немецким.
В своих воспоминаниях Печерин раскрывает еще одну тайну
своих проповеднических успехов. Здесь ему пришло на помощь его
русское и православное прошлое. Свои проповеди Печерин строил
не по образцу западных отцов церкви и проповедников, а по образцам
восточного православия. В первую очередь он был вдохновлен
примером самого великого проповедника православной
церкви-Иоанна Златоуста; от него он научился строить свои
речи не так рационалистично, как это делали знаменитые проповедники
в его время, главным образом французские.
Печерин полностью порвал со своим революционным прошлым.
Особенно отчетливо это проявилось во время его встречи с
Александром Герценом в 1853 году, о которой поведал Герцен в
своих мемуарах.
Герцен завел с Печериным разговор о его революционных
стихах и спросил, нельзя ли их опубликовать. Печерин удивился,
как это Герцен все еще сохраняет интерес к стихам такого рода.
Сам он воспринимает их так, как будто их написал не он, а кто-то
другой. Он не хочет иметь с этими стихами ничего общего и смотрит
теперь на них, как выздоровевший человек, смотрит на свою
только что пережитую болезнь.
Сразу же после этой встречи между Печериным и Герценом
завязалась интересная переписка. В ней Печерин радикально нападает
на присущую Герцену веру в науку и прогресс-иными
словами на свои собственные прежние идеалы. Теперь он считает,
что единственной истинной основой любого общества может быть
только религия. То общество, в котором религия заменена верой
в науку или философскими системами, будет либо упадочным,
либо деспотическим Печерин опасается, что в случае триумфа научно-материалистической
цивилизации вновь начнутся гонения на
христиан. В этой цивилизации не найдется места тем, кто, подобно
ему самому, предпочитает созерцательный образ жизни.
Воспоминания Герцена и письма самого Печерина свидетельствуют
о том, что и спустя 13 лет после ухода в монастырь Печерин
полностью отождествлял себе с католической верой и своим
положением в рамках католической церкви.
Его авторитет в ордене постоянно возрастал. В 1858 году его
наставники даже решили отправить его в Рим. Он должен был
выступать там со своими проповедями, в том числе и на русском
языке.
Однако пребывание Печерина в Риме оказалось кратковременным.
В своих мемуарах он пишет, что не мог даже дышать в
этом городе. Мирская власть пап и роскошь придворных церемоний
противоречили его пуризму и аскетизму.
Но отвращение к Риму было скорее всего следствием, а не
причиной его сомнений, которые начались примерно в это время.
Его внутренний голос, романтическая тяга к земному раю опять
породили в его душе беспокойство. Когда-то тот же голос подвиг
его к бегству из России, а теперь начал подталкивать к такому
же бегству из монастыря. В душе Печерина зарождается мятеж
против беспрекословного послушания церковным властям, которым
он двадцать лет подряд подчинялся добровольно. В мае
1861 года один из наставников упрекает его в том, что он подвергает
критике мирскую власть пап.
В это же время Печерина начинают одолевать сожаления о
том, что он вступил в монастырь. Появляется чувство, что он чтото
в жизни упустил. Настоящая жизнь, настоящая история человечества
протекают за стенами монастыря, а монастырская жизнь
в какой-то мере ирреальна. В конце 1861 года Печерин ушел из
монастыря. Сразу же после этого он пишет, что лучшие 20 лет
своей жизни он проспал. Теперь он согласен с приведенным выше'
высказыванием Огарева, что он похоронил себя заживо в монастыре.
Уход из монастыря для Печерина практически означал разрыв
с католицизмом. Вследствие этого он утрачивал последний
идеал, связывавший его с Западом. Наверно, это было величайшим
разочарованием в его жизни.
Запад, который с детства был предметом его восхищения и
вожделения, начал терять свой блеск в его глазах. И в то же время
растет его интерес к России. В течение долгих десятилетий он
вспоминал свою родину только с ужасом. Связи с Россией он прервал
почти полностью. Он даже начал постепенно забывать свой
родной язык. Но все это радикально изменилось после смерти
Николая 1 в 1855 году. Печерин пишет, что, пока жив был Николай
1, он никогда даже и не вспоминал о России. Уже вскоре
после прихода к власти Александра II он заметил, что в России
начинается другая эпоха. Своими реформами, прежде всего освобождением
крестьян, Александр II пробудил Россию к новой жизни.
Свой разрыв с орденом Печерин пытается связать прежде все^
^Г
го с этими новыми процессами в России. Он считал невыносимым
оставаться в монастыре в такое время, когда в России происходят
столь важные перемены. Он хотел принять участие в этих
реформах.
Печерин, десятки лет страстно боровшийся с идеями славянофилов
об упадке Запада и богоизбранности России, сам начинает
высказывать подобные мысли. Теперь он считает, что Запад
уже сыграл свою историческую роль. Великое будущее человечества
начинается теперь в России.
Такое же сближение с идеями славянофилов можно было
наблюдать и у других русских "западников", долго живших на
Западе, например у Александра Герцена и Михаила Бакунина.
Однако позиция Печерина существенно отличалась от позиции
Герцена или Бакунина так как он не разделял их веру в революцию
и в революционное предн
...Поділитися у соцмережах
