Жанр: Философия
Россия между Западом и Востоком.
...зоваться
и придвинуться к границам".
Но главной причины поражений Сталин не назвал. Ведь армия,
которая в первые месяцы войны так бестолково и непрофессиально
сражалась, была незадолго до этого обезглавлена самим
Сталиным. По новейшим данным жертвами репрессий, начиная с
1937 года, пало около 80 тысяч офицеров.
Первый период войны был полным банкротством сталинской
системы, опирающейся на беспощадный террор и слепое повиновение.
Но вскоре произошел сдвиг. Война начала восприниматься
народом не как защита сталинизма, а в первую очередь как
защита отечества. С этого момента исход ее был в сущности предрешен.
С войной связано было, как многие указывают, своего рода
раскрепощение, спонтанная десталинизация. Константин Симонов
назвал ее потом "чуть ли не единственным светлым пятном в советской
истории последних десятилетий". А поэтесса Ольга Бергольц
писала в погибающем от голода блокадном Ленинграде:
"Какой свободой бурной мы тогда дышали".
Какой же кошмарной должна была быть довоенная советская
действительность, если одна из ужаснейших войн в истории
человечества многими воспринималась как период внутреннего
раскрепощения как "светлое пятно". Но как только смертельная
угроза для страны миновала, сразу же после Сталинграда, началась
реставрация довоенного режима. Историк Авторханов пишет
в этой связи: "Сталин понимал, что, принеся такие жертвы,
народ захочет жить по-человечески. Поэтому он боялся собственных
солдат не меньше, чем-солдат Гитлера в начале войны".
В кратчайшее время кремлевскому диктатору удалось скрутить
грозных победителей. "Братья и сестры", к которым он обратился
3-го июля 41-го года, превратились вновь в "винтики", в покорных
рабов.
11. СЛИШКОМ МОДНОЕ СЛОВО "ФАШИЗМ".
В последнее время в советской публицистике все чаще говорится
о так называемой фашистской или нацистской угрозе и
об опасности нового "фашистского" переворота. Такое злоупотребление
понятиями, связанными с совершенно определенными к
тщательно исследованными историческими явлениями, лишь увеличивает
замешательство и в без того уже растерянной стране.
Так как серьезный анализ фашизма, да и коммунизма, в доперестроечную
эпоху возможен был, по сути дела, лишь на Западе,
советское общество довольно плохо подготовлено к осмыслению
тоталитарного прошлого как такового, определившего историю
всего нашего столетия. Злоупотребление понятием "фашизм"
множеством советских историков, публицистов и политиков лучше
всего свидетельствует о такой плохой подготовленности. А ведь
мы знаем по опыту сталинской эпохи, к каким катастрофическим
последствиям может привести навешивание "фашистских" ярлыков
чуть ли не на каждого политического противника. Борьба против
так называемого социал-фашизма, в то время когда Гитлер
уже рвался к власти, лишь ускорила разгром немецкого рабочего
движения и становление нацистской диктатуры.
Точное и рефлектированное употребление политических понятий-это
не только проявление семантического педантизма, но
и вопрос, который иногда решает судьбу всего общества.
В каких условиях расцветает и торжествует фашизм? Чтобы
ответить, надо обратить внимание прежде всего на его классические
образцы-итальянский и немецкий. В обоих случаях фашистское
движение появилось на почве стремительно демократизировавшегося
общества, его внезапного перерождения из авторитарно-патриархального
в открытое. Этот переход происходил на
фоне глубочайшего экономического кризиса и недостаточной укорененности
демократии в сознании общества.
Казалось бы, что все эти предпосылки и в сегодняшней России
налицо. И все же не хватает самого главного. А именнотех
патриархальных структур и слоев, которые и в Италии и а
Германии обеспечили фашизму победу. Для подавляющего боль144
шинства западных исследователей не подлежит сомнению, что,
опираясь лишь на свои собс7вениые силы, фашизм абсолютно не
был бы в состоянии прийти к власти. Для победы ему нужны были
могучие союзники. В Германии это была прусская аристократия
и многие крупные предприниматели, которые после долгих
колебаний в 1933 году все-таки решили пойти на союз с нацистами.
"Мы ангажировали Гитлера",-хвастливо заявил представитель
этих кругов Франц фон Папен в 1933 году, явно переоценивая,
конечно, силы союзников нацистской партии. В Италии,
в свою очередь, фашистов очень быстро приняли крупные землевладельцы
и предприниматели. А итальянский монарх, задачей
которого было защищать своих подданных от фашистского террора,
предложил Муссолини 28 октября 1922 года возглавить новое
итальянское правительство.
Союз с патриархальными слоями, олицетворяющими вековую
преемственность и контролирующими ключевые позиции в государстве
и в экономике,-одно из необходимых условий для победы
фашизма. Цель союза-остановить стремительную демократизацию
и эмансипацию общества, подавить так называемое восстание
масс (то есть независимое рабочее движение) и укрепите)
расшатанный господствующий строй при помощи новых методов
борьбы с политическим противником. Вместо поисков компромисса
с ним его уничтожают.
В сегодняшней России патриархальных структур и слоев,
которые попытались бы при помощи союза с массовым террористическим
движением остановить колесо истории, как известно,
нет. Они были уничтожены в 1917 году и во время гражданской
войны. Партийная номенклатура превратилась в единственный политический
субъект в стране, атомизировав полностью общество,
разрушив вековые сословные связи и вековую преемственность.
После неудавшегося августовского путча начался, в свою очередь,
процесс атомизации и самой казавшейся до тех пор всемогущей
номенклатуры. Конечно, на почве раздробленного, потерявшего
ориентиры общества и на фоне экономического распада появляются
шовинистические демагоги, пытающиеся воспользоваться свободами
демократии для того, чтобы ее ликвидировать. Но называя
чуть ли не каждого антидемократа фашистом, демократы просто
обезоруживают себя.
"Слово "фашизм" сегодня стало слишком модным, им злоупотребляют.
С его помощью характеризуют все контрреволюционные
тенденции и движения, не вникая в сущность фашизма".
Слова эти были написаны не после августовского путча, а непосредственно
после фашистского переворота в Италии, то есть поч10-52
145
ти семьдесят лет назад. Их автору-венгерскому коммунисту,
пользовавшемуся псевдонимом Джулио Авила,-не удалось этим
предостережением существенно повлиять на своих единомышленников.
К категории "фашистов" коммунисты причисляли все большее
число своих противников, все больше упуская тем самым из
виду подлинный, смертельно опасный фашизм. Глава КПГ Эрнст
Тельман подтрунивал в 1931 году над коммунистами, которые
"из-за нацистских деревьев не видели социал-фашистского леса".
Было бы парадоксом, если бы российские демократы, так решительно
отвергающие коммунизм, как раз в борьбе с фашизмом
повторяли бы ошибки коммунистов.
12. КОНЕЦ ДВОЕВЛАСТИЯ В СОВЕТСКОМ СОЮЗЕ.
Почти все важнейшие европейские революции заканчивались
отнюдь не "термидором", о котором в последнее время много
говорится, а реставрацией. Ведь "термидор" остается верным
революционным принципам. Он перекрашивает их лишь из кровавого
красного, в розовый цвет. А вот реставрация порывает с
революцией полностью.
Эта закономерность долгие годы не распространялась только
лишь на большевистскую Россию. Через 50 лет после большевистской
революции Исаак Дейчер, один из самых проницательных
советологов, назвал совершенно абсурдной идею о том, что в
Советском Союзе когда-нибудь может произойти реставрация. Ни
одна другая европейская революция не удерживалась так долго
у власти, писал он. Русская революция, в отличие от английской
или французской, пережила всех возможных поборников реставрации.
В 1967 году, когда были сказаны эти слова, они звучали еще
очень убедительно. Но вот сейчас, почти четверть века спустя, ко
всеобщему удивлению и на Востоке и на Западе, революционный
цикл в России завершается, а российские демократы берут своего
рода реванш за поражение, которое им нанесли большевики з
1917 году.
Вследствие перестройки в Советском Союзе создалась ситуация,
поразительно напоминающая развитие 1917 года. Вспомним,
что кризис 1917 года, в первую очередь, был обусловлен тем, что
якобы верный царю и глубоко верующий русский народ, идеализируемый
нынешней партией русофилов, хотел ликвидировать все
институции и сословия, хотя бы отдаленно напоминавшие о старом
порядке.
Парламентские структуры и советы взаимно парализовали
друг друга. Тем самым монополия юсударства на власть лишилась
своего содержания, и это именно в стране, где государство
традиционно стояло над обществом и старалось мелочно опекать
его. Таким образом, общественные силы, стремившиеся к со10*
"^'
^ll_
ы^
хранению существующего порядка, вследствие распада государственных
структур оказались особенно беззащитными.
Александр Керенский символизировал бессилие русской демократии.
Попытавшись выступить в роли посредника между правительственно-военным
лагерем и советами, т. е. соединить несоединимое,
он был раздавлен этими силами.
Если проследить события 1917-го года, то может сложиться
впечатление, что тогда был создан сценарий конечной фазы перестройки,
правда, с противоположным распределением ролей. Те,
кто некогда были "победителями истории", находятся на стороне
проигравших, а позиция Михаила Горбачева удивительно напоминает
позицию Керенского. Когда Горбачев в начале перестройки
провозгласил: "Демократия необходима нам как воздух", он тем
самым в принципе оповестил о конце большевизма. Ибо демократический
принцип, изгнанный большевиками из их государственных
структур 18 января 1918 года, после разгрома Учредительного
Собрания, должен был автоматически выбить почву из-под
коммунистической системы, рассчитанной на тотальный контроль.
Подобным же образом Ленин перевернул Россию с помощью созданной
им "партии нового типа". Уже в январе 1919 года Карл
Каутский писал: "Для того, чтобы удержаться у власти, большевики
готовы пойти на всевозможные уступки бюрократии, милитаризму,
капитализму. Но уступка демократии кажется им само
убийством".
Кажется почти чудом, что привыкшая к безграничной власти
партийная номенклатура допустила, хотя и не без сопротивления,
создание самых первых предпосылок для гражданского общества.
Монолитное здание коммунистической государственной
власти дало трещину, которая с течением времени все углублялась.
Обе структуры -уже слегка разрушенная командная система
и еще крайне слабые демократические институты-черпали
свою легитимацию из совершенно различных источников, и вследствие
этого они не в состоянии были сотрудничать друг с другом:
одна система полностью отвергала другую. Им обеим необходим
был посредник, и эту роль выполнял Михаил Горбачев.
В течение некоторого времени он действовал как своего рода
мостик между двумя соперниками. В первой фазе перестройки
созданная им система обнаруживала известное сходство с бонапартистской
моделью, как она описана Карлом Марксом в его работе
"18 Брюмера Луи Бонапарта". Приход к власти Луи Бонапарта
тоже во многом был обусловлен тем, что он выступил в качестве
посредника между силами, которые себя взаимно нейтрализевали,
а именно, между третьим и четвертым сословием (проле1ариатом).
Понятно, однако, что любое общество, не утратившее окончательно
инстинкт самосохранения, стремится к тому, чтобы как
можно скорее избавиться от состояния двоевластия. Путаница з
легитимации делает невозможными не только эффективные реформы,
но и функционирование государственного механизма как
такового. В Советском Союзе политические процессы неизбежно
развивались в направлени конфронтации. Позиция Горбачева
утрачивала свои бонапартистские черты и становилась все больше
похожей на позицию Керенского. Из третейского судьи он превратился
в буфер между обеими враждующими сторонами. При
этом демократы были гораздо больше заинтересованы в существовании
такого "буфера", чем догматики, ибо они чувствовали
себя безнадежно слабее противника. Русские реформаторы привыкли
к своей роли вечно побежденных. Ничуть не иначе повели
себя демократы и в начале 1991 года, когда противники реформ
стали наносить им ответные удары.
Шансы для их реставраторских намерений тогда казались
вполне благоприятными. У Соединенных Штатов и их союзников
руки были связаны войной в Персидском заливе. И они не смогли
решительно прореагировать на наступление консервативных сил.
В лагере советских демократов распространилось своего рода апокалиптическое
настроение. В середине февраля 1991 года социолог
Татьяна Заславская характеризовала крен вправо в Советском
Союзе как процесс, который вероятно растянется на десятилетия.
В то же самое время Гавриил Попов язвил по поводу тех,
кто еще несколько месяцев назад называл "трупом" центральные
органы КПСС. И вот этот якобы уже мертвый партийный аппарат
проявляет удивительную жизненную силу и решимость отвоевать
обратно утраченные позиции, говорил Попов. Очевидные перемены
в политической культуре страны явно не могли рассеять
тогдашний пессимизм демократов. А ведь крайне важным знаком
этих перемен был, к примеру, тот факт, что сотни тысяч москвичей
протестовали против событий в Прибалтике в январе 1991 года.
22 года назад-во время разгрома Пражской весны-на Красной
площади появилось всего лишь семеро правозащитников.
И все же сторонники переворота потерпели поражение в
январе 1991 года не из-за сопротивления демократов, а в первую
очередь из-за поведения Горбачева. Несмотря на заключенный им
осенью 1990 года союз с догматиками, он не осмелился собственными
руками уничтожить свое же собственное детище- перестройку.
Полковник Виктор Алкснис открыто назвал главного ви149
^
новника неудачи задуманного в начале года путча: "... дело бросили
на середине. Видимо, и здесь сказалась сущность Горбачева
и как человека, и как политической личности. Остановился, и все
рухнуло". Судьба Горбачева, как главы номенклатуры, была тем
самым решена. Однако этот слой, до сих пор виртуозно владевший
технологией власти, начал утрачивать свой, как правило,
безошибочный инстинкт.
Такое благоприятное стечение обстоятельств для их реставраторских
планов как в начале года, когда демократы почти сами
сдали собственные позиции, уже больше не повторилось. Вслед
за быстрым окончанием войны в Персидском заливе, события в
Советском Союзе вновь попали в центр внимания западной общественности,
и под ее ярким светом было не так легко подавлять
зачатки молодой советской демократии, как это было возможно
еще в январе в Прибалтике. Независимо от этого общесоюзная забастовка
шахтеров весной 1991 года способствовала частичному
преодолению пессимизма российских демократов.
Кроме того, нельзя забывать, что после официального отказа
Горбачева от монополии партии на истину, был разрушен важнейший
фундамент, на который опиралось господство КПСС. Ведь
со времени разгона Учредительного Собрания, большевики легитимировали
свою власть не законами так называемой формальной
демократии, а законами истории, суть которых якобы познали
классики марксизма. Если же коммунистическая идеология
теряет свои глобальные притязания, став лишь личным делом своих
приверженцев, то разваливается вся пирамида власти, с трудом
возведенная за период с 1917/18 года.
Невзирая на все эти процессы, российские демократы считали
коммунистический аппарат, по прежнему державший под контролем
все важнейшие рычаги власти, почти непобедимым противником.
Они с завистью смотрели на своих польских единомышленников,
которым удалось создать такую мощную организацию, как
"Солидарность". Опыт всех восточноевропейских стран показал,
что лишь антитоталитарное массовое движение может стать барьером
на пути правых сил,-так писала в конце марта 1991 года
политолог Лидия Шевцова. Но именно польский опыт показал,
что для выступающего сплоченно и решительно коммунистического
аппарата подобная организация не является препятствием.
В "ночь генералов" (13.12.1981 года) польским военным оказалось
достаточно нескольких часов, чтобы разгромить "Солидарность"
с ее десятью миллионами членов. На "колеблющиеся массы"
(Ленин) коммунисты редко обращают внимание. Разгром
российского Учредительного собрания с его не-большевистским
большинством 18-го января 1918 года явился еще одним доказательством
этого.
В принципе московские путчисты хотели повторить 19 августа
1991 года события 18 января 1918 года. Но это уже были не
ученики Ленина или Сталина, а последователи Брежнева. Их идеалом
был не террористический режим ленинского или сталинского
типа, а "золотые" (с их точки зрения) годы застоя, когда они в
полном покое могли наслаждаться своими привилегиями. Способность
без колебаний применять массовый террор по отношению к
своим внутриполитическим противникам, готовность принести в
жертву миллионы людей предполагают же или непоколебимую
веру в утопию, как это было с. Лениным, или же в самого себя,
как это было в случае Сталина. Но путчисты 19-го августа
1991 года уже давно утратили и то, и другое.
Павел Милюков однажды заметил, что революции становятся
неизбежными тогда, когда не только перестают бояться власти,
но начинают открыто смеяться над нею и презирать ее. В этом
смысле революционная ситуация 19-го августа 1991 года была налицо.
Теперь сами коммунисты действовали так же нерешительно
и беспомощно, как когда-то их демократические оппоненты, которых
они после 1917-го года отправили "на свалку истории".
В своей "Истории русской революции" Лев Троцкий цитирует
французского автора Анэ, который сказал, что Временное правительство
было свергнуто еще до того, как оно это заметило. Нечто
подобное можно сказать и о созданном 19-го августа 1991 года
ГКЧП.
На баррикадах перед "Белым Домом" демократы России
наконец-то избавились от своего имиджа вечно побежденных.
Приобретут ли три августовских дня в Москве (19-21.8.1991)
такое же значение, как и "канонада в Вальми" в сентябре 1792 года?
Тогда Гёте стал свидетелем нового рождения французской на11ии.
Теперь весь мир следил на телевизионных экранах за новым
образованием России. А обстоятельства, при которых образуются
государства, как свидетельствует опыт, накладывают свой отпечаток
на их дальнейшую судьбу. Авторитарное происхождение импери
Бисмарка, политика железа и крови, приведшая к ее созданию,
сопровождала, как проклятие, все ее дальнейшее развитие и в
конце концов привела к ее погибели. Во Франции, наоборот, постоянное
обращение к идеям 1789 года с их ярко выраженным
освободительным характером, нередко помогало избегать правой
опасности. Например, во время дела Дрейфуса, или в 1934 году,
когда французские правые экстремисты под влиянием захвата
власти национал-социалистами, хотели установить своего рода
фашистскую диктатуру в Париже.
Будущее покажет, будут ли идеи августовской русской революции
иметь то же значение для грядущей России, что и идеи
1789 года для Франции. Но одно несомненно уже сейчас. Россия,
которая у своих малых соседей ассоциировалась до сих пор как
правило с имперскими завоеваниями и репрессиями, в августе
внесла свой вклад в их освобождение. В этой связи нельзя забывать,
что не только Борис Ельцин, но и московские путчисты аппелировали
к русским национальным чувствам. Тот вакуум, который
окружал чрезвычайный комитет, показал, в пользу какой России
высказалась политически активная часть российской общественности.
Весной 1991 года, еще до победы русских демократов, известный
польский публицист Юзеф Кусьмерек направил Борису Ельцину
открытое письмо со следующими словами: " Для Польши
Вы - первый политик, который говорит от имени России, а не от
имени русской империи... Для меня Вы символизируете Россию,
которую я как поляк, уже не должен больше бояться".
Теперь, после укрощения партийно-бюрократического левиафана,
обновленная Россия начинает заполнять вакуум, оставшийся
после краха большевизма. Подобно тому как раньше в большевиках
видели наследников царей, многие опасаются, что на
смену одряхлевшему в последние годы московскому центру прийдет
теперь самоуверенная, полная сил Россия. Расцвет националистических
эмоций в посткоммунистических странах Восточной
Европы является в этом смысле тревожным сигналом. На примере
восточноевропейских революций можно видеть, как быстро эй
фория по поводу вновь обретенной свободы вытесняется заботой
об экономическом выживании и другими жизненными проблемами.
Но по крайней мере одно обстоятельство все же дает повод
для осторожного оптимизма. Это тот общеевропейский контекст, "
котором происходит августовская революция. Он радикально отличается
от тех обстоятельств, в которых происходила революция
1917 года. Ведь когда побеждали большевики, Европа переживала
глубочайший кризис либерализма и триумфальное шествие
группировок, проповедующих культ насилия. Сейчас же на Западе
торжествуют идеии плюрализма, рыночной экономики и социальной
защищенности. А ведь российские и другие советские демократы
стремятся к возвращению страны в Европу. Именно в этой
созвучности идей августовской революции тем тенденциям, которые
преобладают сейчас на Западе, существует шанс для мирного
исхода постперестроечных процессов.
152 Сентябрь 1991
13. НОВАЯ РОССИЯ: ДЕМОКРАТИЯ ИЛИ НАЦИОНАЛИЗМ?
Наблюдая за переменами в восточой части Европы и на территории
бывшего Советского Союза, мы все еще не можем оправиться
от изумления. Не в последнюю очередь потому, что было
мало признаков предстоящего распада Советского Союза. В этом
отношении крушение СССР сильно отличается от гибели в 1917-м
году Российской империи, имевшей необычайно длинную предысторию:
"Сто лет русское общество грозило монархии революцией,-писал
в 1927-м году в изгнании русский писатель Марк
Алданов. - Быть может, Николай и не верил предупреждениям
оттого, что их было так много". Что же касается распада Советской
империи, то ему предшествовал достаточно краткий пролог.
Все случилось именно в тот момент, когда даже наиболее проницательные
наблюдатели, за некоторыми исключениями, считали,
что коммунистическая сверхдержава окончательно окрепла и
стала в принципе непобедимой.
Многие наблюдатели и на Западе, и на Востоке указывают
на разрушительную силу национально-освободительного движения
на окраинах СССР, сыгравшего немалую роль в распаде империи.
И все же одним нерусским народам вряд ли удалось бы вызвать
ее крушение. В борьбе против коммунистического левиафана им
нужен был могущественный союзник, и этим союзником, могло
стать только сердце империи - Россия.
Если бы наиболее активная часть российского общества не
перестала поддерживать собственное государство исповедуемую
им доктрину, отделение республик с нерусским населением от центра
вряд ли произошло бы.
В этом процессы 89-91-го годов сходны с событиями
1917-го года. Ибо распад царской империи тоже стал возможным
лишь потому, что значительная часть русского народа перестала
поддерживать тогдашнюю систему. Ужасающий вакуум, в котором
оказался царский престол как во время революции 1905-го
года, так и в феврале 17-го, продемонстрировал, что династия Романовых
практически оторвалась от собственных подданных.
Свойственная русскому народу вера в царя угасала, уступая место
вере в революцию.
15"
Многие сторонники существующего строя пытались в то
время бороться с революционной опасностью с помощью шовинистических
идей-в чем появляется сходство с последним периодом
Советской империи. Сергей Витте, принадлежавший к числу
наиболее значительных государственных деятелей дореволюционной
России, уличил последнего русского царя в чрезмерных симпатиях
к русским правым экстремистам. В своих воспоминаниях
он пишет, что царь не осуждал погромы евреев и призывал всех
стать под знамена черносотенного Союза Русского Народа. Витте
считал, что этим царь избрал роковой путь. Заигрывание с шовинистами
действительно не привело к желанному сближению монархии
с народом. Русское крестьянство, составляющее подавляющее
большинство населения империи, оказалось мало восприимчивым
к националистической идеологии. Нерешенный аграрный
вопрос занимал его куда больше, чем национальное величие России.
Под влияние националистического угара, охватившего европейские
народы после начала первой мировой войны, в России попали
лишь образованные слои населения. Низы не поддались
этим настроениям. Однако они восторженно приветствовали революцию
1917-го года. Роль воинствующих русских националистов
во время событий 17-го года была ничтожна.
Итак, попытка русского национализма стать идейным преемником
царского режима и вдохнуть новые силы в империю претерпела
в начале века полный крах.
70 лет спустя, на закате Советской империи, русские националисты
опять стали претендовать на создание доктрины, которая
заново сцементировала бы империю, т. е. как бы предложили новую
альтернативу.
В русском обществе разгорелась ожесточенная борьба между
потенциальными преемниками дискредитировавшей себя коммунистической
идеи. Она велась с такой резкостью, что даже получила
в Москве наименование "духовной гражданской войны".
В этой борьбе за господство над умами у русских националистов
вновь, как и в начале века, объявились могущественные соперники.
Только на сей раз это были не революционеры-утописты, а прагматики-реформаторы,
которые, как они выражались, хотели "превратить
Россию в нормальную страну и вернуть ее в Европу".
Безусловное предпочтение они отдавали не российской гегемонии
в Европе и мире, а демократическому обновлению страны. Однако,
по мнению националистов, этим они предали ее коренные интересы.
Один из главных идеологов националистического лагеря,
Александр Проханов, в 90-м году писал: "Впервые не только в
истории отечестсва, но и мира мы видим, как государство рушит154
ся не в результате внешних ударов... или стихийных бедствий, а
в результате целенаправленных действий во
Поділитися у соцмережах
