Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...дьба страны. На
интеллигенции они уже и так поставили крест. Но нужно было
любой ценой помешать тому, чтобы низы пошли за образованной
элитой. Консерваторы считали жизненно важным для государства
предохранить от коррозии мир допетровских представлений, в котором
жили народные массы. Здесь, конечно, нельзя не упомянуть
Константина Победоносцева, юриста и государствоведа, влиятельного
советника двух последних императоров, в 1880-1905 годах
занимавшего пост обер-прокурора Святейшего Синода - высшего
правительственного органа Русской православной церкви.
Победоносцов был убежден, что русский народ сохраняет
абсолютную верность царю: эта верность по сути и есть самая
надежная опора самодержавия. Народ знать не знает о конституции,
она ему и не нужна, он даже не помышляет о каком-либо
ограничении самодержавия. Либеральные уступки обществу со5*
67
вершенно излишни. В них заинтересовано лишь ничтожное меньшинство
российского населения. Нужно, следовательно, чтобы традиционное
мироощущение нижних слоев выдержало напор зловредной
современности. Победоносцев всеми силами старался
оградить народ и общество от новейших веяний, прежде всего,
конечно, от идей, шедших с Запада. Этой цели служила среди прочего
выдвинутая им программа народного образования. Оберпрокурор
Синода был невысокого мнения об абстрактных науках,
которые только сбивают с толку простого человека и увеличивают
недовольство одиночек своим положением в обществе. Образование
должно ограничиваться конкретными знаниями и практическими
навыками. Осуществляя свой идеал народного образования,
Победонесцев энергично расширял сеть церковно-приходских школ.
Но в конце концов оказалось, что низшие слои общества,
которые этот идеолог последовательного консерватизма считал
главной опорой трона, как раз и представляли собой самую страшную
угрозу для государственного строя. На грани веков, с пятидесятилетним
опозданием, народные массы включились в процесс,
начатый интеллигенцией. Теперь борьба оппозиции и автократии
могла решиться только в пользу оппозиции. Отмена крепостного
права принесла свои плоды. Целое поколение крестьян выросло
в новой, более свободной атмосфере. Эти дети крепостных уже не
так легко подчинялись опеке, как поколение их отцов. А программа
консерваторов осталась прежней и все так же исходила из предпосылки
социальной незрелости низов.
6. Витте. Одиночество монарха
Провал концепции Победоноспева был вызван еще и тем, что
далеко не все силы в правительственных кругах поддерживали
обер-прокурора в его стремлении подморозить Россию. Более того,
у Победоносцева были могущественные противники, которые
надеялись устранить революционную опасность другими, в сущности,
противоположными средствами. Такой был граф Сергей
Витте, крупный государственный деятель, в 1892-1903 гг. министр
финансов, затем председатель Совета министров. Витте, в отличие
от Победоносцева, не боялся будущего. Он считал Россию страной
неисчерпаемых возможностей, которая, однако, нуждается в коренной
модернизации. Только так она сумеет сохранить статус
великой державы и решить свои насущные социальные проблемы.
В частности, совершенно иными были представления Витте о народном
образовании. Модернизация страны, по его мнению, требовала
просвещенных и динамичных подданных, а не косных при68
верженцев традиционного мировоззрения. Эгоизм независимой
личности, столь беспокоивший Победоносцева, стремление личности
реализовать себя Витте вообще считал движущей силой всякого
прогресса. Без личных амбиций граждан нельзя объяснить
культурные и экономические достижения Западной Европы. Чуть
ли не главную причину отсталости России Витте видел в недостаточном
развитии личной инициативы.
Наконец, самое резкое неприятие вызывал у Витте изоляционизм,
проповедуемый Победоносцевым как залог сохранения особенного
характера России. Для Витте, как и для других сторонников
модернизации страны, от Петра 1 до Ленина, "особенность
России" состояла исключительно в ее отсталости. Преодолев свое
отставание, страна ничем не будет отличаться от других европейских
государств.
В этой концепции было, однако, слабое место: Витте не мог
получить поддержки ни у какого сколько-нибудь значительного
социального слоя. Рабочие, численность которых стремительно
возросла в результате реформ Витте, довольно скоро превратились
в наиболее воинственных противников режима. Крестьянам программа
индустриализации была непонятна и чужда. Их интересовало
не абстрактное величие России, а вопрос о земле. Развитие
промышленности, по крайней мере на первых порах, как будто
ничего не обещало в смысле решения аграрного вопроса: напротив,
предполагалось, что на какое-то время земледельцу придется
еще хуже. Ведь без высоких налогов невозможно было осуществить
программу индустриализации. Министру финансов не удалось
привлечь на свою сторону и либеральные группировки. Камнем
преткновения стал тезис о неограниченной царской власти. При
всем своем прогрессизме Витте все же считал самодержавие наиболее
подходящим строем для быстрейшего переустройства страны,
ибо в распоряжении монарха находился мощный административный
аппарат, не подлежащий контролю со стороны парламента.
Парламентские дебаты Витте считал лишь тормозом для реформ.
На самом деле самодержавный режим в России к началу
века был таков, что ни о какой роли демиурга в процессе модернизации
страны не могло быть и речи. Вместо того, чтобы преодолеть
внутренние противоречия в стране, политический курс Витте
лишь обострил их. Таким образом, в России одновременно ужесточились
три конфликта, в большой мере уже разрешенных на Западе:
это был конституционный, рабочий и аграрный вопрос. Самодержавие
лишилось социальных корней, и пустота, окружившая
двор, драматически обнаружила себя во время Русско-японской
га
войны. Общество без особой горечи восприняло поражение царской
армии, кое-кто в лагере левой интеллигенции даже бурно его
приветствовал. Ленин заявил, что поражение нанесено не русскому
народу, а его злейшему врагу-царскому правительству. Нужно
сказать, что столь крайняя пораженческая позиция была не
такой уж редкостью в лагере оппозиционных сил.
Оказавшись в изоляции, двор был вынужден искать компромисса
с обществом. Манифест 17 октября 1905 года обещал России
основные гражданские права и предусматривал созыв Государственной
Думы. Наступил конец неограниченной монархии.
7. Новые веяния. Реабилитация духа
Отныне интеллигенция уже не висела в пустоте,-революция
Пятого года это наглядно показала. Осуществилась давняя мечта
интеллигентов объединиться с народом. "Внизу" почитание царя
мало-помалу сменилось безоглядной верой в революцию. Но этот
успех странным образом не вызвал безоговорочного одобрения у
членов "ордена", так как часть интеллигенции к этому времени
успела сменить вехи.
На рубеже столетия в русских образованных кругах, как,
впрочем, и на Западе, распространились веяния "конца века".
Возникло скептическое отношение к позитивистским моделям мира,
к вере в прогресс. Необычайно возросло влияние ведущих критиков
идеи прогресса Достоевского и Ницше. В итоге среди образованных
кругов наметилась своего рода деполитизация. Начинался
знаменитый Серебряный век. Взоры многих интеллигентов
обратились к духовным и эстетическим проблемам, эти люди покидали
"орден". Поворот отчетливо обозначился в сборнике
1902 года "Проблемы идеализма", в котором участвовали многие
бывшие марксисты: Петр Струве, Семен Франк, Николай Бердяев,
Сергей Булгаков. Еще резче эти авторы разделались с прежними
идеалами в другом широко известном сборнике "Вехи"
(1909 г.). Идеология "ордена" с ее традиционным манихейским
делением мира на абсолютное зло и абсолютное добро (самодержавие
и народ) была расценена не более и не менее, как род коллективного
психоза. Раздались призывы к компромиссу и терпимости,
к смирению и признанию, что достигнуть земного рая, да
еще с помощью революционного насилия, невозможно.
Вопреки предостережениям защитников неограниченной самодержавной
власти, качественные изменения системы после революции
1905 года отнюдь не сокрушили монархию. Созыв Думы
предоставил оппозиционным лидерам открытую общественную
трибуну: вчерашние противники системы, прежде всего либералы,
склонялись к примирению с установившимся порядком.
Что же касается широких народных масс, то на их настроения
эта смена тенденций никак не повлияла. В результате неустанной
просветительской деятельности интеллигенции массы пришли
в движение и остановить их, взывая к умеренности, было уже невозможно.
Да и сам "орден", вопреки новым веяниям, все еще не
мог пожаловаться на недостаток борцов, как ветеранов, так и новых
"послушников". Одновременно с "Проблемами идеализма"
появилась другая работа, оказавшая решающее влияние на все
позднейшее развитие России-"Что делать?" Ленина. Здесь впервые
шла речь об организации профессиональных революционеров
с целью "перевернуть Россию". Эта зловещая и пророческая формулировка,
в сущности, совпала с настроением российских низов.
Маленькая и ослабленная внутренними раздорами партия большевиков
превратилась в грозную силу.
8. Большевики, их противники и народ
В стране русской интеллигенции большевики стояли особняком.
В своих теоретических воззрениях они сохраняли верность
позитивизму и историческому оптимизму XIX века, свойственному
большинству прежних поколений интеллигенции. Новые философске,
научные и общекультурные течения, потрясшие на рубеже
веков веру в незыблемость материальных основ мира, находили,
правда, отклик у некоторых членов партии, но не у ее лидера.
В 1904 году, в разговоре с Николаем Валентиновым, Ленин даже
заявил, что поправлять Маркса непозволительно. Он рассматривал
Российскую социал-демократическую рабочую партию не как семинар
для обсуждения идей, а как боевую организацию. Наивный
материализм Ленина и его сторонников многим современникам
казался устаревшим. Но это не мешало растущему успеху партии.
Более того, именно благодаря известной примитивности своего
мировоззрения партия большевиков приблизилась к психологии
народных масс, которых только теперь вплотную коснулся процесс
секуляризации: деятели религиозно-философского возрождения
или адепты утонченного эстетизма вообще не имели никакого общего
языка с народом.
В политическом смысле большевики тоже составляли особый
отряд. В 1914-17 годах, как, впрочем, и во время Русско-японской
войны,-они оставались пораженцами, в то время как большинство
оппозиционных групп в России выступило на защиту отечества,
Но и политическая обособленность большевиков опять-таки
послужила не ослаблению, а усилению партии-особенно после
Февральской революции,-так как миллионы рабочих и крестьян
относились к войне отрицательно и не разделяли национальный
энтузиазм, охвативший верхние слои общества,
Казалось, эксцентричность Ленина достигла предела в апреле
1917 года, когда он призвал заменить только что созданное
Временное правительство Советами рабочих и солдатских депутатов.
Этот лозунг ошарашил не только политических противников,
но и очень многих большевиков. Говорилось о том, что, проведя
много лет в эмиграции, Ленин утратил чувство реальности.
Каких-нибудь полгода спустя этот экстравагантный вождь уже
находился у власти и возглавил процесс, которому суждено было
переломить всю русскую (да не только русскую) историю. Произошло
это не в последнюю очередь оттого, что радикализм Ленина
в борьбе со старым порядком, по крайней мере в той форме,
в какую Ленин облек свои призывы в 1917 году, полностью отвечал
чаяниям большинства простых людей. Позднее, объясняя причину
победы большевиков, Троцкий говорил о том, что против
восстания были "все", кроме большевиков; но большевики, добавлял
Троцкий,-это и был народ.
Будучи одним из ведущих актеров октябрьской драмы, Тропкий
здесь явно преувеличивал. Однако в его словах есть зерно
истины: примерно то же говорили и некоторые противники большевизма.
Федор Степун писал, например, что Ленин был открыт
"всем бурям революции" и эта открытость совпала с инстинктивными
устремлениями народных масс. Летописец русской революции
Николай Суханов тоже считал, что если кто и обладал хоть
каким-то влиянием на радикально настроенные народные массы,
то это были большевики. Приверженцам Ленина удалось внушить
большей части населения, что борьба против большевиков - это
борьба против революции. Отождествление большевизма и революции,
несомненно, стало (особенно с осени 1917 года) важнейшей
причиной того, что партия, изолированная внутри интеллигенции,
с такой легкостью пришла к власти.
Изменились ли отношения между большевиками и народом
после переворота? На первый взгляд-да. В годы Гражданской
войны большинство населения отвернулось от большевиков, сражалось
с ними или сопротивлялось им пассивно. То, что партия
в этих условиях выжила, кажется почти чудом. И тем не менее,
если бы большевики действительно полностью потеряли (как это
часто утверждают) связь с народными массами, партия не сумела
бы удержаться в седле. Верно, конечно, что большинство народа
отвергало государственный террор, установленный во время
Гражданской войны. Однако новая диктатура сумела извлечь.
определенную выгоду из настроений большинства. Ибо разочарование
в большевиках вовсе не означало развенчания революционного
мифа. Ненависть к старому режиму, ко всем его институтам,
по-прежнему владела народными низами. Никакая политическая
группировка, сочувствующая порядкам, какие существовали в
стране до февраля (и даже до октября) 1917 года, не имела шансов
на успех в стране, опьяненной мифом революции. Белые армии-самый
решительный и наилучшим образом организованный
враг большевиков-с самого начала обречены на поражение.
Но как обстояло дело с партиями, которые, подобно большевикам,
выступали за революцию? Что можно сказать о социалистах-революционерах
(с.-р.), защищавших интересы крестьян и
собравших подавляющее большинство голосов на выборах в Учредительное
собрание в декабре 1917 года? О меньшевиках, у которых
было много приверженцев среди промышленного пролетариата?
Только то, что этим партиям явно не хватало решительности.
Не оказав практически никакого сопротивления перевороту
7 ноября 1917 года и разгрому Учредительного собрания двумя
месяцами позже, эти партии морально разоружили тех, кто их
поддерживал. Заметим, что утрата веры в идеального царя не заставила
народные массы отказаться от вековых представлений о
стиле государственного руководства. Власть, по этим представлениям,
должна была быть сильной, независимой и безраздельной.
Не потому ли Временное правительство не обладавшее этими качествами,
не внушило народу почтение к себе? И эсеры, и меньшевики,
которым в кризисных ситуациях всегда не хватало энергиии
и решительности, увы, тоже не отвечали этому стародавнему идеалу
правления.
Насколько иначе вели себя большевики! Они были жестокими
и вероломными, они находили возможным попросту не считаться
ни с "буржуазной", ни с советской законностью. Вот уж
кого нельзя было упрекнуть в нерешительности. Так возникла парадоксальная
ситуация, которую эмигрантский автор Павел Сувчинский
описывал следующим образом: после свержения царя в
мировоззрении народа возник вакуум, заполнить который Временное
правительство было не в состоянии. И тогда совершенно неожиданно
(как думает Сувчинский) значительная часть народа
обрела идеал правителя и законного преемника старой обанкротившейся
власти-в лице большевиков.
9. Vae victoribus - горе победителям. Финал
Царская власть, с которой интеллигенция так страстно боролась
с самого своего возникновения, казалась ей вместе с тем и
дастолько всемогущей, что она не рассчитывала на скорое крушение
самодержавия и возможность взять власть в свои руки. Практика
и технология власти совершенно не занимали интеллигенцию,
она отождествляла себя с жертвами. По-иному обстояло дело с
большевиками. Семнадцатый год и последующие события показа.ли,
что большевики были, в сущности, исключением внутри "ордена".
Только большевикам во главе с Лениным удалось соединить
радикальный утопизм с исключительно трезвым пониманием
механизмов насилия. Вот почему они добились самого большого
успеха среди всех групп интеллигенции и превратили "орден"
(или хотя бы часть его) из кучки беспочвенных мечтателей в господствующий
слой гигантской империи. Но уже через десять лет
после своего триумфа "орден" лишился власти, а еще через десять
лет большая его часть была физически уничтожена.
В борьбе Сталина со старыми большевиками парадоксальным
образом нашел свое завершение бунт народных масс против
петербургской России, бунт, начавшийся на грани веков. Ибо старая
"ленинская гвардия", где сохранялись нравы и традиции дореволюционной
интеллигенции, была не чем иным, как детищем
старой Рсосии-и ее пережитком. Хотя "орден" сражался с государством,
он в то же время был органически связан с ним и с
его культурой. Он составлял, пожалуй, самую европеизированную
часть верхних слов общества, ориентированных на Запад. Оттого
и мышление, и образ действий "ордена" оставались чуждыми и
подозрительными для народных масс, несмотря на процесс идеологического
сближения. Космополитизм интеллигенции выглядел
чем-то слишком уж элитарным в глазах народа, да и в глазах
нового поколения большевиков-людей, которые, как правило,
вышли из крестьян и пролетариев. Низы, выброшенные на поверхность
общества революцией, значительно способствовали изменекию
политической культуры в стране: эта культура приобретала
все более традиционный облик. Она сохраняла даже некоторые
допетровские, патриархально-коллективистские элементы. А большевики
первого призыва с их выраженным индивидуализмом и
критицизмом, страстью к спорам, склонностью к идейной и фракционной
борьбе нарушали стиль этого древне-нового мышления.
По сути дела, здесь столкнулись две эпохи. В этом, как нам кажется,
надо искать одну из главных причин, почему Сталину уда74
i^
s^'fc '
и"
лось сравнительно легко победить подавляющее большинство ленинских
соратников.
Десять лет спустя старых большевиков лишенных влияния
я власти, ожидала пуля в затылок. Гордые победители Семнадцатого
года разделили судьбу прочих отрядов интеллигентского "ордена"-почти
всех, кто вовремя не эмигрировал. Так закончилась
столетняя история русской революционной интеллигенции.
В 1936-38 годах погибли ее последние представители. Каким издевательством
звучали заявления официальной пропаганды, попрежнему
славившей революционеров, в то время как сталинский
режим безжалостно искоренял всякое инакомыслие и всякий дух
бунтарства-главные, определяющие черты "ордена".
Почему же диктатор не отказался окончательно от наследия
революционной интеллигенции? Потому что советское государство,
несмотря на то, что оно истребило своих основателей, по-прежнему
черпало свою легитимацию в событиях 1917 года. Отказ от
революции был бы равносилен самоотречению.
Учрежденный сверху культ революционной интеллигенции
способствовал не распространению, а как раз дискредитации ее
идей. Многим казалось, что в диссидентском движении шестидесятых
годов возродились некоторые характерные черты "ордена":
нонконформистское поведение, нравственный накал, ригоризм, непримиримость
ко всем формам гражданского и политического угнетения.
Однако многие диссиденты сознательно отмежевались
от своих предполагаемых предков, решительно отбросив их идеологию.
Они, например, были решительно против народопоклонства
и против революционного насилия. Семнадцатый год для большинства
из них был не началом новой эпохи, а величайшей катастрофой
отечественной истории. При этом революционную интеллигенцию
считали чуть ли не главным виновником этой катастрофы.
Вот почему вопрос о включении ее представителей в галерею
предшественников диссидентста казался весьма спорным. По
существу "орден", возникновение и гибель которого связан с глубочайшими
катаклизмами русской истории, остался без наследников.
7.^
6. ЕВРАЗИЙСТВО.
К числу наиболее интересных и самобытных течений русской
мысли послереволюционных лет принадлежит евразийство, или
евразийское движение, оформившееся в 1921 году в эмиграции.
Этому движению предсказывали большое будущее: темы, выдвинутые
евразийцами, подробно обсуждались в русской зарубежной
печати. Евразийцы развили бурную публицистическую деятельность
и выпускали, особенно в двадцатых годах, много книг и периодических
изданий. Однако во второй половине 30-х годов это движение,
поначалу взбудоражившее умы, распалось.
Интерес к евразийству возродился лишь спустя три десятилетия,
чему в большой мере способствовала монография мюнхенского
историка Отто Бесса (1961). Несколько статей на эту тему
опубликовал Николай Рязановский, небольшие главы в своих
исследованиях по истории русской общественной мысли и русской
эмиграции посвятили евразийцам Василий Зеньковский, С. В. Утехин,
Роберт Уильяме, Глеб Струве и Михаил Агурский. Наконец,
в 1982 и 1985 гг. появились две работы Чарльза Гальперина. Судя
по некоторым признакам, евразийские идеи оживают в Советском
Союзе.
1.
В отличие от большинства эмигрантов-беженцев из России,
воспринимавших русскую катастрофу только как катастрофу,
идеологи евразийства видели в трагедии революции и гражданской
войны глубокий исторический смысл. Им казалось, что
неслыханные испытания, выпавшие на долю России, ставят ее решительно
выше Западной Европы. Урок мировой войны, говорили
они, прошел для Европы даром: европейцам очень быстро удалось
залатать старый мир, замаскировать открывшуюся бездну. Лишь
благодаря русской революции трагедия общеевропейской войны
получила подобающее ей трагическое завершение. Двойная катастрофа-война
и революция-ставит русских на новую, более
высокую ступень исторического сознания. Это обостренное восприятие
катастрофы вызывало у выброшенных на чужбину про76
тивников большевизма чувство превосходства по отношению к
странам, которые их приютили.
Но евразийцы апеллировали не только к чувствам. Привлекательность
их доктрины состояла в соединении завораживающей
эмоциональности с научностью. В разработке евразийской идеологии
приняли участие этнографы, лингвисты, историки, географы,
философы, богословы, правоведы. В этом отношеннии евразийство
выгодно отличалось от большинства идеологий, возникших в
Европе между двумя мировыми войнами. Над ним трудились не
самодеятельные историки и политические дилетанты, а люди научного
склада мысли, владевшие искусством проницательного анализа
и ясной аргументации. Вот почему не так легко было опровергнуть
их теоретические построения, хотя они и вызывали негодование
в некоторых кругах эмиграции.
Оригинальной чертой евразийства был особый акцент, который
ставился на Азии, азиатском компоненте России. Начиная с
Петра 1 Россия неустанно боролась за признание ее европейской
державой. Западная общественность реагировала на эти усилия,
как правило, скептически. Считалось, что Россия в Европе-некое
чужеродное тело, что несмотря на поверхностную европеизацию,
она остается по сути азиатской страной: "европейское" отождествлялось
с "западным", и тот факт, что у Европы тоже есть свай
Восток, чаще всего не принимался во внимание. Русские авторы
по большей части безуспешно протестовали против такого усечения
понятия Европы. Революция подлила масла в огонь, обновив
эти представления. Немецкий социолог и культуролог Альфред
Вебер писал в 1925 г. о том, что большевистская власть привела
к реаз и а тизации России. Лишь по недоразумению эта страна
примкнула на какое-то время к сообществу европейских наций;
покидая Европу, она возвращается к самой себе.
Да, вот именно,-отвечали евразийцы. Западноевропейскому
изоляционизму они противопоставили столь же категорически выраженный
восточный изоляционизм. Евразийцы считали, что России
нечего делать в Европе, она должна повернуться в другую
сторону, захлопнуть окно на Запад, отворенное Петром. Первый
сборник трудов, излагавших доктрину евразийства, носил программное
название "Исход к Востоку". Он вышел в Софии в
1921 году.
Предлагалось пересмотреть традиционный взгляд на татаро-монгольское
иго, охватывающее два с половиной века русской
истории. Не Киевская Русь, а монгольская феодальная империя-вот
истинный предшественник российского государства.
Киевская Русь, указывал Ник. Трубецкой, занимала лишь 1/20
нынешней территории России, тогда как Золотая Орда примерно
соответствовала всей этой территории. Чингисхан стоит у истоков
грандиозной идеи единства и суверенитета Евразии, киевская же
"идея" представляется Трубецкому провинциальной. Порабощенный
русский народ воспринимал монгольское завоевание как иго,
но не мог долго противиться очарованию идеи всемирного царства.
Эту идею переняло у татар в XVI веке Московское великое
княжество.
II.
Хотя эта новая оценка татарского государства учитывала не
только исторические, но и современные аспекты, дискуссия вокруг
нее занимала в основном ученых. Куда больше взволновали широкую
публику другие идеи евразийцев - анализ революции и
критика Запада. Пожалуй, по своей радикальности эта критика
превосходила все, что доселе было сказано на эту тему в русской
публицистике, историографии и философии.
Идею европейского превосходства, заимствованную европейцами
у Древнего Рима, евразийцы рассматривали как своего рода
бич человечества, как главный источник кризисов XX века. Самоуверенность
европейцев настолько сильна, что она распространилась
и на многие другие, неевропейские народы, писал Трубецкой
в своей книге "Европа и человечество" (София, 1920): образованные
слои этих народов стали оценивать свою самобытную культуру
по европейским меркам и это вызвало у них комплекс неполноценности.
Сознание собственной отсталости побуждает неевропейцев
перепрыгивать необходимые ступени развития, пожирает
все их силы и еще больше отчуждает от собственных традиций.
В одном из писем Роману Якобсону, товарищу
...Поділитися у соцмережах
