Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...азначение России. Но и от славянофилов
Печерина все еще отделяла глубокая пропасть. В противовес
им он, к примеру, не идеализировал допетровское прошлое
России,
При его обращении к России не могло быть и речи о безграничном
восхищении, которое он когда-то испытывал по отношению
к Западу. Он был далек от того, чтобы превратиться в ура-патриота,
русская действительность давала ему множество поводов для
критики. Когда в январе 1863 года началось антирусское восстание
в Польше, он однозначно высказался в пользу Польши, как,
впрочем, и другие русские эмигранты, например, Герцен и Бакунин.
В связи с польским восстанием кое-кто из его друзей, как в
эмиграции, так и в России, попытались уговорить его вернуться
в Россию. Он мог бы способствовать примирению между поляками
и русскими. Он предназначен к этой роли, так как является одновременно
и католическим священником и русским.
Вопрос о возращении Печерина обсуждался в русской прессе.
Михаил Катков, в то время еще бывший либеральным публицистом,
высказался за возвращение Печерина, а влиятельный
представитель националистических кругов в России М. Погодин,
наоборот, был решительно против: благодаря своему миссионерскому
таланту Печерин обратит в католичество столько же русских
прозелитов, сколько он в свое время, будучи университетским
профессором, обратил к изучению классических языков.
Но и сам Печерин колебался, возвращаться ли ему в Россию.
Он не полностью доверял вновь обретенной русской свободе.
В апреле 1863 года он писал Огареву: "Если бы в России было
как в Англии, где каждый может свободно разгуливать, говорить
46
1-'
^^
1^
-"^Ж
^ ^ ^.
и делать все, что захочет..., то я бы наверно сразу же взялся там
за свои дела. А так что мне делать в России?"
Из этого видно, что Печерин не смог правильно оценить размах
перемен, произошедших в России после начала великих реформ.
К правлению Александра II он прилагал мерки, которые в
принципе были бы приложимы только к режиму Николая 1.
Итак, Печерин остался на Западе, закат которого он считал
неизбежным. Парижская коммуна явилась для него знаком того,
что старая Европа стоит у своей последней черты. Подобно ранним
христианам, разрушавшим языческие храмы, коммунары
должны были разрушить старые дворцы и памятники. Защитники
античной культуры видели в христианах варваров, и точно так же
думали о коммунистах защитники старой Европы. Однако коммунисты,
которые последовательно и непреклонно добиваются
своих целей, скорее всего победят, как и ранние христиане.
Печерин остался католическим священником, хотя он был
убежден в том, что католическая церковь не переживет заката
Европы. При этом он критиковал католичество, и прежде всего
политические притязания папства, с такой же радикальностью,
как некогда Россию или революционные идеи. Но теперь у него
не было нового идеала, во имя которого он клеймил бы прежний.
Его ярко выраженное стремление делить мир на "добро" и "зло"
на сей раз оставалось неудовлетворенным.
В одном месте своих записок он даже говорит, что ненавидит
все идеалы, ибо они заставляют человека делать то, что противно
его природе.
Но, несмотря на это высказывание, Печерин продолжал искать
идеал, которому он мог бы служить. В одном из писем он
пишет о себе: "Всю свою жизнь я был настоящим Дон Кихотом.
Я все принимал за чистую монету, видел повсюду добродетель и
красоту, где их и в помине не было... Сколько ветряных мельниц
я считал за великанов! Скольким дульсинеям я поклонялся!"
В ходе своих отчаянных поисков идеала Печерин углубляется
в индийскую метафизику, но одновременно занимается также
и материалистической философией, которую он прежде так резко
отвергал. Ничто не может удовлетворить его окончательно. Ему
не удается найти замену своему старому идеалу-Западу.
Одна из последних надежд Печерина оказалась разбитой,
когда русская цензура не допустила публикации его воспоминаний.
Печериин хотел хотя бы таким косвенным путем, с помощью
своих записок, вернуться на родину. Он считал, что русский читатель,
и прежде всего молодежь, могут кое-чему научиться на
примере его жизни.
Петербургскую цензуру явно испугали крайне критические
высказывания Печерина о царской империи и религии. (Как раз
эта критика стала причиной, из-за которой советские функционеры
в области культуры решили опубликовать записки Печерина
в 1932 году. Во введении Лев Каменев "от издателя" одобрительно
указывает на эти высказывания, хотя и называет автора "классовым
врагом".)
Печерин был бесконечно разочарован этим запретом. С этих
пор, пишет он в своих записках, у него не осталось надежды, что
кто-нибудь прочтет его воспоминания еще при его жизни, высказав
критику или похвалу. Он говорит с сарказмом: "Я адресую
свои записки прямо на имя потомства; хотя, правду сказать, письма
по этому адресу не всегда доходят,-вероятно, по небрежности
почты, особенно в России".
Но если эти записки все же когда-нибудь опубликуют, хоть
в грядущем столетии, пишет далее Печерин, то, может быть, его
жизнь, жизнь вечного Дон Кихота, вдохновит какого-нибудь молодого
русского читателя в свою очередь совершить что-нибудь
необычное, какую-либо великодушно-романтическую глупость.
Разочаровавшись в Западе, но не имея возможности и желания
вернуться в Россию, Печерин оказался в вакууме между
двумя мирами. Последние 23 года своей жизни (1862-1885) он
провел в Дублине, работая священником в католическом госпитале.
Эту работу, как и все другие виды деятельности в прошлом,
он исполнял образцово. Ото всех он получал только похвалу и
благодарность. Окружающие в нем ничего не замечали, никаких
внутрених конфликтов и душевной борьбы. До конца своей жизни
он оставался воплощением романтического стремления к идеалу,
к раю на земле-стремления, которое никогда не могло исполниться.
Вопросы, которые занимали его сто лет назад, в первую
очередь отношения между Россией и Западом, до сегодняшнего
дня сохраняют свою актуальность. И сейчас их обсуждают в
России с такой же страстью, а зачастую и с теми же аргументами,
которые были присущи Печерину-этому пионеру западничества.
Перевод Л. Лисюткиной
4. ОБРАЗЫ РОССИИ В ПОЛЬШЕ И В ГЕРМАНИИ.
Сравнительная зарисовка.
Образы России, сложившиеся к середине прошлого века в
Польше и в Германии, обнаруживают значительное сходство. Если
принять во внимание глубокую разницу в исходной позиции по
отношению к России обоих народов, то это сходство кажется особенно
удивительным. Еще в 1813-1815 г.г. царской империей в
Германии восхищались, так как видели в ней освободительницу
от тирана (Наполеона). В Польше же, напротив, поражение этого
"тирана" воспринималось как национальная трагедия, ибо с
именем Наполеона здесь связана была надежда на восстановление
полной государственной независимости. И все же, несмотря
на столь разный опыт, спустя всего лишь несколько десятилетий,
и в Польше, и в Германии русофобия достигла почти одинаковой
интенсивности.
Противоречия между Польшей и Россией не вызывают удивления,
ибо за ними стоит вековая традиция. С особой силой они
обострились после ноябрьского восстания 1830 года, явившегося
своего рода рубежом во взаимоотношениях обоих народов. До тех
пор Петербург предпринимал немало попыток склонить к лояльности
политическую элиту включенной в состав России части
Польши. Почти парадоксом кажется то, что из всех держав, принимавших
участие в разделе Польши, именно в автократической
царской империи эти усилия предпринимались к началу 19-го века
особенно широко. Не в последнюю очередь это было связано
с характером государственной власти, при которой политика в
невероятной мере зависела от личности того или иного властителя.
Как следствие, пропольские и либеральные симпатии Александра 1
оказали чрезвычайно благоприятное влияние на положение поляков.
"Польши больше нет, но мы продолжаем жить как поляки
в Польше",-такого рода высказывания помещиков в Восточной
Польше были в начале прошлого века не редкостью.
Либеральную политику в отношении Польши, проводившуюся
петербургским кабинетом до 1812 года, можно объяснить тем, что
4-52 49
он стремился противопоставить наполеоновской концепции Польши
некую альтернативу. Но и после покорения Франции
характер русской политики по отношению к западному соседу
сначала почти не изменился. Флирт Польши с Наполеоном был
забыт. Политическое и военное руководство Великого герцогства
Варшавского (1807-1813 г.г.)-одного из самых верных союзников
Франции-по существу было сохранено в королевстве
Польском, созданном на Венском конгрессе. Новое государство
на Висле, несмотря на личную унию с русским царем, получило
одну из самых либеральных конституций на континенте.
В последние годы правления Александра 1 эта конституция
все больше выхолащивалась. После восшествия на престол Николая
1 (1825-1855) политический курс Петербурга на Висле
особенно обострился. И все-таки Николай 1, несмотря на свою
деспотическую натуру, чувствовал себя связанным словом своего
брата и в мае 1829 года короновался в Варшаве, став королем
Польши. Тем самым он подтвердил польскую конституцию, давно
уже ставшую бельмом на глазу русских консерваторов. Будучи
конституционной монархией, королевство Польское находилось ь
непримиримом противоречии со всей остальной Российской империей
(если не принимать во внимание Великое княжество Финляндское).
В самой России конституционное разделение властей
было введено лишь после октябрьского манифеста царя в 1905 году.
Поэтому гнев царя и русских консерваторов по поводу "неблагодарности"
поляков после восстания 1830 года был безграничным.
С подавлением польского мятежа 1830/31 годов, к которому
после некоторых колебаний присоединилась почти в полном
составе правящая верхушка Польского королевства, были уничтожены
остатки польской самостоятельности.
Характерное для Польши противостояние государства и общества
особенно обострилось после 1831 года. Социальный престиж
был теперь никак не связан с государственными прерогативами
и функциями. Правда, и после 1831 года сохранялось немало
польских аристократов, занимавших высокие посты в судах и
в аппарате управления государством. Но к их общественному авторитету
это ничего не добавляло, ибо они служили не собственной
стране, а иностранному господству. Иерархия общественных
и государственных ценностей далеко разошлись между собой. Сложился
общественный кодекс чести, запреты и заветы которого
определяли жизнь в стране, пожалуй, гораздо сильнее, чем государственные
законы.
Уже накануне 1830 года враждебность по отношению к России
занимала в сознании польской элиты особое место. И тем более
радикально эта тенденция проявилась после поражения
1830 года. На Висле царская империя воспринималась не просто
как политический противник, а скорее как воплощение зла, борьба
между двумя народами выступала как противостояние света
и тьмы. Таким образом, конфликт перерастал политические рамки
и приобретал псевдометафизический характер. Особенно четко
эта тенденция проявлялась у известных поэтов страны, прежде
всего у Адама Мицкевича и Зигмунда Красинского. Они предостерегали
Запад от отношения к России как к обычной великой
державе, ибо этот деспотический гигант стремитсся, по их мнению,
не только к тотальному подчинению своих собственных подданных,
но и к порабощению всего свободного мира.
Примерно 10 тысяч польских эмигрантов, находившихся на
Западе после 1831 года, продолжали там свои споры с Россией и
появлялись почти везде и всюду, где велась борьба против царской
империи. Но своей главной победы они добились на арене
европейской общественности. Резкое ухудшение образа России на
Западе после 1830 года объясняется не в последнюю очередь их
влиянием. Борьба между польским Давидом и русским Голиафом
увлекла многих европейцев, и симпатии к России испытывали
только легитимисты. В глазах русских властителей, в свою очередь,
поляки были синонимом бунтарства и непокорности. Но в
то же время они ни за что не хотели удалить польскую занозу из
тела империи. Убеждение что от владения Польшей зависит судьба
их империи, превратилось в своего рода идею фикс русских
царей-замечает в этой связи английский историк А. Дж. П. Тэйлор.
Но не только господствующая бюрократия и близкие к правительству
публицисты упрекали Польшу в чрезмерном анархизме.
Подобных воззрений придерживались и некоторые классики
русской литературы, такие, как Пушкин, Гоголь или Достоевский.
Таким образом, зачастую извращенный образ России, создававшийся
националистически настроенными польскими поэтами, имел
свой русский эквивалент. Разумеется, были и русские интеллигенты,
восторженно относящиеся к Польше. Их восхищение вызывало
свободолюбие маленькой соседней страны (Герцен, Бакунин).
Но передать свое отношение большинству земляков им так и не
удалось.
Затем, примерно три десятилетия спустя после ноябрьского
восстания наметилась разрядка в польско-русских отношениях.
Деспотическая система Николая 1, направленная на сохранение
существующего положения, потерпела поражение в Крымской войне.
Царская империя оказалась вынужденной заняться модернизацией
своих устаревших политических структур. Грандиозные по
размаху реформы начали проводиться в жизнь вскоре после восшествия
на престол Александра II (1855-1881). Не остался в стороне
от политики реформ и польский вопрос. И хотя Александр II
категорически отказывался восстановить конституцию 1815 года,
можно было ощутимо почувствовать перемену климата на Висле
в конце 50-х годов прошлого века. Была провозглашена амнистия
политическим заключенным, и в результате вернулись домой из
Сибири многие изгнанники. Организационные связи, полностью
разрушенные в стране в 1831 году, можно было наладить вновь.
В 1857 году было допущено создание так называемого Сельскохозяйственного
общества, которое в течение короткого времени
превратилось в важнейший политический фактор в королевстве.
Казалось, что оно представляет собой оптимального партнера для
переговоров с петербурским правительством, которое явно устало
от многолетней конфронтации с Польшей. С одной стороны,
эта организация выдвигала консервативную социальную программу,
и благодаря этому становилась приемлемой для русского правящего
слоя. Но в то же время она представляла собой подлинный
рупор польской общественности, и таким образом могла стать
мостом между Петербургом и обществом в Польском королевстве.
Однако с последним обстоятельством была как раз и связана
большая проблема. Чтобы избежать каких бы то ни было обвинений
в чрезмерной уступности, председатель организации Анджей
Замойский уклонялся от любых шагов, которые можно было
бы истолковать как коллаборационизм с русскими. Так анонимная
власть общественного мнения, о которой никто не мог сказать,
чьи интересы она выражала, парализующе влияла на единственного
возможного посредника между Петербургом и польским обществом.
Еще в 1815 году польские генералы и политики, служившие
до этого Наполеону, могли без колебаний принести присягу
своему новому суверену-русскому царю. Но переломный 1830 год
и последующие десятилетия настолько углубили пропасть между
обоими народами, что возврат к неомраченности 1815 года был
уже невозможен. Польская политика России опять оказалась в
тупике. Настроения в стране радикализировались. Но подавляющее
большинство политически активных слоев в стране было все
же против вооруженного восстания. К военной конфронтации начавшейся
в январе 1863 года подталкивало лишь незначительное
радикальное меньшинство. Но его сила заключалась в том, что
оно в крайней форме выражало ценности, признанные всей политической
элитой страны. Ибо готовность бороться за независимость
страны представляла собой моральное обязательство, от
Я2
которого никто не мог отступиться. Главное значение придавалось
при этом не победе, а воле к сопротивлению. На Западе, где принято
деловито и рационально рассчитывать свои поступки, по поводу
такого поведения только пожимали плечами. Да и в самой
Польше нашлись его многочисленные критики. Но при этом не
замечалось следующее. При реалистическом рассмотрении геополитического
положения Польши и соотношения сил между ней
и ее противником можно было с точностью рассчитать, что в принципе
страна не имеет никаких шансов вернуть свою независимость.
И как раз поэтому национальный инстинкт самосохранения с неизбежностью
должен был бы переместиться с материального в
преимущественно идеальное измерение. Как исторический субъект
Польша сохраняла свое существование до тех пор, пока она не
отказалась от надежды на национальное самоопределение-невзирая
на ее явно утопический характер.
После поражения январского восстания 1863 года часть
польской политической элиты отошла от максималистского образа
мышления в категориях альтернативы все или ничего. Этот поворот
отразился в концепции тройственной лояльности, которая
предписывала необходимость сотрудничества с державами-участницами
раздела Польши и временный отказ от борьбы за достижение
полной самостоятельности Польши. И даже в русской части
Польши политическая элита отчасти готова была на верноподданические
жесты. Позиция, которой Петербург безуспешно добивался
от поляков в 1830-1864 годах, теперь была налицо. Но
русское правительство это больше не интересовало. Любого рода
компромиссы и договоры с польским обществом были теперь для
него исключены. Начиная с этого времени поляки должны были
превратиться в русских, говорящих на польском языке и ничем
больше не отличаться от других подданых империи.
Петербургское руководство вновь погрузилось в бюрократический
утопизм, который был в свое время отличительной чертой
правления Николая 1. Оно действовало исходя из убеждения, что
посредством распоряжений и принудительного регламентирования
можно изменить национальный характер народа. На рубеже веков
против этой иллюзии попытался выступить один из самых значительных
правоведов России - Борис Чичерин. Он говорил о том,
что Россия отняла у Польши самое святое из всего, что у нее
было-отечество. Как можно требовать от народа, чтобы он с
этим смирился? У русских, пишет Чичерин, в результате не осталось
другого выбора, кроме как установить деспотический режим.
И он обесчестил не только угнетенных, но и самих угнетателей,
оказав кроме того разрушительное воздействие на их правовую
культуру. Но предостережения Чичерина не встретили никакого
отклика.
На рубеже веков в Польше возникло влиятельное политическое
движение, прилагавшее усилия к тому, чтобы пересмотреть
коренным образом сложившийся в Польше образ России. Это
была национально-демократическая партия под руководством Романа
Дмовского. Наиболее опасного противника Польши Дмовский
видел не в России, а в Германии. Дмовский говорил, что
Германская империя-это жизнеспособная, набирающая силу
держава, которая обязательно возобновит свой рывок на Восток.
И если в Европе утвердится немецкая гегемония, то у Польши не
будет никаких шансов восстановить свою независимость. Совсем
другое положение вещей было в России.
Царская империя переживала глубочайший политический и
социальный кризис, она представляла собой отмирающую ветвь
исторического развития. И в пределах этого увядающего великана
у Польши были довольно большие возможности для самовыражения
и развития.
Дмовский взывал и к петербургскому руководству, призывая
его к уступкам Польше. По его мнению, Россия стала особенно
зависимой от поддержки Польши после поражения в русско-японской
войне и революционных потрясений 1905 года: "От позиции
России в польском вопросе зависит будущее России",-писал
Дмовский сразу после революции 1905 года.
Но русская бюрократия так и не пошла на союз с польскими
националистами. Причиной этого не в последнюю очередь был
страх перед протестом русских националистов, от поддержки которых
она зависела.
Большевики рассматривались в Польше главным образом
как преемники царей. Пакт между Сталиным и Гитлером, Катынь
или сталинский террор в Польше после 1944 года отнюдь не способствовали
смягчению антируских чувств на Висле. П все же
ужасы национал-социалистской оккупации, которые за пять лет
многократно превзошли ужасы 120-летнего владычества русских
царей, привели к перемене в настроениях части польской общественности.
Ведущую роль в этом процессе играла группа вокруг
влиятельной католической газеты "Тыгодник повшехны". Она критиковала
традиционную русофобию в стране и клеймила романтическую
идеализацию восстаний 1830 и 1863 гг. С особой остротой
это делал публицист Станислав Стомма. Мятеж 1863 года он
характеризовал в 1963 году как акт безумия, отбросивший Польшу
на десятилетия назад. Это "неразумное поведение" общества
Стомма пытался объяснить глубоко укоренившимся "антирусским
комплексом". Любая политика компромисса с Россией в польском
обществе 19-го века рассматривалась как своего рода предательство
национальных интересов. В противовес этому компромиссы с
другими державами, участвовавшими в разделе Польши, например,
с Австрией, не вызывали подобных эмоций. Тезисы Стоммы
вызвали гневную отповедь кардинала Вышинского, который видел
в восстании 1863 года проявление здорового стремления народа
к независимости. Молодые католические публицисты Круль
и Карпинский со своей стороны критиковали (спустя несколько
лет) польских политиков XIX века, стремившихся к компромиссам
с царской империей.
По их мнению эти политики не понимали характера государственного
устройства Российской империи, которая всегда и во
всем была нацелена на тотальное угнетение своих подданных.
Они считали, что царское правительство можно было подтолкнуть
к уступкам единственным способом-революционным давлением
снизу.
Правозащитник Адам Михник поставил в упрек этим публицистам
(1975) то, что они не видели, что в русской традиции существовал
не только деспотический, но и либеральный компонент.
События 1989-91 годов лишь подтвердили слова Михника.
Немецкая русофобия середины прошлого века имела гораздо
более сложную генеалогию, чем польская. Ни один из членов
Германского Союза (1815-1866) не страдал впрямую от царского
гнета. Тем не менее изначально либеральное национальное движение
в Германии проявляло солидарность с угнетенными народами
царской империи. И не случайно здесь русофобия достигла
своего первого пика после подавления польского восстания
1830/31 гг. Но после того как в 1848 году стало очевидно, что
требование о восстановлении суверенитета Польши несовместимо
с территориальными интересами Германии, восторженное отношение
немецких либералов к Польше заметно остыло. Национальное
собрание, заседания которого проходили в церкви святого
Павла во Франкфурте, приняло в июле 1848 года подавляющим
большинством голосов решение в пользу "здорового народного
эгоизма" против "сентиментального космополитического идеализма"-то
есть, против Польши. За независимость Польши и тем
самым за революционный крестовый поход против России в конце
концов выступили только радикальные левые. Но это свое требование
они тоже не в состоянии были осуществить.
И все же, несмотря на отказ от поддержки Польши, после
революции 1848 года, немецкая русофобия достигла новой куль55
минации. Борцы за объединение Германии отдавали себе отчет в
том, что территориальное преобразование Средней Европы, к которому
они стремились, недостижимо без существенного ослабления
позиций России. Николай 1 и его министр иностранных дел
граф Нессельроде считали планы объединения Германии "нелепыми
выдумками немецках профессоров" и рассматривали раздробленность
Германии на мелкие княжества как неприкосновенную
данность. По этой причине такие германские националисты как
Густав Дицель в начале 50-х годов прошлого века были пламенными
сторонниками войны против России. Правда, осуществить
свои планы они не смогли. Немецкие государства во главе с Пруссией
сохранили нейтралитет в ходе Крымской войны. Тем не менее
национальное движение в Германии в значительной степени
пожинало плоды динамизации развития в Европе, начавшегося
вследствие поражения царской империи.
Однако в отличие от Польши немецкая русофобия отражала
лишь одну из сторон в отношении немцев к России. Среди представителей
консервативного спектра немецкой общественности существовали
и ярко выраженные русофильские тенденции. Критики
западного просвещения и так называемого западного "декаданса"
связывали с "неиспорченным" цивилизацией Востоком большие
надежды. В связи с этим мюнхенский католический богослов
Франц фон Баадер писал в 1841 году: "Промысел Божий удержал
русскую церковь в стороне от всемирного европейского движения,
а стало быть, и от движения в сторону дехристианизации как науки,
так и гражданского общества". И поэтому русская церковь в
состоянии "оказать освободительное влияние на Запад".
Август фон Хакстхаузен восхвалял преимущества русской
сельской общины и оказал большое воздействие на русских славянофилов.
Сильными пророссийские тенденции были и в высших
слоях прусского общества. Но и здесь в середине прошлого века
стали намечаться новые тенденции. Тот факт, что царь рассматривал
прусского короля как своего рода младшего партнера и непрестанно
вмешивался во внутренние дела Германии вызывал возмущение
в правящих кругах Берлина. Они стремились как можно
скорее избавиться от той всепоглощающей тени, которую отбрасывала
гигантская восточная империя. И это произошло вскоре
после объединения Германии в 1871 году. Пути Германии и России
начинали постепенно расходиться. Еще в 1871 году Вильгельм
1 рассыпался в благодарностях русскому царю за нейтралитет
России в франко-германской войне. Но уже два десятилетия
спустя оба государства находились в разных политических лагерях,
а их правящие слои оказались подхваченными потоком на56
ционалистической фразеологии, в которой речь шла о неизбежной
борьбе между славянами и германцами. Модернизация России,
которую на рубеже веко
...Поділитися у соцмережах
