Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
.... В. М. Cherniavsky, ed.. The sructure of Russian history. N. Y. 1970. В. С. Соловьев,
Византия II Россия. Собр. соч., тт. VII и X. Брюссель 1966. J. Mevendorf,
Byzantine theology. N. Y. 1979. А. Поссевино, Исторические сочинения о
России XVI века. М. 1983.
10. Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. А. Зимин, И. С. Псресветов
и его современники. М. 1958. Н. Н. Алексеев, Русский народ и государство.
"Путь", 1927, № 8. С. О. Шмидт. Становление российского самодержавия.
М. 19713. В. Савва, Московские цари и византийские василевсы. Харьков
1901. М. Cherniavsky. Khan or Basilcus. в кн.: The structure of Russian
history. N. Y. 1970.
11. Бар. Сигизмунд Герберштейн, Записки о московских делах. Спб. 1908. См.
также А. Поссевино, цит. соч.: G. Fletcher, Of the Russian Common Welth, в
кн.: Russia at the close of the 16th century (без года изд.).
12. В. Ключевский, Соч., т. II. А. Зимин. Опричнина Ивана Грозного. М. 1964.
P. Г. Скрынников, Россия накануне Смутного времени, 2-е изд., М. 1985.
G. Stock), Testament und Siegel lwans IV. Opiaden 1972.
13. Арх. Макарий, История русской церкви в период разделения ее на две митрополии,
кн. III. Спб. 1977. А. В. Карташов, Очерки по истории русской
церкви, т. 1. Париж 1959.
14. Пятнадцатый съезд ВКП(б), 1927. Стенографический отчет. М. 1961.
15. П. Сувчинский. К познанию современности. "Евразийский временник", 1927,
№ 5.
2. БОЯЗНЬ УПАДКА И СТРАХ ПЕРЕД РОССИЕЙЗАПАД
МЕЖДУ ВЕНСКИМ КОНГРЕССОМ И КРЫМСКОЙ
ВОЙНОЙ.
Обстановка в Европе непосредственно после Второй мировой
вой.ны напоминала ситуацию после поражения Наполеона. Как и
после 1815 года, Россия опять стала восприниматься как угроза
для европейской цивилизации и потенциальный властелин мира.
Многие европейцы высказывали свое восхищение такими мыслителями,
как Токвиль, Донозо Кортес, Кюстин или Фальмерайер,
которые уже в середине прошлого века предсказывали великое
будущее России, несущее в себе угрозу для Запада. То, что упомянутые
предсказания во многом исходили из ложных предпосылок,
почти никто не замечал. Так, к примеру, вера Токвиля, Донозо
Кортеса и других мыслителей в грядущее значение России коренилась
в их глубоком убеждении, что Запад, находится в необратимом
упадке и у него нет сил для обновления. Эти авторы к
тому же смешивали закат аристократической Европы со всеобщим
кризисом Запада как таковым. Их прогнозы практически
перескакивали через целое столетие. В этих предсказаниях нет и
речи о подъеме динамич.ного, экспансивного национализма, о германском
гегемонизме или о мощном разрастании европейских колониальных
империй. В них нет ни слова почти что обо всех тех
событиях, которые оказали на Европу в равной степени и животворное,
и разрушительное воздействие. Все эти процессы повернули
развитие Запада в совершенно иную сторону, по сравнению
с тем, что было предсказано мыслителями-пессимистами прошлого
века.
И все же сто лет спустя Запад вновь оказался внешне в том
же положении, в котором он был в середине прошлого века. Весь
этот век рассматривается некоторыми историками всего лишь как
окольный путь, благодаря которому Европа в принципе лишь на
время смогла уклониться от своей якобы неизбежной судьбы, имя
которой-упадок и гегемония России. Сейчас уже не надо доказывать,
что подобный взгляд на вещи содержит недооценку присущего
Западу потенциала развития и переоценку возможностей
Востока. Но причины такого искаженного восприятия отношений
между Западом и Востоком определенно заслуживают изучения.
Для прояснения этого вопроса немаловажное значение может
иметь анализ тех опасений, которые испытывал Запад по отношению
к России после 1815 года.
В период с 1812 по 1815 год Россию славили как спасительницу
Европы от тирана, но вскоре после этого ее же стали считать
наследницей разбитого Наполеона. Западная общественность воспринимала
почти как аксиому то, что Россия, подобно Наполеону,
стремится к созданию всемирной монархии. Тот факт, что русские
армейские части в соответствии с договором в 1818 году покинули
территории как освобожденной Германии, так и оккупированной
Франции-само по себе это нетипично для потенциальных завоевателей
мира - не опровергло уверенности в том, что Россия
жаждет мирового господства. Нередко эти мнимые планы считали
более опасными, чем завоевательные амбиции наполеоновской
Франции. При этом зачастую не обращали внимания на то, что
различия во внутренней структуре обеих империй неизбежно оказывали
влияние и на их внешнюю политику. Экспансия наполеоновской
империи не в последнюю очередь была обусловлена тем,
что избыточную энергию только что укрощенной революции необходимо
было перенести во внешнее пространство. Энергия же
царского правительства в первой половине 19-го века, наоборот,
была направлена главным образом на сохранение давяо изживших
себя социальных условий в стране. Давно назревшее освобождение
крестьян, необходимость которого была осознана уже в эпоху
царствования Александра 1-го, Николай 1-й так и не решился
осуществить. Вместо этого Россия пережила в период его правления
"подмораживание" существующего положения, всеохватывающий
политический паралич. Этот паралич и внутренняя неподвижность
имели в качестве внешнеполитического эквивалента
политику Священного Союза, подавлявшего любую попытку перемен.
Нужно, однако, сказать, что внешняя политика Николая 1
была в этом смысле не вполне последовательной, что имело затем
роковые последствия. Ибо по отношению к Османской империи,
которую царь называл "больным человеком на Босфоре", он не
признавал принципа статус-кво, ставя под вопрос ее территориальную
целостность. Таким образом Российская империя стала
объектом ненависти как для тех сил, которые стремились к революционным
либо территориальным переменам в Европе, так и
для тех, которые любой ценой хотели не допустить этих перемен.
26
Подавление польского восстания 1830/31 годов и протекционистская
политика царя по отношению к турецкому султану, нашедшая
свое выражение в крайне унизительном для Турции договоре
1833 года, до такой степени возмутили западную общественность,
что неизбежным казался "крестовый поход" Запада
против "восточного тирана". Однако этот крестовый поход тогда
все-таки не состоялся.
С каким ожесточением велась в свое время борьба с гегемонистскими
притязаниями революционной, а затем наполеоновской
Франции! Почти весь военный и экономический потенциал
континента был мобилизован и использоован в многочисленных
войнах, чтобы приостановить наступление Франции. Но в отношении
России ничего подобного не наблюдалось. Сперва слова
"русская угроза" были у всех на устах. Но борьба с этой угрозой
в течение четырех десятилетий велась лишь на словах. Даже Англия,
которая редко проявляла склонность к компромиссам со стремящимися
к гегемонии державами на континенте, сначала не была
исключением. Интенсивность английской русофобии в 30-х годах
прошлого века была поистине непревзойденной.
Для острова царская империя воплощала, как прежде Франция,
а впоследствии Германия, образ врага как такового. С врагами
такого рода Англия обычно боролась до победного конца.
Но конфликт с Россией был разрешен совсем иначе. После тянувшегося
целое десятилетие словесного поединка, в 1841 году
был заключен так называемый договор о проливах, следствием
чего стало стремительное падение антирусских настроений в
Англии. Этот договор, соблюдавшийся обеими сторонами практически
до начала Крымской войны, представлял собой довольно
нетипичный образец разрешения конфликта с державой, якобы
стремящейся к мировому господству. Договоры Англии с наполеоновской
Францией никогда не соблюдались так долго. В отличие
от революционной Франции, царская империя придавала важное
значение бесперебойному звучанию "концерта" великих держав и
рассматривала существующую систему государств отнюдь не как
устаревшие оковы, которые надо сбросить. И это лежит в природе
вещей, что силы порядка с их внешнеполитическими программами,
как правило, не вызывают такого мощного сопротивления, как
так называемые "выскочки", стремящиеся в корне изменить существующее
положение.
Уступчивость европейских правительств по отношению к Петербургу
вызвала бесконечное возмущение у революционных сил
на континенте. Многие члены правительств, от Лондона до Берлина,
подвергалось диффамации как царские агенты. Настоящим
борцом против "восточного деспота" провозглашалась европейская
революция. Этой же точки зрения придерживались апологеты
русского самодержания. Федор Тютчев писал, что в Европе есть
лишь две силы: Россия и революция.
"Между ними никакие переговоры, никакие трактаты невозможны;
существование одной изъ нихъ равносильно смерти другой!
От исхода борьбы, возникшей между ними, величайшей
борьбы, какой когда-либо мир был свидетелем, зависит на
многие века вся политическая и религиозная будущность человечества".
На самом деле война против России-"самого мощного оплота
контрреволюции"-была одним из важнейших внешнеполитических
требований революции, разразившейся в 1848 году. Весной
1848 года революция переживала упоение победой. Почти беспрекословная
капитуляция самых сильных на континенте монархов
опьянила противников старого режима. Почему бы им не продолжить
свое победоносное шествие дальше на Восток? Время
осторожной политики, озабоченной сохранением существующего'
положения в Европе, казалось, подошло к концу, и началась эпоха
динамики. Режим Николая 1-го, основанный на косности и неподвижности,
перед лицом этих новых процессов казался особенно
анахроничным. Одну из важнейших целей революции-территориальное
преобразование Европы-едва ли можно было достичь
без существенного ослабления русских позиций в Восточной
и Средней Европе. А кроме того, победу революции нельзя было
считать окончательной и бесповоротной без победы над Россией.
Борьба не на жизнь, а на смерть между революцией и последним
бастионом старого режима казалась неизбежной.
Тем не менее, ко всеобщему удивлению, дело так и не дошло
до решающей схватки. Чтобы побороть Российскую империю
в ее роли главной опоры старого режима в Европе, революция
должна была бы развить соответствующие универсальные принципы
и всеохватывающую стратегию. Но этого не произошло.
В исторической литературе 1848 год единодушно оценивается
как год триумфа национального эгоизма. Это особенно ярко
отразилось на судьбе Польши. Начиная примерно с 1830 года
(с ноябрьского восстания), солидарность с угнетенной Польшей
представляла собой своего рода пробный камень революционного
умонастроения. Но как раз после победы революции, от которой
Польша ждала столь многого, это чувство солидарности заметно
охладело. Поставленные перед выбором: идеал свободы или интересы
нации, - революционные движения, как правило, выбирали
второе. Поляки были особенно разочарованы позицией Франции,
считавшейся главным борцом за польскую независимость. Первый
министр иностранных дел возникшего в конце февраля 1848 года
в Париже временного правительства, Ламартин, ни в коем случае
не хотел подвергаться риску войны из-за Польши. Мы любим
Польшу, любим Италию и другие угнетенные народы, заявил он
27.03.1848, но больше всего мы любим Францию.
Но если такой была позиция традиционно дружественной
Польше Франции, то чего же было ожидать от Германии? Выступать
за польскую независимость означало для Германии не только
риск осложнения международных отношений, но и готовность
пойти на территориальные потери. Когда это дошло до сознания,
восторженное отношение к Польше немецких революционеров тут
же поубавилось. Ибо то, к чему они стремились, была не только
свобода, но и в гораздо большей степени национальная мощь.
"...Путь к мощи-единственное, что может удовлетворить и утолить
кипящую тягу к свободе"",-заявил в сентябре 1848 года
либеральный депутат Франкфуртского национального собрания
Дальман. В ходе польских дебатов в Паульскирхе в июле 1848 года
подавляющее большинство депутатов высказалось за так называемый
"здоровый народный эгоизм" и против так называемого
"сентиментального, космополитического идеализма", то есть,
против Польши. В защиту польской независимости и тем самым
за революционную войну против России в конечном счете выступали
только радикальные левые, причем и в Германии, и во Франции.
Однако это требование левым удалось осуществить в столь
же малой степени, как и другие свои постулаты.
Так, вопреки всем предсказаниям, Российская империя не оказалась
объектом революционной интервенции Запада. В связи с
этим необходимо заметить, что и внешняя политика петербургского
кабинета способствовала тому, чтобы избежать такого поворота
событий. За первым царским манифестом от 14 марта
1848 года, составленном в воинственном тоне, в котором речь шла
о непримиримой борьбе с революцией, последовало уже неделю
спустя гораздо более мягкое заявление. Царь дал себя уговорить
своему министру иностранных дел Нессельроде, склонному к крайней
осторожности, не провоцировать столь явно европейскую общественность.
В манифесте от 20.03.1848 года говорилось о невмешательстве
России во внутренние дела Германии и Франции.
Осторожная политика царского правительства рассматривается
английским историком Льюисом Нэмьером как одна из важнейших
причин того, что в 1848 году не произошло эскалации конфликта
между Западом и Востоком.
Свою бессильную ненависть к революции Николай 1 изливал
лишь там, где это не могло вызвать европейскую войну. Так,
например, он вторгся в сентябре 1848 года в отдаленные от европейских
центров дунайские княжества (Молдавию и Валахию),
чтобы там подавить революцию. Вследствие революции на Западе
значительно обострилось и преследование оппозиционных сил
в самой России. И без того репрессивный режим Николая 1 после
1848 года приобрел почти деспотические черты. Многие очевидцы
свидетельствуют, насколько невыносимым был внутриполитический
климат в тогдашней России, Критически мыслящие подданные
царя, которые в 1848 году едва ли представляли опасность
для режима, должны были расплачиваться за то, что Николай 1
был принужден к внешнеполитической пассивности, что у него не
было достаточно сил, чтобы победоносно бороться с западной революцией.
Была ля русская интервенция в Венгрию в мае 1849 года отходом
от соблюдавшейся до тех пор внешнеполитической осторожности
петербургского кабинета? Отнюдь нет. Интервенция
произошла по настоятельной просьбе австрийского императора.
Правда, советский историк Нифонтов напоминает, с каким нетерпением
Николай 1 ждал этого крика о помощи от Франца-Иосифа.
Не в последнюю очередь причиной этого было активное участие
его злейшего врага - поляков - в венгерской революции. И все
же царь наверняка бы не осмелился напасть на Венгрию без
требования венского кабинета.
Помимо этого, не стоит переоценивать значение русской интервенции
в Венгрию, как это иногда происходит в литературе.
Здесь нельзя говорить об одной из решающих битв в ходе революции,
о пресловутой борьбе не на жизнь, а на смерть между самым
мощным защитником старого режима в Европе и его радикальными
противниками. Нельзя забывать, что венгерские события
происходили в момент, когда судьба революции уже была
решена. В самых важных европейских центрах (в Париже, в Вене,
в Берлине) она уже была разгромлена, причем без малейшего
участия со стороны России. Венгрия в тот момент была лишь маленьким,
изолированным островком в контрреволюционном море.
Удержать этот форпост революции на длительное время было
едва ли возможно.
Предчувствия заката Европы и страх перед якобы надвигающимся
русским мировым господством получили после революции
1848 года еще большее распространение. Французский историк
Мишель Кадо, например, сообщает, как велик был страх русского
нашествия во Франии в 1849 году. Кошмарная картина, от ко30
торой захватывало дыхание у части французской общественности-это
въезд казаков в Париж.
События, которые с такой силой потрясли в 1848/49 годах
Центральную и Западную Европу, Россию практически не затронули.
Поэтому многие европейцы были так удивлены кажущейся
внутренней стабильностью русского режима. Именно отсталость
социальных структур России казалась им гарантией иммунитета
царской империи по отношению к революционным идеям, тем идеям,
которые чуть было не разрушили Запад. В промышленной
революции, которая охватила тогда западные страны, многие мыслители
видели не источник будущего могущества, а лишь очаг
кризисов. Социальный вопрос казался в то время неразрешимым.
Июньское восстание парижского пролетариата в 1848 году казалось
лишь предвестником будущих ожесточенных классовых боев,
В России же практически не было пролетариата, а промышленная
революция лишь поверхностно затронула страну. Тем более угрожающее
впечатление производил на Запад, раздираемый сильнейшими
противоречиями, этот внутренне гомогенный колосс. Пылкий
приверженец старого режима испанец Доносо Кортес сказал
по этому поводу в 1850 году: "Если в Европе больше нет противостоящих
друг другу армий, ибо революция их рассосала, если
в Европе нет больше любви к родине, так как социалистическая
революция истребила ее, тогда, уважаемые господа, это означает,
что пробил час России. Тогда русский может спокойно разгуливать
по нашей земле с ружьем наперевес".
Катастрофа, постигшая наполеоновскую армию именно в отсталой
России, способствовала только укреплению тезиса о превосходстве
России над высокоразвитым Западом. Сам Наполеон
на острове Святой Елены, вероятно, ради самооправдания, неоднократно
говорил о непобедимости России. Его слова о том, что
через десять лет Европа будет либо республиканской, либо казацкой,
в середине XIX века были у всех на устах.
В этой связи надо указать на относительно новый феномен
в духовной истории Европы-ослабление европейского миссионерского
сознания. В Европе стали вестись разговоры об опасностях,
которые несет в себе европеизация неевропейских
стран. В оптимистическом, уверенном в прогрессе XVIII веке заимствование
западноевропейской модели Петром 1-ым считалось
доказательством превосходства западной культуры. Не в последнюю
очередь благодаря этому взгляду включение России в сообщество
европейских наций произошло относительно беспрепятственно.
Спустя сто лет пребывание России в этой системе воспринималось
как угроза европейской цивилизации. Европеизация
России, как считали многие западные авторы, в конечном счете
привела к тому, что русский правящий класс располагает теперь
новейшими западными средствами и методами власти, которые он
со своей стороны успешно использует против Запада. Одновременно
в распоряжении русских властителей находится непритязательная,
рабски послушная и не затронутая западными идеями масса
народа, которую можно использовать как угодно, в том числе и
для завоевания мирового господства. Все эти обстоятельства создают,
по мнению многих западных авторов, мощное превосходство
России над Западом.
Страх перед Россией был тогда присущ не только представителям
гибнущего аристократического мира, таким, как Доносо
Кортес или Токвиль. Сторонники двух идеологий, готовящихся
овладеть наступающим временем, а именно, немецкие националисты
и идеологи пролетарской революции, тоже воспринимали
Россию как угрозу. Такие сторонники германского единства, как
Густав Дицель, были убеждены в том, что объединение Германии
невозможно без краха русской гегемонии в Европе. Дицель считал
царя гарантом существующего порядка в Германии. Только
благодаря его поддержке до сих пор не свергнуты немецкие династии,
воплощающее в себе раздробленность Германии. Поэтому
в начале 50-х годов он призывал немцев к войне против России.
Маркс и Энгельс тоже мечтали тогда о такой войне. Российскую
сверхдержаву они и после 1849 года рассматривали как главную
помеху для осуществления своих идеалов. Поражение России в
общеевропейской войне должно было, по их мнению, вновь возродить
временно приостановленный революционный процесс. Несмотря
на то, что революция 1848 года потерпела поражение отнюдь
не из-за русского вмешательства, а из-за внутриевропейских
причин, они придавали русскому фактору непомерно большое значение.
И еще одно соображение обоих мыслителей оказалось ложным.
Они рассматривали победу промышленной революции как
предпосылку для триумфа социалистического переворота. На самом
деле все произошло прямо наоборот. Лишь там, где промышленная
революция своевременно не одержала победу, шансы на
успех оказались на стороне пролетарской революции. Позднейшее
развитие России подтвердило это с особой четкостью. Победу революции
в России, по крайней мере вплоть до начала крымской
войны, духовные предтечи первого "пролетарского государства"
считали немыслимой. Они с негодованием отвергали утверждения
о революционных склонностях русского народа, которые были выдвинуты
в середине прошлого века, например, Михаилом Бакуниным
и Александром Герценом.
Сторонники объединения Германии, равно как и идеологи
пролетарской революции, рассматривали Россию как источник
опасности не только потому, что она выступала за сохранение
сложившегося в Европе территориального и социального порядка.
Еще более опасным казалось им русское и славянское мессианское
мышление, которое приобрело отчетливые очертания уже в
середине 19-го века. Подобно немцам, французам или итальянцам,
русские, и прежде всего представители недавно возникшего панславистского
течения, среди которых были такие умы как Тютчев
или Михаил Погодин тоже начали говорить о вселенской миссии
России. Они соглашались с тезисом некоторых западных пессимистов
о закате Европы и считали славян наследниками европейской
культуры. Революция 1848 года усилила (либо разбудила)
национальное сознание многих славянских народов центральной
и Восточной Европы. И теперь на юго-западных славян смотрели
как на своего рода авангард России, который предназначен историей
радикально изменить соотношение сил в Европе. Царь таким
образом получал возможность использовать в борьбе за свою
гегемонию в Европе по желанию как консервативные, так и революционные
средства. Революционным средством можно было считать
прежде всего возможное воззвание к угнетенным славянам.
Особенно ярко выражен был страх перед славянской картой царя
в Германии. Германские националисты, такие как Густав Дицель,
в этом пункте лишь несущественно отличались от Маркса или
Энгельса. Все они усматривали в возможной борьбе за независимость
славян, поддержанной Россией, попытку свести на нет тысячелетние
культурные усилия Германии в этом регионе. Помимо
этого славянский мессианизм никак не сочетался с идеей германского,
либо пролетарского мссианизма.
Почти парадоксом кажется то, что именно представители тех
группировок, которые самым радикальным образом ставили под
вопрос существующую в Европе политическую и социальную систему,
ставили в упрек царской империи недостаточную верность
этой системе. Примитивно-шаблонные представления о России
Маркса, Энгельса и многих других мыслителей не в последнюю
очередь объясняются тем, что они вплоть до начала крымской войны
мало занимались внутренними структурами царской империи,
воспринимая главным образом, ее угрожающий внешний фасад.
К числу немногих, кто стремился заглянуть внутрь государственного
организма великой восточной державы был Аугуст фон Хакстхаузен.
Но его в высшей степени информативная книга осталась
без сколько-нибудь значительного внимания. Токвиль даже назвал
ее скучной.
3-52 33
Совершенно иной была судьба написанной примерно в это
же время книги маркиза де Кюстина. Рассказ Кюстина о поездке
по России, опубликованный в 1843 году, переиздавался впоследствии
бессчетное количество раз. В потоке тогдашней публицистики,
пытавшейся разобраться в русских делах, произведение де
Кюстина выделяется своей глубиной и остроумными наблюдениями.
Герцен назвал его одним из важнейших исследований о России.
Вместе с тем книга изобилует преувеличениями и в общем
внесла существенный вклад в извращение образа России на Западе.
Россия изображена де Кюстином как лишь поверхностно цивилизованная
восточная деспотия, а ее население-как огромная
армия рабов, не имеющих никаких представлений о праве и чувстве
собственного достоинства. От этого государств-монстра, глубоко
чуждого Западу, по мнению автора, исходила огромная опасность.
Он был убежден в том, что конечной целью царской политики
было распространение господствующего в России деспотического
режима на всю Европу и даже на весь мир.
Революция 1848 года, несмотря на ее поражение, создала в
Европе совершенно новый политический климат, который требовал
совершенно иной, новой техники правления. События 1848/49
годов повлекли за собой чрезвычайную политизацию масс, и править,
пренебрегая общественным мнением, с этих пор, несмотря на
все попытки реставрации, было уже невозможно. Послереволюционные
правительства, в том числе и диктаторские, старались
проводить "популярную" политику. Тот факт, что царская империя
была крайне непопулярной в глазах европейской общественности,
должен был повлечь за собой гораздо более опасные последствия
для России, чем это было до революции. Помимо этого
европейские правительства, как и западное общество в целом,
стремились к тому, чтобы избавиться от пережитков патриархального
строя в Европе, важнейшим оплотом которого была, как
казалось, тогда, Россия. Многие члены правящего слоя в Пруссии
или в Австрии считали унизительным мириться с тем, что в
некоторых случаях царь вел себя так, словно бы они являлись
всего лишь его сатрапами. Взгляды прусских консерваторов во
главе с братьями Герлах, выступавшими за легитимистскую солидарность
консервативных сил, воспринимались в начале 50-х годов
уже как анахронизм. Таким же анахронизмом австрийский
министр иностранных дел Буоль считал убеждение консервативных
генералов, вроде Биндишгрепа или Радецкого в том, что
Австрия
...Поділитися у соцмережах
