Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...вных революционеров в Германии религия
почти не имела значения. Чувство уязвленного национального самолюбия-вот
что доминировало в их политическом мировоззрении
и отодвигало на второй план все другие духовные вопросы.
По-разному относились евразийцы и консервативные революционеры
к насилию. Хотя евразийцы считали революцию и гражданскую
войну неизбежными, они, несомненно, были далеки от того,
чтобы благословлять насилие и террор. У евразийцев почти не
встречается эстетизация насилия, типичная для многих идеологов
и певцов "консервативной революции". Наконец, евразийцы, в противоположность
консервативно-революционным группировкам,
действовали вне пределов своей страны, их проповедь никак не
влияла на ее развитие. Правда, евразийцы придавали большое
значение тому, чтобы их не воспринимали как "обычную" эмигрантскую
организацию. Они внимательно следили за развитием
событий внутри Советского Союза, им даже казалось, что их идеи
находят отклик.
Желание участвовать в политическом развитии новой России
было у некоторых евразийцев настолько сильным, что они впадали
в тот же соблазн, за который сами еще в середине 20-х годов
порицали сменовеховцев. Их отношение к большевистскому режиму
становилось все менее критическим. По этому вопросу возникли
резкие разногласия, которые в 1929 году привели к расколу
движения. В Париже возникло просоветское крыло евразийцев
под руководством С. Эфрона и Дм. Святополк-Мирского, объединившееся
вокруг журнала "Евразия".
Когда в начале 30-х годов в СССР развернулись индустриализация
и коллективизация сельского хозяйства, евразийцы были
очарованы гигантским размахом этих преобразований. Евразиец
Пейль писал в 1933 году о триумфе новой эпохи централизованной
плановой экономики, пришедшей на смену устарелому хаоти89'
ческому ведению хозяйства. Для Савицкого это означало конец
подражания Западу. В России возникла грандиозная общественно-экономическая
модель, которая в конце концов завоюет Запад.
(Стоит сравнить с этим "тотальную мобилизацию" и грезы о государстве
рабочих и воинов Эрнста Юнгера.)
Кончились двадцатые годы, кончилось и время идеологических
экспериментов. Кончилась юность самих евразийцев. Их претензии,
как и претензии консервативных революционеров, повлиять
"изнутри" на сталинский или нацистский режим обнаружили
свою утопичность. Слепое послушание и безоговорочное принесение
себя в жертву тоталитарному государству были принципами,
на которых строились эти режимы. Таким политическим
силам, как евразийцы или консервативные революционеры, там
не было места. Вскоре после окончательной победы Сталина и
Гитлера оба движения распались.
IX.
Тем самым мы ответили на вопрос о причинах крушения евразийского
движения: это крушение было связано с триумфом тоталитарных
диктатур-сталинской и (косвенно) нацистской. Другая
причина состоит в том, что эти люди пропагандировали содружество
народов в то время, когда шовинистические настроения
во всей Европе росли и достигли небывалой интенсивности. Евразийцы
резко выступали против национального партикуляризма и
сепаратизма отдельных народов бывшей царской империи, расхваливали
духовные, экономические и политические преимущества
объединенной "Евразии", между тем как в самой эмиграции
представители нерусских народов России видели в этом (и, может
быть, не без основания) лишь новую форму русского великодержавия.
Тщетно князь Трубецкой атаковал великорусский шовинизм:
национализм в русском зарубежье лишь усиливался на протяжении
десятилетия, о котором идет речь, не говоря уже о том,
что для большинства евразийцев само собой подразумевалось, что
роль гегемона в евразийской федерации возьмет на себя русский
народ. Что же касается резонанса, который евразийская идеология
могла бы получить в Советской России, то о нем всерьез говорить
не приходится: страна все более отгораживалась от проникновения
каких бы то ни было идей, исходящих от зарубежья.
С другой стороны, неудача евразийцев была обусловлена и
тем простым обстоятельством, что их учение оказалось чересчур
сложным для большинства русской эмигрантской молодежи, к которой
они в первую очередь апеллировали. Евразийство осталось
ао
концепцией философов и ученых, в движении не было достаточного
количества политических агитаторов, которые бы распространяли
и популяризировали эту концепцию. Чтобы понять масштабы
евразийской историософии и философии культуры, требовалось
некоторое интеллектуальное напряжение. Между тем евразийцы
выступили в эпоху господства идеологического упрощенчества.
В борьбе за влияние на эмигрантскую молодежь они уступили более
напористым группам с менее притязательной идеологией-таким,
например, как младороссы под руководством Казем-бека или,
в тридцатых годах, Национальный союз молодого поколения (будущий
НТС).
Сходство между евразийцами и немецкими консервативными
революционерами показывает, что несмотря на отрицание Запада,
идеологические и политические установки евразийства соответствовали
определенным западным явлениям. Идеи евразийцев были
симптомом не только российского, но и общеевропейского кризиса.
Да и сами евразийцы, подобно русским, славянофилам XIX века,
по своим духовным устремлениям были значительно ближе к западным
европейцам, чем к своим соотечественникам. Большинству
тогдашней советской интеллигенции, независимо от того, знала
она или нет о существовании евразийства, были вполне чужды
порывы и апелляции к "святой Руси", поиски утерянных корней
и т. д. В двадцатые годы в России безраздельно господствовали
оптимистические взгляды на будущее, вера в науку, преклонение
перед техникой. Культур-пессимизм евразийства отражал, по сути
дела, скорее западноевропейские, чем внутрироссийские процессы
и умонастроения. Это же можно сказать о критике парламентарной
демократии: и здесь евразийцы опирались не на русский, а на
западноевропейский опыт.
Вопреки ожиданиям евразийцев, послереволюционная Россия
в культурном отношении обратилась вовсе не к Востоку, но по
крайней мере отчасти опиралась на культурные ценности, созданные
в петербургский период, и прежде всего на русский XIX век.
Таким образом, тезис евразийцев о неотразимой притягательности
западной культуры подтверждает свою правоту: вопреки пророчествам
о закате Европы, победоносное шествие европейских
идей продолжается по сей день.
Перевод с немецкого И. Бурихина
7. К ВОПРОСУ ОБ ИСТОРИИ ИДЕЙНОГО РАЗВИТИЯ
"ПЕРВОЙ" РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ.
Противники большевиков, побежденные и принужденные к
эмиграции в 1917-1920 гг., сейчас задним числом празднуют свою
победу. Их идеи возвращаются на родину и все сильнее начинают
влиять на политическую и духовную атмосферу в стране. Вместе
с тем читателям, живущим в России, как правило, мало знаком
тот идейно-исторический контекст, в котором возникали труды
эмигрантов. Известно, что систематические исследования этой тематики
до недавнего времени были в стране вряд ли возможны.
И это значительно усложняет адекватное восприятие идейного
наследия, созданного в изгнании.
Но и западные исследователи до сих пор скорее пренебрегали
историей идейного развития русской эмиграции. Последние
попытки представить общий обзор тематики были предприняты в
1924 и в 1927 годах. В обоих случаях речь идет о книгах Ханса
фон Римша: 1) русская гражданская война и русская эмиграция
1917-1921 годов; 2) зарубежная Россия 1921-1926 годов. Трудности
в овладении темой налицо. Эмигранты были рассеяны по
многим странам, в высшей степени разобщены политически, и это
делает их письменное наследие почти необозримым. Не в последнюю
очередь по этим причинам до сих пор была детально исследована
лишиь часть всех аспектов проблемы. Так, большинство
авторов занималось сменовеховским движением и евразийцамито
есть теми эмигрантскими группировками, чьи идеи вызывали
особенно оживленные дебаты в эмигрантской среде. На эту тему
появились книги О. Бесса, М. Агурского, С. Федюкина и ряд статей.
Р. К- Вильяме отвел этой теме отдельную главу в своей книге
о русской эмиграции в Германии, В. Зеньковский-в труде
"Русские мыслители и Европа", а также С. Утехин в своей "Истории
политических идей в России". Исследовалось развитие в эмиграции
некоторых политических партий, в первую очередь, меньшевиков.
Р. Пайпс написал монографию об одной из центральных
фигур эмиграции - о Петре Струве.
92
J" ^^
l"^"tt ""
bir^
Однако еще нет систематического анализа истории идейного
развития первой русской эмиграции и ее места в тогдашнем политико-идеологическом
спектре Европы. Появившаяся в 1990 году
монография Марка Раева "Россия за рубежом" обращена в первую
очередь, к истории культуры, а не к истории идей изгнания.
А в изгнании, как мы знаем, шла постоянная идейная полемика.
Некоторые вопросы, стоявшие в центре споров, рассмотрены здесь
в краткой форме.
Идейное развитие "первой" русской эмиграции определялось
напряженным отношением, балансирующим между разрывом и
преемственностью. С одной стороны, эмиграция в политическом,
социальном и культурном смысле олицетворяла собою связь с дореволюционным
прошлым. С другой стороны, на опыте 19171929
годов она пережила существенный мировоззренческий переворот.
При этом речь идет не о первом событии подобного рода.
Известно, что уже к началу века в русских образованных слоях
произошел мировоззренческий кризис, который выявился в отходе
части интеллигенции от некоторых традиционных представлений.
После периода 1917-1920 годов усилились нападки на интеллигенцию,
которая в глазах многих авторов несла главную ответственность
за революционный развал страны. Немецкий историк
Ханс фон Римша писал в 1927 году, что общий уклон вправо разрушил
русский либерализм. Большая часть интеллигенции примирилась
с монархистами, чем и была преодолена давняя пропасть
между ними.
В связи с этим нужно указать на изменившееся распределение
ролей. Так, против огульного осуждения и демонизирования
интеллигенции выступили некоторые авторы "Вех", которые в
свое время беспощадно осуждали революционный утопизм этого
слоя. После 1917 года, когда в русских образованных слоях восхищение
интеллигенцией перешло в полное ее отрицание, Николай
Бердяев, Семен Франк и некоторые прежние критики этой формации
увидели ее в новом свете. В противоположность реставраторским
и антидемократическим установкам некоторых эмигрантских
группировок, они подчеркивали в интеллигенции стремление к
свободе и справедливости.
Антидемократические тенденции были особенно характерны
для так называемого послереволюционного эмигрантского поколения.
Конфликт отцов и детей, который сопровождал все развитие
русской интеллигенции с момента ее возникновения, имел исключительное
значение и для идейного развития русского зарубежья.
В изгнании возник ряд политических организаций, которые
не имели дореволюционных корней и происходили из среды эмигрантской
молодежи (евразийцы, младороссы, НТС). Здесь речь
1йла о поколении, которое было сформировано прежде всего войной,
революцией и гражданской войной, о поколении, которое до
войны и революции еще не успело сформироваться. Поэтому оно
и в своих сочинениях и в своих отношениях существенным образом
отличалось от поколения отцов. Это поколение пользовалось
радикальным, чрезвычайно резким словарем и ставило под вопрос
привычный ход мыслей. Как известно, похожие процессы шли в
это время и на Западе. Там тоже поколение военного времени выступало
против отцов, и это восстание приобретало иногда неожиданные
и причудливые формы. Такое развитие особенно четко отразилось
в немецкой "консервативной революции". Принятое в
ней соединение идеологических элементов, бывших до 1914 года
взаимоисключающими, было характерным и для послереволюционных
эмигрантских группировок. Похожим образом "консервативная
революция" объединяла в себе и разрыв и преемственность.
В XIX веке было обычным делом, что сыновья оказывались
левее отцов. После событий 1917-1918 годов эта закономерность
исчезла. Теперь сыновья были нередко правее своих отцов-либералов
или умеренных консерваторов. Па это указывал Н. Трубецкой
говоря, что новые идеологии не левые и не правые,
ибо они находятся в иной плоскости отсчета. Радикально
новое есть не что иное, как обновление глубокой древности и отрицание
непосредственного прошлого. Поэтому евразийцы отвергали
петербургскую Россию во имя Святой Руси. Тут видна аналогия
с немецкими группировками времен Веймарской республики,
которые отвергали вильгельмовскую Германию во имя идеи
средневекового рейха.
Послереволюционные эмигрантские группировки по сути продолжали
национальное возрождение, которое стало развиваться
в русской интеллигенции после 1905 года. Еще во время русскояпонской
войны среди интеллигенции преобладали пораженческие
настроения. Но уже в 1914 году эти же люди в своем подавляющем
большинстве провозглашали идею "защиты отечества". Исключением
здесь были лишь большевики и некоторые другие леворадикальные
группы. Это обращение к нации и государству в эмиграции
еще более усилилось. Этим можно объяснить преклонение
перед большевиками, которые для многих националистически настроенных
эмигрантских кругов были примерно с 1920 года гарантами
имперского единства России. Итальянские фашисты, немецкие
национал-социалисты и большевики импонировали после94
революционным эмигрантским группировкам прежде всего тем,
что, несмотря на свои террористические методы власти, способствовали,
казалось, возрождению национального величия их государств.
Либерально мыслящие авторы, однако, ясно увидели, что
это мнимое возрождение уже заключает в себе источник разложения.
Например, Ф. Степун в споре с антидемократическим кредо
евразийцев писал, что эта идея созвучна духу времени но в этом
не только ее сила, но и слабость, потому что дух времени всегда
не поспевает за действительностью. Поэтому у евразийцев не хватает
перспективы, чтобы верно оценить односторонность и утопизм
собственного мировоззрения.
Чрезвычайное распространение антидемократических, точнее,
антипарламентских идей в среде русского изгнания удивительно
тем, что в своей критике парламентаризма эмигранты никоим образом
не могли опираться на русский опыт. Кризис парламентаризма
со всеми сопутствующими ему обстоятельствами мог лишь
краем задеть Россию, поскольку в ней парламентские структуры
никогда не были полностью развернуты. Таким образом, в русском
изгнании отражались некоторые тенденции, которые были
характерны скорее для Запада, чем для России. То есть эмиграция
действовала как своеобразный мост между Востоком и Западом.
Несмотря на это обстоятельство, в среде русского изгнания
были очень широко распространены антизападные настроения.
Традиционный спор между западниками и славянофилами, который
был одним из главных движущих моментов русского самосознания,
получил новые чрезвычайно динамичные по силе импульсы.
К началу столетия западники, казалось, окончательно разрешили
конфликт в свою пользу. Россия переживала тогда период
модернизации, и ее структуры все больше становились похожими
на западные. Автократическая система власти преобразовывалась
после 1905 года постепенно в конституционную монархию. Благодаря
реформам Витте и Столыпина начало существенно изменяться
хозяйственное и социальное устройство страны. Оба государственных
деятеля старались содействовать прорыву капиталистических
принципов и оттеснению несовременных стереотипов мышления
и деятельности. Похожий процесс "модернизации" переживала
и интеллектуальная элита страны. Она, как и западные образованные
слои, в это время была охвачена настроением декаданса;
русский авангард представлял собой важнейшую часть мирового
искусства того времени. Различие между Востоком и Западом
начинало сглаживаться. Однако для многих остался незамеченным
тот факт, что низшие слои русского общества почти не
участвовали в этом новом процессе. Лишь в 1917 году такое положение
дел проявилось со всей отчетливостью. Только тогда стала
заметной для всех пропасть между европеизированными высшими
слоями общества и "народом". В послереволюционной России по
многим причинам нельзя было больше свободно дискутировать о
последствиях этого явления. Это можно было делать только в
эмиграции.
Антизападные настроения особенно отчетливо отразились в
программных заявлениях евразийцев. Они полагали, что по сути
Россия лишь по ошибке очутилась в европейском сообществе государств.
На самом деле в Европе ей нечего искать. Нужно повернуться
к Востоку, а окно в Европу, открытое Петром Первым,
снова закрыть. Идею европейского превосходства, заимствованную
европейцами у Древнего Рима, евразийцы рассматривали как
своего рода бич человечества, как главный источник кризисов
XX века. Самоуверенность европейцев настолько сильна, что она
распространилась и на многие другие неевропейские народы, писал
Н. Трубецкой в своей книге "Европа и человечество". Сознание
собственной отсталости побуждает неевропейцев перепрыгивать
нобходимые ступени развития, пожирает все их силы и еще
больше отчуждает от собственных традиций. Конечно же, эмигрантские
авторы критиковали и западный эгоизм, присущее западному
человеку одностороннее и индивидуалистическое стремление
отстаивать личные права.
Этому раздираемому распрями Западу идеологи евразийства
противопоставляли гармонический образ Древней Руси, осененной
православием. Основа православного мироустройства-не борьба
личности за свои права, вообще не самодовлеющая личность,
а братская любовь и солидарность людей. Что и сообщало древнерусскому
обществу якобы беспримерную однородность.
Вызов евразийцев был встречен зарубежной общественностью
по-разному. Представители старой интеллигенции, считавшие
спор между западниками и славянофилами достоянием прошлого,
крайне резко критиковали евразийцев. Полемика шла главным
образом на страницах журнала "Путь" и "Современные записки".
Среди критиков евразийства нужно назвать в первую очередь
авторов, продолжавших развивать в эмиграции идеи русско")")
го религиозного возрождения начала века. Федор Степун писал
в 1924 году в "Современных записках" о том, что нельзя представлять
себе Европу и Азию в виде двух квартир, где попеременно
проживает Россия; европеизм и азиатское начало-это две составные
части сущности России. Ни одной из них мы не вправе
пренебречь, ни от одной не в силах убежать. Николай Бердяев
возражал против постулата, будто какая-либо культура, например,
западная, может стать предпочтительным носителем зла.
Вызов брошенный западноевропейской цивилизации и культуре,
прозвучал непосредственно после окончательного поражения
белых армий. Это поражение противников большевистского режима
многие эмигранты объясняли недостаточной поддержкой и непоследовательным
поведением западных держав. Отношение союзников
к участникам разбитого Белого движения, бежавшим за
границу, оскорбляло русских. К этому нужно прибавить тяготы
изгнания, унизительную нужду, трудности адаптации в чужой и
не слишком благорасположенной среде, что в немалой степени
влияло на их мировосприятие. Многие националистически настроенные
группировки-сменовеховцы, младороссы и другие-были
в том или ином отношении близки евразийцам. Многие говорили о
противостоянии Запада и Востока, о том, что русские призваны
спасти мир от губительных западных влияний.
Однако эти резкие выступления против Запада имели не
только русские корни. Здесь играли значительную роль культурнопессимистические
течения, которые были тогда очень распространены
на Западе. При этом нужно указать на следующий парадокс.
Культурный пессимизм отдельных "послереволюционных" группировок
с их антизападными ориентациями вовсе не отражал тех
тенденций развития, которые были характерны для тогдашнего
Советского Союза. По сути советская интеллигенция в отличие от
большинства эмигрантов верила в прогресс и науку; большевистская
идея о необходимости догнать Запад оказала на нее гипнотическое
воздействие. Таким образом, эмигранты благодаря распространенному
в их среде культурному пессимизму воспринимали
некоторые установки-как и в случае с антипарламентаризмом,
- не могущие появиться в Советской России из-за ее оторванности
от внешнего мира. И в этом, следовательно, проявилось
не очень желаемое сходство эмигрантов со столь нелюбимым Западом.
Ill
В идеологических спорах русского зарубежья наряду с дебатами
о месте России в Европе важную роль играл вопрос о при7-52
у^. ')
&м.
чинах и характере русской революции. Ханс ф. Римша в 1927 году
полагал, что эмиграция не в состоянии объективно проанализировать
процессы развития в Советской России. Все, что эмигранты
пишут о России, в высшей степени субъективно и потому недостоверно.
В сегодняшней историографии тоже можно найти сходные
утверждения, например, о некритической идеализации дореволюционной
России эмиграцией как таковой. Но в действительности
существовали и влиятельные эмигрантские группы, для которых
ностальгические тенденции были относительно чужды. Прежде
всего это "послереволюционные группировки", которые безжалостно
критиковали русское прошлое и внесли много нового в переоценку
революции и процессов, приведших к ней.
Они выступали против распространенного в консервативных
эмигрантских кругах мнения, что революция была результатом
международного заговора и ненависти инородцев к России. Против
такого рода установок выступил один из основателей сменовеховства
Николай Устрялов, который писал: "Нет, ни нам, ни
"народу" неуместно снимать с себя полную ответственность за нынешний
кризис-ни за темный, ни за светлый его лики. Он наш,
он подлинно русский, он весь в нашей психологии, в нашем прошлом,-и
ничего подобного не может быть и не будет на Западе.
И если даже окажется математически доказанным, как это ныне
не совсем удачно доказывается подчас, что девяносто процентов
русских революционеров-инородцы, главным образом, евреи, то
это отнюдь не опровергает чисто русского характера явления. Если
к нему и прикладываются "чужие" руки, - душа у него, "нутро"
его, худо ли, хорошо ли, все же истинно русское,-интеллигентское,
преломленное сквозь психику народа".
По мнению евразийцев, революция воплотила в себе радикальный
протест народа против того, что было создано Петром
Первым, она была конечным следствием раскола нации, вызванного
петровской реформой. Петр уничтожил фундамент, на котором
покоилась внутренняя мощь России: ни одному из иностранных
завоевателей еще не удавалось до такой степени разрушить
национальную культуру и формировавшийся веками национальный
уклад, писал Николай Трубецкой. Павел Сувчинский развил
эту мысль: русские крестьяне с готовностью приняли большевистский
лозунг непримиримой классовой борьбы не только потому,
что хотели отобрать землю у помещиков; немалую роль сыграло
стремление освободиться от чуждого и непонятного народу культурного
слоя.
Нужно сказать, что в этом смысле евразийство не так уж
сильно отличалось от позиции некоторых своих оппонентов, таких
как Бердяев, Степун, Георгий Федотов и другие. И Федотов, и
Бердяев рассматривали революцию тоже как закономерное следствие
раскола, произведенного в России реформами Петра.
В 1924 году Бердяев говорил (повторяя многих), что пропасть
между высшим слоем и простым народом в России велика, как ни
в одной другой стране. По словам Федотова, со времен Петра народ
в России перестал понимать свое собственное государство,
его политические цели, его идеологию. Владимир, Вейдле, в целом
занимавший позицию, противоположную евразийцам, сравнивал
изгнание и уничтожение европеизированного высшего слоя после
революции с изгнанием варягов из Руси. Несмотря на критику
некоторых аспектов европеизации, эти авторы, в отличие от евразийцев,
все-таки считали петровские реформы единственно возможным
путем развития России. Сближение с Западом уберегло
русскую культуру от полного застоя; без импульсов с Запада были
бы немыслимы культурные достижения России XIX столетия.
Когда в начале тридцатых годов началась сталинская индустриализация
и коллективизация страны, некоторые послереволюционные
эмигрантские группировки были захвачены громадным
масштабом этих событий. Хотя они критиковали жестокую форму
этого процесса, но считали индустриализацию России неизбежной.
В 1933 году евразиец Пайль говорил об эпохе централизованного
планового хозяйства, которая только начинается и которая идет
на смену периоду хозяйственного хаоса. Для другого евразийца,
Петра Савицкого, это означало конец эпохи подражания Западу,
ибо ему казалось, что в России возникает сейчас грандиозная модель
общества, могущая послужить Западу образцом для подражания.
"Национализация" большевизма, предпринятая сталинистами
в тридцатые годы, чтобы создать более широкую легитимацию
для своего господства, тоже вызвала в среде русского изгнания
вполне положительный отклик. Однако либерально-демократические
силы в эмигрантском лагере подвергали эти тенденции
острейшей критике.
В 1930 году, когда началась коллективизация, Г. П. Федотов
писал: теперь решается судьба России на следующие столетия.
Если народ проиграет эту битву, он перестанет быть субъектом
истории. То, что сталинисты смогли осуществить свой план, привело
Федотова через год к мысли о том, что их успех связан,
в первую очередь, с тем, что в России после уничтожения интеллигенции
больше нет общественного слоя, который бы ценил свободу
превыше всего.
Защита свободы и главных ценностей цивилизации-вот что
было объявленной целью основанного в 1931 году Федотовым журнала
"Новый град". Он боролся с тоталитарными установками,
как правыми, так и левыми. Чудовищное попрание традиционных
европейских ценностей национал-социалистами вызывало у авторов
журнала такое же возмущение, как и разрушительная деятельность
сталинистов в самой России. Это именно идеи "Нового
града" и близких ему по духу эмигрантских журналов "Путь",
"Современные записки" переживают сегодня свое возрожд
...Поділитися у соцмережах
