Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...в пытались осуществить государственные
деятели типа Сергея Витте и Петра Столыпина, причиняла имперскому
руководству Германии немало бессонных ночей. В страхе
германского руководства перед слишком сильной Россией немецкий
историк Фриц Фишер усматривает одну из главных причин
развязывания первой мировой войны.
Но и после первой мировой войны, которую оба государства
проиграли, установка немцев по отношению к России оставалась
весьма амбивалентной. На одной стороне были Рапалло и беспримерная
увлеченность веймарской элиты русской культурой. Хуго
фон Гофмансталь, например, жаловался в 1921 году на то, что
Достоевский, кажется, способен сбросить Гете с его пьедестала.
Однако в то же самое время необычайной интенсивности достигли
и антирусские тенденции. Изоляция большевистского государства
была для экстремистских националистических кругов в
Германии большим соблазном. С точки зрения Эрнста Нольте,
например, Гитлер действовал "с сознанием уникальной исторической
возможности... возможности искоренить русскую революцию
при поддержке и симпатии со стороны европейской общественности
и тем самым создать для Германии принципиально новое геополитическое
положение, которое гарантировало бы ее будущее".
Без всякого труда Гитлер преодолел сопротивление прорусских
кругов в империи и осуществил свою концепцию. И в результате
страна, которую нередко обвиняли в преувеличенной русофилии,
начала против России войну на уничтожение, которая в
новейшей европейской истории является беспрецедентной.
Колебания между крайней русофобией и русофилией не в
последнюю очередь были обусловлены серединным положением
Германии. Россию рассматривали в Германии то как союзника
против Запада, то как помеху, подлежащую устранению, с тем,
чтобы прорвать блокаду вокруг Германии. И только интеграция
Германии в западный мир после 1945 года, завершившаяся полностью
в 1989 году, положила конец этим колебаниям. Правда,
российские критики Горбачева усматривают в выдаче ключей к
немецкому единству, хранившихся в Москве, предательство руссих
интересов, ибо окончательная интеграция объединенной Германии
в западный мир якобы означает "аннулирование результатов
второй мировой войны". Но при этом упускается из виду,
что выступления Германии против Запада никогда не служили
интересам России, ибо в конечном счете с особой силой обращались
против самой России (1914-1918, 1941-1945 г.г.).
Перевод Л. Л. Лисюткиной. 57
^^^^
^^
^^
-S^^'*^
1'^
5. ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ
Летопись триумфального поражения.
К излюбленным западным стереотипам относится тезис о так
называемой рабской психологии, будто бы распространенной в
России. Как известно, этим клише пользуются уже давно, в его
распространении участвовали представители самых различных политическиих
направленй. Достаточно вспомнить, с одной стороны,
Маркса и Энгельса, а с другой-таких консервативных авторов,
как Кюстин или Токвиль. Столь шаблонный образ России не учитывает,
однако, явления, представляющего собой полную противоположность
тому, что в западных кругах считается "типично
русским": речь идет о революционной интеллигенции. Вряд ли
какая-нибудь другая общественная группа в новой европейской
истории была в такой мере склонна к радикальному нонконформизму
и бунту. В самом деле этой кучке людей удалось потрясти
основы могущественной монархии и в значительной степени способствовать
ее краху. И это несмотря на то, что революционная
интеллигенция не имела никакого влияния на аппарат власти, не
была сколько-нибудь укоренена в обществе и в буквальном смысле
слова олицетворяв беспочвенность. О причинах решающего
успеха интеллигенции ведутся страстные споры и в России, и на
Западе. Но не меньшей загадкой остается и ее крушение через
каких-нибудь десять лет после триумфа 1917 года.
1. Декабристы и радикальные интеллигенты.
Первая трещина
Вслед за Георгием Федотовым и некоторыми другими русскими
мыслителями мы можем рассматривать интеллигенцию как
своего рода духовный орден. "Устав" этого ордена, хотя и неписаный,
не уступал по своей строгости и жесткой регламентации
уставу любого католического монашеского ордена. Вступление в
"общество посвященных" было связано с множеством обязательств,
ренегатство наказывалось общественной опалой.
Возникновение интеллигенции было результатом перелома в
истории страны, который совершился за очень короткое время.
-58
Большинство историков согласно в том, что члены "ордена", контуры
которого начали вырисовываться в тридцатых годах прошлого
века, принадлежали уже к совершенно другой духовной формации,
нежели организаторы декабрьского восстания 1825 года.
Декабристы отнюдь не избегали контактов с государством, это
были люди, находившиеся на государственной службе, нередко
занимавшие очень влиятельные посты. Они пытались воспользоваться
государственным механизмом, прежде всего армией, для
осуществления своей программы. Хотя они стремились установить
новую форму правления-превратить самодержавие в конституционную
монархию,-их образ действий (дворцовый переворот)
восходил все-таки к XVIII столетию.
В отличие от декабристов, интеллигенция с порога отрицала
государство как таковое. Слуги государства весьма редко оказывались
в ее рядах. Этот антигосударственный радикализм был,
конечно, связан с общими политическими условиями, которые сложились
ко времени, когда на сцену вступила интеллигенция. Деспотический
режим Николая 1 поверг страну в оцепенение. Все
государственные или контролируемые государством учреждения
подлежали мелочной бюрократической регламентации, и даже
высшие государственные органы не были исключением. Тот, кто
хотел избежать этой опеки и сохранить свою самостоятельность,
в принципе не имел иного выхода, кроме ухода во внутреннюю
эмиграцию. Так под внешне спокойной гладью вод зарождалось
то, чему суждено было перевернуть всю страну. Эту трудноопределимую
смену настроений среди части образованного слоя четко
зарегистрировало уже в начале 40-х годов Третье отделение-политическая
полиция. Но так как речь шла поначалу о чисто духовном
процессе, трудно было предпринять против него конкретные
репрессивные меры.
Новое веяние, замеченное полицией, было само по себе свидетельством
возникновения "неофициальной" русской общественности.
Мало-помалу становилось ясно, что самодержавие, не знавшее
институциональных ограничений власти, все же в огромной
степени зависит от общественной поддержке, хуже всего-не имеет
шансов долго просуществовать при наличии все более углублявшейся
трещины между властью и общественным мнением.
2. Сорок восьмой год на Западе.
Россия: отцы и дети. Царь-освободитель и "новые люди"
Тут интересно отметить, насколько отличалось, начиная примерно
с середины прошлого столетия, развитие России от западного
пути, как велика была асинхронность общественно-политиче59
ского развития обеих частей континента. После поражения революции
1848 года в западно-европейском обществе шел неуклонный
процесс внутренней интеграции и консолидации. Опыт революционных
событий показал противникам старого режима, что
существующий порядок не поддается прямому разрушению снизу.
В то же время часть консерваторов поняла, что общественное
мнение-крайне важный аспект политической жизни, что длительное
сопротивление идеям, захватившим общество, борьба против
"духа" времени-бесперспективна. Наметился компромисс,
который позволил существующей системе интегрировать прежних
своих противников. Общим знаменателем стал национализм. Националистическая
идеология отвлекла широкие слои населения
от внутренних конфликтов. О распространении националистического
сознания среди мелкобуржуазных масс, мало отличавшихся по
своему социальному статусу от пролетариата, израильский историк
Яков Тальмон пишет что им, этим массам, больше нравилось
принадлежать к избранной нации, чем к ущемленному в своих
интересах классу. Но и рабочие партии, дольше всех сражавшиеся
с поветрием национализма, как известно, в конце концов сдались
и в 1914 году поплыли по течению. Включение рабочего класса
в "национальный фронт" (к числу немногих исключений принадлежала
Италия) создало важнейшие предпосылки для "войны
народов". - Первой мировой войны.
Насколько иначе все выглядело в России! Европейские события
1848-49 гг. практически не затронули страну, а потому
здесь не было и разочарования в революционных идеях. В то время
как многие бывшие радикалы на Западе уповали-и чем дальше,
тем больше-на спасительную национальную идею, на Востоке
только теперь осознали значение революционного идеала.
Любая критика революции воспринималась интеллигенцией как
предательство. По словам философа Семена Франка, надо было
обладать поистине необычайным гражданским мужеством, чтобы
в дореволюционной России выступить за компромисс с правительством.
И, безусловно, прав немецкий историк Теодор Шидер, когда
он говорит, что западному обществу был принципиально чужд
нравственно-политический ригоризм русской интеллигенции, ее несогласная
поступиться ничем революционная вера.
Заметим, что эта черта не была свойственна ей с самого начала.
Сперва "орден" представлял собой лишь одно из ответвлений
общеевропейского революционного движения. Известно, что
романтическая идеализация революции была распространена среди
образованных кругов на всем европейском континенте вплоть
до 1848 года. Своеобразие революционного развития России вы60
является лишь после смены отцов-основателей "ордена" интеллигентами
нового типа. Это произошло после воцарения Александра
II: парадокс состоит в том, что радикализация интеллигенции
совпала с правлением монарха, вошедшего в русскую историю
под именем "царя-освободителя" и, собственно, вызвавшего своей
реформаторской деятельностью подлинную революцию сверху.
Этот перелом в истории "ордена" до сего времени ставит
в тупик исследователей. Федотов сравнивал его даже с
разрывом между поколениями в Западной Европе после Первой
мировой войны. Но тот разрыв был понятен. А вот духовный поворот
русской интеллигенции после 1855 года кажется загадкой.
Ведь он произошел в мирной атмосфере, на фоне либерализации
сверху, притом достаточно последовательной, чтобы затронуть самые
основы существующего порядка. И вот в этот момент интеллигенция
переходит на жесткие и непримиримые позиции. Романтиков
и идеалистов сороковых годов вытеснли "реалисты" и "нигилисты",
не похожие на своих мечтательных предшественников.
Поведение отцов было более или менее логичным. Их реакция
на политические события представляется адекватной. Эти люди
сопротивлялись репрессивному николаевскому режиму, а реформы
нового царя приветствовали с эйфорическим воодушевлением.
Голоса протеста, которые раздавались в стане радикально
настроенных детей, казались им досадным диссонансом. Эти голоса
портили атмосферу национального примирения, установившуюся
было с приходом к власти Александра II. Отцы призывали
к умеренности, и даже такой бунтарь, как Михаил Бакунин, поначалу
оказался в рядах этих миротворцев.
Разрыв двух поколений большинство историков пытается
объяснить сословными или психологическими причинами. Об отцах
говорится, что они происходили по большей части из помещичьих
семей. Их социальное положение было стабильным. Лишь
очень редко приходилось этим людям терпеть нужду. Отсюда делается
вывод, что уже в силу своего происхождения отцы не могли
быть социально беспочвенными и идеологическими непримиримыми,
какими стали последующие поколения русской интеллигенции.
Для отцов будто бы было естественным уважать традиционные
формы общения и правила игры с противником, вопреки идеологическим
расхождениям. Отказ от приличий, огрубление языка и
ожесточение политического мышления историки объясняют тем,
что в интеллигентский "орден" стали рекрутироваться выходцы из
нижних слоев.
^
11^
... -^
1""^
Мастерски описали новый тип интеллигента некоторые отцы,
пережившие подлинный шок при появлении так называемых новых
людей. Если верить Герцену, "новые люди" были чувствительны,
как мимозы, малейшая критика казалась им оскоблением их
достоинства. Но сами они что называется, за словом в карман не
лезли. Критикуя других, они становились совершенно беспощадными.
Непомерное честолюбие сочеталось у них с оскорбленной
позой, они обвиняли во всем общество, в котором не находили
желаемого признания.
С критикой непочтительных детей-"нигилистов" выступили
Тургенев, Достоевский и другие представители "романтического"
поколения интеллигенции. Их повергло в ужас не только поведение,
но прежде всего мировоззрение этих последышей, их яростный
поход против идалистической эстетики и философии, обращение
к плоскому материализму и утилитаризму. Идеалисты видели
в этом какое-то нашествие вандалов на русскую культуру.
3. Правительство-пособник революции
Но попытки объяснить эти перемены только тем, что в "орден"
вторгались недворянские элементы (разночинцы), оставляют
без ответа множество вопросов. Ведь выходцы из низов не были
редкостью и среди отцов (наиболее известный пример - Белинский)
: с другой стороны, невоспитанные дети подчас происходили
из почтенных и состоятельных семей, например, Писарев.
Объяснительная модель, оперирующая только социальными
критериями, неудовлетворительна и по другим причинам. Дело в
том, что она сосредоточена исключительно на российских делах и
упускает из виду тот факт, что крушение романтизма и поворот
к "реализму", к вере в науку, есть общеевропейский феномен, середины
прошлого века. И на Западе время интеллектуального
преобладания эстетов и идеалистов, увлеченных высокими философскими
материями, уходило в прошлое. Но обращение к действительности
означало здесь принятие неизбежно связанных с нею
обстоятельств. Немало бывших революционеров 1848 года откаказалось
от идей, за которыми не стояло никаких материальных
сил.-Эти идеи превратились для них в химеры. Август фон Рохау
в книге "Основы реальной политики" (1853), сыгравшей огромную
роль в эволюции политических идей того времени, писал,
что только власть является силой, способной править, власть -
первое условие счастья народов: нация, пренебрегшая властью, отжила
свое. Слова эти цитировались потом много раз.
В России конец "идеализма" привел к совершенно другим
результатам. Поворот к реализму означал не признание действи62
И"
тельности со всеми ее приятными и неприятными сторонами, а к
тому, что ей была объявлена непримиримая война. Не было здесь
и отказа от политики, всецело основанной на идейных принципах.
Наоборот, именно такая политика и восторжествовала, а нравственный
ригоризм интеллигенции достиг беспримерного накала.
Владимир Соловьев пародировал этот образ мысли с помощью
иронического силлогизма, передающего кредо русской интеллигенции:
"Человек произошел от обезьяны, следовательно, возлюбим
друг друга".
То, что "реалисты" и материалисты 60-70 годов прошлого
века так "неразумно" реагировали на тогдашнюю русскую действительность,
в отечественной публицистике не зря расценивалось
как глубокая национальная трагедия. Немало требований, выдвинутых
предшествующими поколениями противников самодержания,
выполнялись тогда одно за другим: освобождение крестьян,
смягчение цензуры, судебная реформа, местное самоуправление
(земство). Радикальная интеллигенция не придавала всему этому
никакого значениия. Она не собиралась участвовать в этой грандиозной
реформаторской деятельности. Другими словами, она сама
отстранила себя от практической работы, которая только и
могла стать для нее школой политического мышлениия и действия.
Борис Чичерин, один из самых выдающихся правоведов дореволюционной
России, сторонник реформ Александра II, считал
ригоризм интеллигенции признаком ее политической незрелости.
Это означало, что русское общество все еще нуждается в политической
опеке, и Чичерин предупреждал против преждевременного,
как ему казалось, введения конституции в России. А ведь это
был один из наиболее ярких русских либералов! Но так были настроены
и некоторые сторонники обновления в самом правительственном
аппарате, например, Николай Милютин, принадлежавший
к самому радикальному их крылу. Они тоже хотели оградить
дело реформ от общественного "безрассудства". Большинство из
них было против участия общественных кругов в принятии политических
решений, на высшем уровне. Самодержавие, заметно изменившееся
при Александре II, было для них идеальным инструментом
модернизации и прогресса. Кстати сказать, они защищали
самодержавный строй не только от революционеров, но и от консервативно
настроенного дворянства. Именно эти дворяне заигрывали
с идеей конституции, чтобы создать противовес для части
правительственного аппарата, склоняющейся к реформам. Такой
двойной фронт помог государственной бюрократии, не исключая
самых просвещенных ее представителей, утвердиться в традиционном
политическом кредо: только государство может быть инициа63
тором политических действий, а общество-всего лишь объект
отеческикх забот правительства.
Консервативное дворянство, несмотря на некоторые оппозиционные
настроения, примирились с такой политикой. Могло ли
оно порвать с самодержавием? Самодержавие защищало его от
ненависти низов, где и после освобождения крестьян лелеяли мечту
об экспроприации помещичьей собственности, о черном переделе.
Высший слой, как это бывало и прежде в аналогичных ситуациях,
готов был примириться со своим подчиненным положением,
лишь бы не рисковать своими социальными привилегиями. Петр
Струве, один из авторов известного сборника "Из глубины"
(1918 г.), считал эту позици дворянства даже одной из причин
падения русской монархии: самодержавие, веками державшееся
на политическом бесправии дворян и социальном бесправии крестьянства,
прониклось, по мнению Струве, опасным чувством независимости
от общества.
С этим можно только согласиться. Действительно, вплоть до
середины XIX столетия самодержавие обладало исключительной
свободой действий, а наиболее важные сословия в стране-дворяне
и крестьяне-не подвергали сомнению (если не считать редких
исключений, например, декабристов и некоторую часть казачества)
автократический принцип как таковой. Лишь с появлением
интеллигенции авторитет царя пошатнулся. Интеллигенция
вступила в борьбу не просто с тем или иным правительственным
курсом, но против самих основ системы, идеологических и политических.
Русскую интеллигенцию можно отчасти сравнить с марксистски
ориентированным рабочим движением на Западе во второй
половине XIX века: оно тоже находилось в принципиальной
оппозиции к буржуазному государству. Но если не придавать
большого значения антисоциалистическим законам Бисмарка и
подобным явлениям, западноевропейские рабочие могли все же
действовать сравнительно свободно, и это, между прочим, весьма
способствовало смягчению их настроений. Решительный протест
в этих условиях терял привлекательность. Подобное сглаживание
политических и социальных конфликтов для русской монархии
оставалось невозможным. Она предоставляла обществу лишь решение
неполитических задач и отказывала оппозиции в праве на
легальное существование. Правда, после 1855 года правительство
значительно ослабило привычную систему контроля над населением.
Открылось довольно широкое поле деятельности для нонконформистских
сил. В прессе, особенно в журнале "Современник",
под видом литературной критики подчас необычно резко
критиковался существующий порядок: суды присяжных на полити64
ческих процессах порой выносили на удивление мягкие приговоры,
к ужасу и возмущению консервативных кругов: студенчество
эволюционировало влево и в конце концов вышло из-под опеки
властей. Якобы "неполитические" организации и нейтральные учреждения
превращались в очаги сопротивления абсолютистским
притязаниям самодержавной власти, причем правительство, привыкшее
к бюрократической регламентации в сфере политики, реагировало
на это довольно беспомощно. Не зря Борис Чичерин жаловался
на непоследовательность правительства. С одной стороны,
оно почти ничего не предпринимало против анархизма студентов,
а с другой - по-прежнему было склонно к мелочному вмешательству
в общественные процессы, в которых оно совершенно не разбиралось.
Так власть, не терпевшая никакой политической оппозиции,
невольно поощряла общественный радикализм, не склонный покорствовать
каким бы то ни было институциональным ограничениям.
4. Последствия. Социализм как новое христианство
В этом смысле ситуация детей была куда благоприятней, чем
у их предшественников. Тогда, в николевскую эпоху, оппозицию
представляли немногие изолированные кружки или небольшие
группы, не располагавшие ни общей трибуной для выражения своих
взглядов, ни каналами связи для осуществления каких бы то
ни было общественных акций. Возмущение социальной несправедливостью
и деспотизмом не могло вылиться в открытый протест.
Расплачиваться за стратегию вытеснения общественного мнения,
принятую Николаем 1, пришлось его либеральному сыну. Ибо
"нигилизм" 60-х годов и террористическое безумие 70-х - не что
иное, как запоздалая реакция на засилие крепостнического режима:
отказ от этого режима, по мнению многих, состоялся слишком
поздно, когда уже почти невозможно было преодолеть вражду
между правительством и оппозицией-равно как и отчуждение
между помещиками и крестьянами.
Таким образом, невзирая на оттепель, несмотря на эйфорию
национального примирения в начале царствования Александра II,
страна все больше съезжала к конфронтации. Проповедники терпимости
и компромисса оказались в изоляции. Новый либеральный
курс должен был опираться на социального носителя,- найти
его было очень трудно. В России не было или почти не было
среднего сословия - главной опоры политического свободомыслия
на Западе. Буржуазия, "торгаши"-никогда не пользовались
5-52 65
здесь высоким общественным престижем. В обществе не могли
проявить себя в полной мере и, так сказать, себя окупить такие
буржуазные качества, как благоразумие, деловитость и т. п. Характерное
для буржуазной эпохи отрезвляющее "расколдовывание
мира" (Макс Вебер), секуляризация общества в конце концов распространились
и на царскую Россию, но с опозданием, и вдобавок
были связаны отнюдь не со скептическим рационализмом и сомнением
в непререкаемости абсолютных истин. Хотя интеллигенция
утратила всякую связь с православной церковью, мышление интеллигентов
не смогло освободиться от определенной религиозной
окраски. Их фанатическая преданность революционным идеалам
сильно напоминала страстную веру предков в чистоту православия,
ту веру, во имя которой некогда самосжигались русские старообрядцы.
Секуляризация в России происходила не постепенно,
а скачками. Каждый новый социальный слой, захваченный этим
процессом, переживал его как потрясение всех основ. Сочетание
нового и старого давало смесь исключительной взрывчатой силы.
Достоевский, сам принадлежавший к "ордену", но ставший
его судьей и обличителем, писал о социализме, что он лишь на
поверхности выглядит общественно-политическим учением: куда
важней его политических притязаний стремление социализма стать
альтернативой христианству. Эта характеристика претендовала на
универсальность, но описывала скорее положение вещей в России,
чем на Западе.
5. Революция без лидера. Обер-прокурор Победоносцев
Тем не менее религиозный характер мышления интеллигентов
был непроизвольным и неосознанным, ведь задача состояла в
полном разрыве с традицией: интеллигенция выступила как разрушительница
всех святынь. Единственное, что уцелело в этом
всеобщем процессе разрушения и оставалось предметом пламенных
восхвалений, был русский простой народ. Народ, олицетворение
мудрости и добра. Все понятия, все культурные начинания,
недоступные пониманию низших слоев, были отброшены как ненужные
и недозволенные. Как замечает Николай Бердяев, занятие
философией в России долгое время считалось "почти безнравственным",
тех, кто углублялся в абстрактные проблемы, автоматически
подозревали в равнодушии к народным бедам.
Но при всей своей самоотверженности, готовности следовать
до конца идеалам равенства, при всем народолюбии, интеллигенция
не могла отменить тот прискорбный факт, что в действительности
она принадлежала к образованному и, следовательно, при66
вилегированному слою. Для мужиков интеллигент, как и помещик,
был представителем ненавистного европеизированного слоя
господ: и язык, и мировоззрение этого слоя были им непонятны.
Хотя аграрный вопрос был самым жгучим и насущным вопросом,
крестьянство не проявляло желания препоручить интеллигенции
руководство в борьбе за его интересы. Об этом свидетельствует
хорошо известная судьба народников, юношей и девушек, которые
в 70-х годах "пошли в народ", чтобы открыть ему глаза.
Крестьяне не слушали агитаторов, а то и просто выдавали их полиции.
Этот провал и ощущение беспомощности, несомненно, были
одной из важнейших причин радикализации народников, перехода
к революционному террору. Общество нужно было "разбудить".
Но и самые сенсационные покушения не сумели встряхнуть
эксплуатируемые массы.
Тут можно вспомнить интересное наблюдение Петра Струве:
в XVII-XVIII веках во всех народных выступлениях против господ
верховодили казаки - социально самая беспокойная и вместе
с тем опытная в военном отношении часть населения. Но после
разгрома пугачевского восстания 1772-74 гг. монархия догадалась
предоставить казакам значительные социальные привилегии,
сумела привязать их к себе и, так сказать, "огосударствить". В результате,
заключает Струве, крестьянство осталось без "актива"
в своей глухой борьбе против угнетения.
Вопреки всем усилиям, интеллигенция не была в состоянии
занять вакантное место лидера. Застарелый политический консерватизм
крестьянства препятствовал объединению обеих мятежно
настроенных социальных групп. Консервативные силы наверху
стремились увековечить этот разрыв. Им было ясно, что от того,
кто победит в борьбе за душу народа, зависит су
...Поділитися у соцмережах
