Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...сти является защита
чистоты православия и забота о спасении душ подданных.
По мнению Иосифа Волоцкого, государю, действующему согласно
воле Божьей, следует подчиняться, как самому Богу. Но если
царь правит вопреки божественным заповедям, то он не царь,
а мучитель и слуга дьявола ^
Итак, главной задачей царей, как ее понимали иосифляне,
было осуществление Божьей правды на земле. Идея "государства
правды" во главе с благочестивым и всемогущим монархом, непосредственно
осуществляющим эту правду, обладала огромной притягательной
силой для всех сословий русского общества. Тезис
"Москва-Третий Рим" есть лишь ее разновидность. Но, как заметил
Д. С. Лихачев, особо значительного влияния на русское общество
в целом идея Третьего Рима все же не имела и была популярной
главным образом среди духовенства. Вопреки мнению,
распространенному на Западе, она носила не наступательный, а
оборонительный характер. Теория Третьего Рима должна была
вдохновить московских царей не на покорение мира, а на защиту
чистоты и внутренней силы православия ".
Между тем как на Западе богословские и религиозные конфликты
начала расшатывать все устои, в России после короткой
вспышки на рубеже XV-XVI вв. эти конфликты были преодолены.
Спор иосифлян с "нестяжателями", который продолжался и
после собора 1504 г., был конфликтом другого рода, чем борьба с
ересью, так как происходил внутри традиционного православия.
Но после падения Вассиана Патрикеева (1531 г.), одного из самых
влиятельных проповедников нестяжательства, и этот спор,
в сущности, кончился. Иосифлянство окончательно восторжествовало
в русской церкви^.
3. Бог на небе, царь на земле
Таким образом, на Востоке на пороге Нового времени почти
без потрясений и борьбы утвердилась единая иерархия ценностей,
которая, несмотря на множество новых элементов, оставалась по14
существу традиционной. Революционного взрыва в мышления
здесь, в отличие от Запада, не произошло. Новые политические теории
опирались на византийские образцы, но при этом теряли их
универсальный характер и принимали национальную окраску. Достаточно
сказать, что и теория Третьего Рима, как отметила уже
цитированная нами Г. Шедер, в значительной мере восходит к византийским
источникам, которые в свою очередь обосновывали непреходящее
значение Второго Рима-Византийской империи.
То же можно сказать и о концепции "государства правды"
во главе с самодержавным царем. И она сформировалась главным
образом под влиянием византийских идей. При этом Москву и
Византию объединял не только общий идеал, но и вера в то, что
идеал этот, в сущности, уже достигнут. Когда-то Вл. Соловьев
писал, что христианская этика требует прежде всего недовольства
собою и стремления к совершенству. Византийское же общество,
по словам философа, вопреки всем бедам пребывало в неизменном
самодовольстве, не ведало самокритики и отнюдь не стремилось
согласовать действительный общественный строй с идеалом
добра. Эти слова применимы к московскому обществу
XV-XVI вв. Как замечает знаток древнерусской литературы
М. Шахматов, московским летописцам этого времени (в отличие
от писателей XI-XIV вв., осуждающих князей за неправедные поступки)
кажется, будто государство правды уже создано на земле.
Западные путешественники, посетившие страну в XVI столетии,
удивлялись, до какой степени подданные этого государства
были горды той действительностью, которая выглядела в глазах
иноземцев более чем непривлекательной. Иезуит Кампани, который
здесь побывал в последние годы правления Ивана Грозного.
то есть уже после опричнины, разгрома Новгорода и других "достопримечательств"
этого царствования, писал: "О себе московиты
имеют самое высокое мнение, остальные же народы, по их мне
нию, достойны презрения. Они считают, что их страна и образ
жизни-самые счастливые из всех... Когда же при них хвалят
обычаи и нравы какой-нибудь другой страны или показывают им
что-нибудь новое, они говорят: "Великий государь все это ведает
и имеет гораздо больше того" ".
Этот отзыв, без сомнения, очень тенденциозен. В России того
времени было, конечно же, очень много недовольных. Глубина
этого недовольства выявилась с особой силой спустя четверть века,
во время Смуты и крестьянских войн. Но и тогда вера в превосходство
русского государственного строя и русского православия
оставалась непоколебимой. Никакие факты не могли опровергнуть
теорию, то есть идеал. Поворот от должного к сущему, от
15
абстрактного к конкретному на Востоке еще не наступил. В средневековой
философии, как известно, происходил великий сноп
между номиналистами и реалистами. В отличие от реалистов, для
сторонников номинализма абстрактные, общие понятия не существовали
реально, а были лишь мысленными конструкциями. Новое
время решило эту контроверзу в пользу номиналистов. Все
умозрительное и не соответствующее фактам изгонялось в область
фантастики. Мир, по выражению Макса Вебера, расколдовывался.
В России абстрактный идеал все еще воспринимался как часть
действительности, и притом самая важная. Этот идеал не нуждался
в доказательствах; горделивое сознание самодостаточности не
могли поколебать никакие достижения Западной Европы в области
просвещения, науки и светской культуры. Успехи Запада казались
несущественными, ибо он не обладал истинной верой. Не
говоря уже о том, что все не относившееся непосредственно к церкви
и религии-искусство, наука и пр.-рассматривалось в допетровской
России "как праздное любопытство неглубокого ума
или как лишние несерьезные забавы" (Ключевский).
Советские авторы часто спорят с распространенным в западной
историографии мнением о пропасти, будто бы разделявшей
Запад и допетровскую Русь. Они указывают на дипломатические,
экономические и культурные контакты между обеими частями Европы.
И в этом они, конечно, правы. Никакой китайской стены
между Западом и Россией тогда не стояло. Однако существовала
внутренняя стена, глухой невидимый барьер, который не позволял
ни одной из сторон проникнуть в духовный мир другой стороны'
слишком далеко отстояли друг от друга иерархии ценностей. Западному
человеку, уже научившемуся быть логически последовательным
в своем мышлении, представлялось, что если между идеалом
и действительностью существует разрыв, то надо по крайней
мере стараться приспособить действительность к идеалу или, если
это невозможно, пересмотреть идеал. В России же недовольство
социальными и политическими порядками (особенно в эпоху Ивана
Грозного и во время Смуты) уживалось с верой в то, что московствое
царство есть чуть ли не отображение Царства Небесного
и что царь-это икона всемогущего Бога на земле. Существовали,
однако, и в допетровской России исключения-деятели, для
которых разрыв между идеалом и реальностью был неприемлем.
Одним из них был Иосиф Волоцкий, для которого "государство
правды" было несовместимо с тем, что в нем находились люди,
склонные ставить господствующие ценности под вопрос. Весьма
прилежным учеником этого страстного проповедника был царь
Иван Грозный. И ему было недостаточно одной лишь веры в идеiG
ал, он хотел его немедленного воплощения. "Просветитель" Иосифа
Волоцкого был настольной книгой Грозного, откуда главным
образом он и почерпнул идею божественного призвания монарха и
ответственности царя перед Богом - убеждение, что государь отвечает
за все грехи подданных, которых он обязан спасти и тем
самым восстановить "правду" на земле. Во имя этой великой
цели царю дана неограниченная власть. Иосифлянская теория
царя-божества, замечает правовед Н. Алексеев, во многом опиралась
на Ветхий Завет, но при этом делала упор не на цитаты касательно
прав иудейских царей, а на те места, где говорилось о
мощи Иеговы и его власти над еврейским народом. "Государство
правды" в интерпретации иосифлян и тем более в понимании Грозного
не знало никаких прав, а лишь обязанности: долг подданных
служить земному богу-царю и обязанность государя служить Царю
Небесному. Если на Западе вопрос спасения все больше становился
личным делом человека, то в России он все еще был чуть
ли не главной функцией государства.
Впрочем, концепцией государя-спасителя не исчерпывалось
представление о царской власти в московском государстве. Оно
имело перед собой не только ветхозаветные и византийские, но,
как известно, и татарские образцы. Русские цари считали себя в
известной мере преемниками татаро-монгольских ханов; Иван
Грозный, перечисляя все свои титулы, с особой гордостью указывал
на титул казанского царя. Скорее с татарской, чем с константинопольской
традицией связано убеждение Грозного (как и его
отца Василия III), что все его подданные-всего лишь бесправные
холопы. По мнению М. Чернявского, достигнуть синтеза между
византийской и татарской традицией в допетровской России не
удалось: обе линии шли параллельно, и воплощением их был сам
Иван IV, который днем убивал, а ночью молился.'"
То, что террор Ивана Грозного не вызвал в русском обществе
сопротивления, не привел к бунту, гражданской войне или
чему-либо подобному, историки и путешественники часто объясняют
психологией русского народа, привязанностью к жестокой
власти, потребностью подчиняться.
Этот взгляд возник, между прочим, задолго до опричнины.
После австрийского императора Герберштейн, посетивший Русь
при Василии III, писал: "Неизвестно, народ ли по своей загрубелости
жаждет государя-тирана или вследствие тирании Государя
сам народ становится столь бесчувственным и жестоким". Н далее:
"Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, нежели в
свободе"." Подобные изречения повторяются на разные лады уже
сотни лет, несмотря на все восстания, перевороты и революции,
2-52 17
которые с тех пор произошли в так называемой стране рабов. Тезис
о рабской психологии-один из мифов о России, укоренившийся
в западном, да и не только западном, сознании.
Одно, правда, надо признать. Что касается террора Грозного,
то в самом деле удивительно, как слабо реагировали на него жертвы
преследований. Но и тут были общеизвестные исключения:
князь Курбский, митрополит Филипп и др. Пассивность общества
можно отчасти объяснить тем, что самодержец взял, что называется,
своей идейной последовательностью. И у царя, и у общества
был, в сущности, один и тот же идеал властителя. Мечтали о царской
"розе" (Пересветов), а отнюдь не о безволии, о всемогущем,
а не слабом и зависимом царе. Только такой государь мог насаждать
правду и справедливость и карать неправедных и нерадивых.
Тем не менее этот идеал долгое время уживался с фактическим
ограничением царской власти традицией ("стариной"), с "советом"
боярский думы и церковным наставлением. Эмпирическая
действительность была намного сложнее доктрины. Между тем
для всех доктринеров характерно стремление натянуть на действительность
смирительную рубашку абстрактной теории. Таким доктринером
оказался Иван Грозный-один из самых образованных
и начитанных русских людей своего времени. Уверовав в божественное
призвание самодержавного, ничем не стесненного в своих
волеизъявлениях царя, в абстрактный идеал, который он вычитал
из книг, он попытался осуществить его как можно быстрее.
В отличие от других теоретиков самодержавия, он обладал полнотой
власти, и его концепции тотчас воплощались в дела, в конкретные
политические мероприятия. Но реальная жизнь-при
всем раболепии подданных-не желала подчиняться абстрактной
доктрине. И доктрина отвечала на это террором.^
4. Раскол
Как мы помним, западные страны того времени на собственном
опыте испытали ужасный итог отсутствия единых общепризнанных
норм и борьбы враждующих мировоззренческих лагерей.
Пример России показал, что и противоположное состояние-торжество
единого идеала и единой иерархии ценностей-влечет за
собой страшные последствия. Идеал "государства правды" своей
стройностью и красотой настолько поработил московское общество,
что когда во главе этого государства встал изувер, у оппозиционных
сил не нашлось никакой убедительной политической программы.
Именно отсутствием программной альтернативы, а вовсе
не "рабской психологией", можно объяснить растерянность, с которой
все слои русского общества реагировали на переворот свер18
ху, совершенный Грозным. Не было и не могло быть суда над помазанником
Божьим. С точки зрения иосифлян, непослушание допустимо
было только по отношению к царю, не соблюдающему
Божьих заповедей. Но Иван IV соблюдал все церковные обряды,
усердно посещал службы, ночи напролет простаивал перед образами
в храмах. В том понимании христианской религии, которое
восторжествовало в те времена в России, когда внешняя обрядность
и показная истовость считались чуть ли не сердцевиной веры,
жестокий царь оставался истинно православным государем,
отнюдь не антихристом. Единственная возможность, которую
Иосиф Волоцкий и его последователи оставляли для сопротивлению
царю-тирану, оказывалась по отношению к Ивану IV закрытой.
Известно, что в русской церкви XV-XVI вв. существовали
и силы, протестовавшие против одной лишь обрядовой, внешней
набожности, люди, утверждавшие, что внутреннее благочестие
важнее внешнего. Таковы были заволжские старцы во главе с Нилом
Сорским таких взглядов придерживался прибывший в Россию
в царствование Василия III Максим Грек. Это течение не сумело
остановить победного шествия иосифлянства. А. Карташов
в связи с этим пишет: "Ученики Нила Сорского как-то особенно,
как бы демонстративно стушевались. Сама собой взяла над всеми
верх... увенчивая осифлянскую историософию, песнь о Москве-Третьем
Риме".^
Продолжая наше сопоставление, мы можем сказать, что на
Западе, в условиях, когда ни одному из конфессиональных лагерей
не удалось достичь полной победы, постепенно была найдена
новая инстанция, признаваемая всеми сторонами,-это был практический
разум. Теория суверинитета (о которой уже говорилось),
новые интерпретации естественного и международного права -
все это опиралось главным образом не на божественное откровение,
а на доводы разум. Государство-Левиафан, освободившись
от церкви и в большой мере от сословных институтов, малопомалу
атомизируя все общество, сумело все же остановиться в
этом процессе покорения всех и склонило голову перед разумом
и здравым смыслом, как перед единственной вышестоящей силой.
Но так как разум был достоянием всех, к этой инстанции могли
апеллировать не только власть имущие. Разум мог быть не только
инструментом государственного абсолютизма, но и орудием его
критики; это ярко продемонстрировал уже XVII век, не говоря
о веке Просвещения.
Иначе обстояли дела в допетровской России. Глубочайший
политический и общественный кризис, вызванный методами правления
Грозного и их косвенным последствием - Смутой, не вызвал
к жизни новую иерархию ценностей. Идея самодержавного
"государства правды" по-прежнему владела умами и душами, и
только такой образ правления казался приемлемым. Стихийные
народные восстания не создавали в этом отношении никакой идейной
альтернативы: вершиной государственной мудрости мятежников
(об этом писал Н. Н. Алексеев) была идея самозванства, то
есть не поиск новых политических форм, а беспомощное подражание
старым.
Земские соборы XVII в., предмет особого внимания славянофилов,
которые их идеализировали,-не изменили сути государственного
строя России. Задача соборов, как указал Ключевский,
была не ограничить, а укрепить временно пошатнувшуся
царскую власть. Вдобавок значение земских соборов на протяжении
всего XVII столетия неуклонно уменьшалось. Словом, ничто
не в состоянии было нарушить стройность идейно-политической
системы, сложившейся в Москве на рубеже XV-XVI веков, и такое
положение сохранялось до тех пор, пока никто не смел посягнуть
на высшую ценность-идею исключительности русской
церкви и русского государства.
Это случилось во второй половине семнадцатого века. То же
русское общество, которое почти безропотно переносило террор
благочестивого царя, внезапно оказало отчаянное сопротивление
некоторым малозначительным нововведениям в церковной литургии
и богослужебных книгах. Все это с западной точки зрения
опять-таки выглядело странным. Но если вспомнить, с какой истовостью
в России верили, будто здесь и только здесь исповедуется
незапятнанное, истинное и исконное христинство, то станет
понятным взрыв негодования, который вызвали идеи патриарха
Никона. Ведь утверждая, что греческие обряды и богослужебные
книги в некоторых отношениях более соответствуют церковному
преданию, чем русские, Никон подкапывался чуть ли не под самый
стержень веры в особое значение Москвы.
Религиозный раскол, это типичное для Запада состояние на
пороге Нового времени, охватил теперь и Русь. Петровские реформы
его еще более углубили. Идея "государства правды" осталась
достоянием низших сословий. В отличие от Запада, раскол в России
происходил не по вертикали, а по горизонтали. Своей грандиозной
идеей перестройки страны по западному образцу Петру
удалось заразить лишь часть привилегированного слоя. Подавляющее
большинство населения сохранило верность прежним идеалам.
По словам Г. П. Федотова, на территории России существовало
теперь два государства: дворянская светская империя, где
высшее сословие переняло не только западные представления о
лояльности к государю, но и понятие личной чести,-и "мужицкое
царство" во главе с земным богом носителем божественной
силы и правды, по отношению к которому не могло быть и речи
о каком-то независимом праве или чести. Соединить эти два мировоззрения
не удалось, как не удалось в прошлом найти согласие
между византийским и татарским образом царя. Кроме того, со
временем, особенно после Французской революции, правительство
осознало, какой опасностью грозит идея просвещения и рациональной
организации общества. И оно постаралось немного прикрыть
окно в Европу, прорубленное Петром. Вспомнили в Петербурге
и о пользе старинной самодержавной идеи "государства
правды", очарование которой все еще не потускнело в глазах народа,
В XIX столетии консервативные силы пытаются всемерно
оградить эту идею от западных влияний и "заморозить" Россию.
Этой концепции, как известно, противостояли либерально настроенные
правительственные круги. В эпоху великих реформ Александра
II они попытались преобразовать государство, более или
менее следуя, как и основатель петербургской империи, западноевропейским
образцам. Но еще сильней помешала осуществлению
консервативной программы революционная интеллигенция-новое
действующее лицо на политической сцене страны. В сущности,
она была тоже детищем Петра и, как и он, стремилась к просвещщению
народа, хоть и в другом духе. К началу нашего века идея
революции в значительной мере вытеснила из народного сознания
мечту о государстве правды-точнее, мечта эта приняла новый
вид. Таким образом, монархия потеряла свою главную опору и
была обречена.
5. Эпилог
На этом можно было бы поставить точку, тем более что после
революции большевики с неслыханным успехом завершили
дело Петра и в своем стремлении "догнать и перегнать" Запад
окончательно повернули взор массового человека с неба на Землю.
Земной рай, который они обещали создать, не нуждался в потусторонней
санкции и строился целиком на человеческой воле ч
разуме, то есть на тех основах, которые до сих пор ценились главным
образом на Западе. Для древнего идеала "государства правды"
в такой действительности места уже не оставалось. Однако
идеи, которые столетиями определяют сознание нации, бесследно
исчезнуть не могут; рудименты этих идей так или иначе влияют
на поведение людей. Хотелось бы в заключение кратко указать
на те из них. которые все еще обуславливают своеобразие России,
отличая ее от Запада.
Нужно сказать, что большевики отнюдь не стремились искоренять
все эти традиции, ведь, в сущности, они лишь укрепляли их
власть. Назовем прежде всего идею гармонии, с точки зрения которой
борьба политических партий за свои частные интересы,
фракционность и "групповщина", то есть нечто естественное и
даже основополагающее для западного мира, кажутся чем-то болезненным
и вредным, чем-то таким, что необходимо преодолеть.
Быть может, эта установка частично объясняет тот факт, что народные
массы отвернулись от Февральской революции. Новый политический
строй-многопартийная парламентская система-не
импонировал массам, ибо не казался им настоящей властью; об
этом говорят многие свидетельства. На сходную традицию опирался
и Сталин в борьбе со старыми большевиками, когда они отстаивали
свои позиции вопреки воле большинства. Новое поколение
членов партии, выходцев из народных слоев, расценивало такое
поведение как пережиток индивидуалистической буржуазной
или даже дворянской психологии И лозунг Сталина: "Мы не хотим
иметь в партии дворян" '\ был в партии очень популярен.
С идеалом гармонии тесно связано критическое отношение
к распространенному на Западе со времен Ренессанса представлению
о самоутверждающейся, автономной личности. В России
подобные представления издавна считались порочными. На эту
традицию опирались большевики, внушая народу, что личность
должна подчиняться коллективу, служить общественной пользе,
принести в жертву свои эгоистические интересы. Наконец, партия
с успехом воспользовалась давним убеждением, будто ограниченная
власть есть власть неполноценная.
Многие особенности политической культуры России критики
советского режима ставят в вину большевикам. В действительности
большевики, едва ли не самые безжалостные разрушители
национальных святынь, оказались в конечном счете тоже своего
рода традиционалистами, и этот традиционализм, по всей видимости,
и помогал им удерживать власть. Можно напомнить в этой
связи мнение одного из идеологов "евразийства": в числе важнейших
причин победы большевиков в гражданской войне было то,
что народные массы, несмотря на всю жесткость новой власти,
увидели в ней что-то знакомое.^
Разумеется, нельзя забывать о том, что рядом с тенденциями,
рассмотренными в этой статье, существовала и противоположная
линия духовного развития-традиция старчества и духовного
подвижничества, которой было органически чуждо чувство само22
довольства и самодостаточности; традиция постоянного поиска
правды, а не уверенности, что правда эта уже обретена однажды
и навсегда. Сторонники этой линии преклонялись не перед внешним
могуществом земного царства, а перед внутренней духовной
красотой. Нил Сорский и заволжские старцы принадлежали, как
уже было сказано, к самым ярким представителям этого типа духовности,
но он, конечно, не исчезал и в другие эпохи. Без него
была бы немыслима изумительная культура русского XIX столетия.
Традицию эту в начале нынешнего века пыталось по-новому
развить религиозное возрождение. Но революция прервала это
начинание. И снова, как бывало уже не раз в истории России,
одержали верх не адепты внутренней духовности и приверженцы
идеологической терпимости, а их противники. И все же, вопреки
всем неудачам, этот тип духовности всегда оставался и остается
по сей день своего рода коррективом к идее всемогущего государства.
То, что он то и дело возрождается, показывает, что он отвечает
какой-то глубокой внутренней необходимости. Его отсутствие
рано или поздно воспринимается обществом как невыносимая пустота.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. N. Machiavelli, II Principe. Firenze 1931; Discorsi. Gedanken uber Politik urid
Staatsfuhrung. Stuttgart 1966. Рус. пер.: Н.Макиавелли. Сочинения, т. 1, 1934.
Н. Schaeder, Moscou - das Dritte Rom. Studien zur Geschichte der politischen
Theorie in der slawischen Welt. Darmstadt 1957. CM. также С. J. Halperin,
The Russian land and the Russian tsar. The emergence of moscovite ideology,
1380-1408. "Forschungen zur osteuropaischen Geschichte". '1976, 23.
3. А. В. Карташов, Очерки по истории русской церкви, т. 1. Париж 1959.
Я. С. Лурье, Переписка Ивана Грозного с Курбским в общественной мысли
древней Руси. В кн.: Переписка Ивана Грозного с Курбским. Л. 1979.
4. Н. А. Казакова и Я. С. Лурье. Антифеодальные и еретические движения на
Руси XIV-начала XVI вв. М.-Л. 1955. И. Еремин, Иосиф Волоцкий как
писатель. В кн.: Послания Иосифа Волоцкого. М.-Л. 1959. Г. Флоровский,
Пути русского богословия. Париж 1983.
5. Н. Казакова и Я. Лурье, цит. соч. Н. Казакова, Западная Европа в русской
письменности XV-XVI вв. Л. 1980. Ю. Бегунов, Секуляризация в Европе
и собор 1504 г. в России. В сб.: Феодальная Россия во всемирно-историческом
процессе. М. 1972. Заметим, что когда некоторые советские историки (например,
А. Клибанов, И. Будовниц) пытаются доказать, что никакой качественной
разницы в развитии Запада и Востока не существовало и проводят
аналогию между новгородско-московской ересью и западной Реформацией,
это звучит очень неубедительно. Однако значение ереси переоценивают -
на свой лад - и православные историки, которые считают, что "критицизм"
еретиков был чрезвычайно опасен для неискушенной в богословских спорах
русской церкви (А. Карташов), Опыт следующих двух веков показал, что
косность и неподвижность угрожали православию намного больше, чем свободомыслие.
6. Е. Hosch, Orthodoxic und Haresie im alten Rufiland. Wiesbaden 1975;
D. Obolensky, Russia's Byzantine heritage. In: "The structure of Russian history.
Interpretative essays" N. Y. 1970: E. Голубинский, История русской
церкви, т. 2. М. 1900; В. Вальденберг, Древнерусские учения о пределах царtory.
Interpretative essays" N. Y. 1970;
7. М. Шахматов, Подвиг власти; Государство правды. "Евразийский временник",
1923, № 3, и 1925, № 4. Д. Лихачев, Национальное самосознание древней
Руси, М.-Л. 1945. Послания старца Филофея. В кн.: Памятники литературы
древней Руси. М. 1984. N. Andreyev, Filofey and his epistic to Ivan
Vasilyevitch. "Slavonic a. East European Review". 1959.
8. Я. Лурье ("Иосиф Волоцкий как публицист", в кн. "Послания Иосифа Волоцкого",
М.-Л. 1959) называет русскую ересь "предреформацией", а победу
иосифлян "пред-контрреформацией" в России.
9
...Поділитися у соцмережах
