Жанр: Электронное издание
tom4
...сколько
совершал бы частных движений языка, и уничтожал бы
столько же акциденций, сколько было бы частей вкушаемой пищи,
которая теряет свою форму, превращается в сок, в кровь и
проч. Этот довод только лишь кажется чем-то страшным. Какая
беда произошла бы, если бы бесконечное число движений, бесконечное
число фигур возникало и уничтожалось в любой момент в
универсуме и даже в каждой его части? Можно, наконец, доказать,
что так и должно быть.
395. Что касается так называемого творения акциденции, то
кто не видит, что вовсе нет необходимости в творческой силе для
перемены места или фигуры, для того, чтобы построить в виде
квадрата, или прямоугольного четырехугольника, или какой-либо
иной фигуры батальон солдат во время учений, равно как нет необходимости
в ней для создания статуи путем отсечения кусков из
глыбы мрамора или для образования какой-либо рельефной
фигуры путем изменения, уменьшения и увеличения куска воска.
Совершение этих видоизменений никогда не
называлось творением', и надо признать злоупотреблением слов
ами, когда этим хотят устрашить людей. Бог творит субстанции
из ничего, а субстанции производят акциденции путем изменения
их границ.
396. Что же касается душ и субстанциальных форм, то господин
Бейль резонно добавляет, что для людей, допускающих субст
анциальные формы, ничто так не затруднительно, как возр
ажение, что эти формы могли возникнуть только посредством
действительного творения и что схоластики вызывали жалость,
когда старались решить его. Но для меня и для моей системы нет
ничего удобнее этого возражения, потому что я утверждаю, что
все души, или энтелехии, изначальные силы, субстанциальные
формы, простые субстанции, монады, каким бы именем мы их ни
называли, не могут рождаться и погибать естественно. И я
признаю качества, или производные силы, или то, что называют
акциденциальными формами, видоизменениями первоначальной
энтелехии, точно так же как фигуры суть видоизменения материи.
Вот почему эти видоизменения совершаются постоянно, между
тем как простые субстанции не меняются.
397. Я показал уже выше (ч. 1,86 и последующие), что души
естественным образом не могли ни рождаться, ни возникать одни
из других; и надо допустить, что наши души или были созданы,
или предсуществовали. Я даже показал некоторую середину между
творением и полным предсуществованием, находя уместным
сказать, что душа, предсуществовавшая в семени в самом начале
всех вещей, была только чувствующей, но она достигла высшей
ступени, т. е. разума, когда человек, которому душа должна была
принадлежать, был зачат и когда органическое тело, сопутствов
авшее с самого начала этой душе, было определено, при условии
некоторых перемен, образовать человеческое тело. Я полагал
также, что это возвышение чувствующей души (посредством которого
она достигает существенно высшей степени, т. е. разума)
можно приписать чрезвычайному действию Бога. Тем не менее
надо добавить, что мне больше нравится допущение чуда при рождении
человека, равно как и других животных. Это можно понять,
допустив, что среди огромного числа душ и животных, или
по крайней мере органических живых тел, заключенных в семени,
одни только эти души предназначены достигнуть некогда человеческой
природы, содержащей в свернутом виде разум, который
некогда проявится,
и что только органические тела этих душ преформи-рованы
так, чтобы принять однажды человеческую форму; прочие же
маленькие животные или живые семена ни к чему подобному не
предопределены и существенно отличаются от них и ниже их. Это
возникновение есть в некотором роде переход (Traduction), но
более понятный, чем обычно; он извлекает не душу из души, а
только живое существо из живого существа; и этим избегается постоянное
чудо нового творения, по которому новая и чистая душа
входит в тело, повреждающее ее.
398. Однако я разделяю мнение д. о. Мальбранша, что вообще
творение, понятое надлежащим образом, не столь трудно допустимо,
как полагают, и что оно некоторым образом содержится в
понятии зависимости создания. Как несмысленны и достойны
осмеяния философы, восклицает он ("Христианские размышления",
9, п. 3). Они воображают, будто творение невозможно,
потому что им непонятно такое всемогущество Бога, которое
могло бы создать что-либо из ничего. Но разве им более понятно
могущество Бога, которое приводит в движение соломинку? Он
очень хорошо добавляет (п. 5): Если бы материя была несотворенной,
то Бог не мог бы ни приводить ее в движение, ни
формировать из нее какую-либо вещь. Ибо Бог не мог бы премудро
приводить в движение и упорядочивать материю, не зная ее.
Но Бог не знал бы ее, если бы не давал ей бытия; он может извлек
ать свое знание только из самого себя. Ничто не может действов
ать на него и просвещать его.
399. Господин Бейль, не довольствуясь утверждением, что
существует непрерывное творение, настаивает еще на другом
учении, которое он думает вывести из того, что наша душа не
могла бы иначе действовать. Вот как он говорит об этом (гл. 141,
с. 765): Он очень хорошо знаком с картезианством (так выражается
он об одном сведущем противнике картезианства), чтобы не
знать, как убедительно в наши дни доказывают, что нет создания,
которое могло бы производить движение, и что наша душа
есть чисто пассивный субъект по отношению к ощущениям и
идеям, к чувствам боли и удовольствия... Если же не распростр
аняют этого на желания, то лишь по причине истин, основ
анных на откровении; без этого акты воли были бы столь же
пассивными, как и акты разумения. Те самые причины, которые
подтверждают, что наша душа не образует идей и не движет
наших органов, подтверждают также и то, что она не может
образовывать наших актов
любви и наших желаний и проч. Он мог бы добавить еще - наших
порочных действий и наших преступлений.
400. Надо полагать, что восхваляемая им сила этих доказательств
не столь велика, как он думает, потому что доказательства
утверждают слишком много. Они доказывают, что Бог есть
виновник греха. Я согласен с тем, что душа не может приводить в
движение органы посредством физического влияния, ибо я дум
аю, что тело заранее образовано так, что оно совершает во времени
и в пространстве лишь то, что соответствует желаниям души,
хотя верно и то, что душа есть начало действующее. Но я не
вижу никакого основания говорить, что душа не производит своих
мыслей, своих ощущений, своих чувств боли и удовольствия.
По-моему, каждая простая субстанция (т. е. каждая подлинная
субстанция) должна быть на самом деле непосредственной причиной
всех своих действий и внутренних состояний; и, говоря
строго метафизически, кроме вызываемых ею, она не имеет других
действий и состояний. Люди, придерживающиеся другого
мнения и признающие Бога единственным деятелем, без всякой
необходимости запутываются в выражениях, из которых с трудом
могут выпутаться без ущерба для религии; я не говорю уже о том,
что они безусловно противоречат разуму.
401. Вот, однако, на чем основывается господин Бейль. Он
говорит, что мы не делаем того, относительно чего не знаем, как
оно делается. Но с этим положением я не согласен. В своем
рассуждении он говорит еще (с. 767 слл.): Удивительное дело,
почти все философы (за исключением комментаторов Аристотеля,
допускавшего мировой разум, отличный от нашей души и
служащий причиной наших разумов - см. "Исторический и критический
словарь", примечание Е к статье "Аверроэс") вместе с
народом полагали, что мы активно образуем наши идеи. И, одн
ако, существует ли человек, который, с одной стороны, не знал
бы того, что он абсолютно не ведает, как возникают идеи, а с
другой - что он не мог бы соединить двух точек, если бы не
знал, как надо их соединить? Соединение двух точек само по себе
является ли делом более трудным, чем изображение розы в своем
уме с самого первого раза, как только она попадается на глаза, и
прежде, чем когда-либо могут познакомиться с подобного рода
изображением? Не представляется ли, напротив, само собою
это духовное изображение делом более трудным, чем изобр
ажение цветка на подносе, чего мы не можем
сделать без обучения? Все мы убеждены, что мы не сможем
отпереть шкатулку ключом, если не знаем, как надо
воспользоваться им; и тем не менее мы воображаем,
что наша душа есть действующая причина движения
наших рук, хотя она не знает ни того, где существуют
нервы, долженствующие совершить это движение, ни
того, где надо взять животные духи, долженствующие
втечь в эти нервы. Мы ежедневно испытываем, что
идеи, которые мы хотим припомнить, не припоминаются
и не возникают сами собой, когда мы о них и не думаем.
Если это не мешает нам думать, что мы являемся их
действующей причиной, то что надо сказать о
доказательстве, основывающемся на чувстве, которое
представляется г-ну Жакло столь доказательным? Не
бывает ли власть над нашими идеями часто более
кратковременной, чем власть над нашими желаниями?
Если бы мы хорошо сосчитали, то в течение нашей
жизни мы нашли бы больше прихотей, чем желаний, т. е.
больше свидетельств рабства нашей воли, чем ее
властвования. Не испытывает ли не раз один и тот же
человек, что он не может выполнить известный акт
воли (например, акт любви к человеку, только что
оскорбившему его; акт презрения к прекрасной сонате,
сочиненной им; акт ненависти к возлюбленной; акт неодобрения
забавной эпиграммы. Заметьте, я говорю о
внутренних актах, выражаемых обыкновенно "я хочу", а
именно: я хочу презирать, одобрять и проч.), хотя бы
ему тотчас дали сто золотых монет и он страстно
желал бы иметь эти монеты, и хотя бы он
воодушевлялся честолюбивым намерением иметь
опытное доказательство того, что он господин самого
себя?
402. Соединяя в немногих словах всю силу всего сказ
анного мною, я замечу, что для всех, углубляющихся в
вещи, очевидно, что истинная действующая причина того
или иного эффекта должна знать его и знать также,
каким образом надо произвести его. В этом нет необходимости,
когда являются только орудием этой причины
или пассивным объектом ее действия. Но нельзя помыслить,
чтобы это не было необходимо для истинного
деятеля. Итак, если мы хорошо исследуем вопрос, то
легко убедимся, 1) что независимо от опыта наша душа
столько же мало знает, что такое желание, как и то,
что такое идея; 2) что, имея длительный опыт, она не
лучше знает, как возникают желания, чем до возникновения
какого-либо желания. Что же другое надо заключить
отсюда, как не то, что душа не
может быть действующей причиной этих желаний, равно как и
своих идей и движений духа, направляющих наши руки?
(Заметьте, я не притязаю на то, чтобы решить это в безусловном
смысле; я рассматриваю все это только применительно к
основам возражения.)
403. Вот странная манера доказательств! Какая необходимость
всегда знать, каким образом совершается то, что делают?
Соли, металлы, растения, животные и тысячи других одушевленных
и неодушевленных тел знают ли, как совершается то,
что они делают, и надо ли им знать это? Надо ли капле масла или
жира знать геометрию, чтобы разойтись на поверхности воды?
Другое дело - соединить две точки; при этом действуют уже с
известной целью, а потому надо знать и средства для этого. Но
мы образуем свои идеи не потому, что хотим этого,- они образуются
в нас, они образуются посредством нас не вследствие нашего
желания, но вследствие нашей природы и природы вещей. И
подобно тому, как зародыш образуется в животном, как тысячи
других чудес природы совершаются вследствие известного, Богом
данного инстинкта, т. е. в силу божественной преформации,
сделавшей эти удивительные автоматы способными механически
производить столь прекрасные явления,- подобно этому можно
думать, что и душа есть духовный автомат, еще более
удивительный, и что вследствие божественной преформации она
производит эти прекрасные идеи, в которых наша воля не приним
ает участия и которым наше искусство не может подражать.
Действия духовных автоматов, т. е. душ, совсем не механические,
но они в превосходной степени содержат то, что есть прекр
асного в механике. Движения, развивающиеся в телах, сосредоточив
аются в душе посредством представлений, равно как и в
мире идеальном, который выражает законы действительного мир
а и их последствия, с тем лишь отличием совершенного идеального
мира, находящегося в Боге, что восприятия в остальных
мирах являются большей частью смутными. Ибо надо знать, что
каждая простая субстанция посредством своих смутных восприятий
или ощущений содержит универсум и что последовательность
этих восприятий регулируется особой природой этой субст
анции, но так, что всегда выражает всю природу универсума. И
каждое новое восприятие стремится к новому восприятию, как
всякое выражаемое им движение стремится к новому движению.
Но невозможно, чтобы душа могла отчетливо знать всю
свою природу и замечать, как образуется в ней это бесчисленное
множество малых восприятий, сосредоточивающихся или, вернее,
соединяющихся в некое целое; для этого надо было бы, чтобы
душа в совершенстве знала весь универсум, который в ней
содержится (est enveloppe), т. е. надо, чтобы она была Богом.
404. Что же касается прихотей, то они суть только очень несовершенный
вид условных желаний. "Я хотел бы, если бы я
мог": liberet, si liceret. Но при этой прихоти мы хотим, собственно,
не желать, а мочь. А это-то и делает прихоть недопустимой в
Боге, и ее не должно смешивать с предшествующими желаниями.
Я уже достаточно объяснил, что наша власть над желаниями
проявляется не прямым образом и что было бы несчастьем, если
бы мы были в такой мере господами самих себя, что могли бы
желать без всякого предмета, повода и основания. Жаловаться на
отсутствие подобной власти то же, что рассуждать вместе с Плинием,
который оспаривал всемогущество Бога на том основании,
что Бог не может себя уничтожить.
405. Я хотел бы на этом закончить, рассмотрев, как мне кажется,
все возражения господина Бейля по этому предмету, какие
только я мог встретить в его произведениях. Но, припомнив диалог
Лоренцо Баллы о свободной воле против Боэция, о чем я уже
упоминал108, я подумал, что будет кстати представить краткий
пересказ этого диалога, сохранив разговорную форму, и затем
прибавить окончание, дополнив начатый им вымысел. И это не
столько для развития предмета, сколько для объяснения в конце
сочинения моих мыслей в наиболее ясной и популярной форме,
какая только возможна для меня. Диалог Баллы и его книги о
страсти и истинном благе достаточно показывают, что он был не
столько философом, сколько гуманистом. Эти четыре книги напр
авлены против четырех книг "Утешения философией" Боэция,
а диалог составляет пятую книгу. Некто Антонио Глареа, испанец,
просил его объяснить ему затруднения относительно свободной
воли, столь мало познанной, несмотря на свою важность, а также
отчего зависят справедливость и несправедливость, наказание и
вознаграждение в этой и в будущей жизни. Лоренцо Балла
ответил ему, что надо находить утешение от неведения, которое у
нас общее со всеми людьми; подобно тому, как мы находим
утешение от того, что не имеем птичьих крыльев 109.
406. А н т они о. Я знаю, что вы можете дать мне, как второму
Дедалу, крылья, чтобы вылететь из темницы невежества и
вознестись в царство истины, это истинное отечество души. Книги,
которые я рассматривал, не удовлетворяют меня, не удовлетворяет
меня и славный Боэций, пользующийся всеобщим одобрением.
Не знаю, понимает ли даже он сам то, что говорит о божественном
разуме и о вечности, превосходящей время. Прошу
вас, выскажите свое мнение: как можно согласовать предведение
со свободой?
Лоренц о. Боюсь оскорбить многих, опровергая этого великого
человека. Впрочем, я предпочту страху внимательность к
просьбе друга, если только вы пообещаете мне... АН ТОни о. Что?
Лоренц о. Что когда вы у меня отобедаете, то не попросите у
меня ужина, т. е. я желал бы, чтобы вы были довольны решением
предложенного вами вопроса и не предлагали мне нового.
407. АН ТОни о. Я обещаю вам это. Затруднение состоит в
следующем: если Бог предвидел предательство Иуды, то оно было
неизбежно; невозможно было, чтобы он не был предателем. Но
нет обязательства в отношении к невозможному. Итак, он не
согрешил и не заслуживает наказания. А это разрушает справедливость
и религию, вместе со страхом Божиим.
Лоренц о. Бог предвидел грех, но он не принуждал к его совершению:
грех произволен.
АН ТОни о. Но эта произвольность была необходима, потому
что она предвиделась.
Лоренц о. Если мое знание прошедших и настоящих вещей не
делает их неизбежными, то и предведение мое не дает существов
ания будущим вещам.
408. АН ТОни о. Это сравнение ошибочно. Настоящее и прошедшее
уже не могут быть изменены, они уже необходимы; но
будущее, изменчивое само по себе, становится твердым и необходимым
через предведение. Вообразим, что какое-либо языческое
божество тщеславится знанием будущего. Я его спросил бы,
знает ли оно, какую ногу я переставлю вперед, и сделал бы противоположное
тому, что божество предсказало.
Лоренц о. Божество знает, что вы намерены сделать. АН ТОни о.
Каким образом оно может знать это, когда я намерен сделать
противоположное тому, что оно скажет,
а я предполагаю, что оно скажет то, что думает?
Лоренц о. Ваш вымысел ложен: божество не ответит вам, а
если ответит, то ваше уважение к нему побудит вас поспешно
исполнить то, что оно сказало: его предсказание будет для вас
приказанием. Но мы переменили вопрос. Речь идет не о том, что
Бог предскажет, а о том, что он предвидит. Итак, возвратимся к
предведению и будем отличать необходимость от достоверности.
Не невозможно то, что предвидимое не случится, но оно неизбежно
произойдет. Я могу стать солдатом или священником, но
этого не случится.
409. АН ТОни о. Вот здесь я вас останавливаю. Правило философов
требует, чтобы все возможное рассматривалось как существующее.
Но если бы сказанное вами было возможно, т. е. если
бы действительно произошло событие, отличное от того, которое
предвиделось, то Бог обманулся бы.
Лоренц о. Правила философов для меня не оракульские изречения.
А приводимое вами даже не точно. Два противоречащих
положения часто одинаково возможны; значит ли это, что они и
существовать могут оба совместно? Но для пояснения этого вообр
азим, что Секст Тарквиний, прибыв в Дельфы посоветоваться
с оракулом Аполлона, получил ответ: Exul inopsque cades irata
pulsus ab urbe "ш.
Молодой человек так будет жаловаться на это: я принес тебе,
о Аполлон, царский дар, а ты предсказываешь мне столь бедственную
участь? Аполлон ответит ему: твой дар мне приятен, и я
исполнил то, чего ты у меня просил; я сказал тебе то, что с тобой
случится. Я знаю будущее, но я не творю его. Иди, жалуйся на
Юпитера и на парок. Секст был бы смешон, если бы и после этого
стал жаловаться на Аполлона, не правда ли?
АН ТОни о. Он ответит: благодарю тебя, о святой Аполлон, что
ты открыл мне истину. Но откуда проистекает, что Юпитер так
жесток в отношении ко мне и приготовил столь тяжкую судьбу
мне, человеку безвинному и благочестивому почитателю богов?
Лоренц о. Ты безвинен? - спросит Аполлон. Знай же, что ты
будешь горд, что совершишь прелюбодеяние, что будешь предателем
отечества. Секст мог бы возразить: но ты причиной этого,
ты, о Аполлон, ты заставляешь меня сделать это своим предвидением.
А н т они о. Согласен, что он утратил бы здравый смысл, если
бы стал выражать подобные жалобы.
Лоренц о. Следовательно, и предатель Иуда точно так же
может жаловаться на божественное предведение. Вот решение
вашего вопроса.
410. АН ТОни о. Вы меня удовлетворили сверх моего ожидания
и сделали то, чего не сделал Боэций. Я буду благодарен вам за
это всю свою жизнь.
Л орен ц о. Но продолжим еще немного нашу маленькую историю.
Секст скажет: нет, Аполлон, я не хочу делать того, что ты
предсказываешь.
АН ТОни о. Как? - возразит бог. Значит, я обманщик? Повторяю
тебе еще раз: ты сделаешь то, что я только что предсказал
тебе.
Лоренц о. Секст, может быть, будет просить богов переменить
его судьбу, даровать ему лучшее сердце. АН ТОни о. Ему ответят:
Desine fata Deum flecti sperare precando"'.
Невозможно сделать, чтобы божественное предведение было
обманчиво. Что же скажет Секст? Не станет ли он сетовать на
богов? Не скажет ли он: как, разве я не свободен? разве не в моей
власти быть добродетельным?
Лоренц о. Может быть, Аполлон ответит ему: знай, мой несч
астный Секст, что боги делают каждого таким, каков он есть.
Юпитер создал волка хищным, зайца трусливым, осла глупым и
льва отважным. А тебе Юпитер дал злую и неисправимую душу;
ты будешь поступать согласно со своими прирожденными свой-
ствами, и Юпитер поступит с тобою так, как того будут заслужив
ать твои деяния, он поклялся в этом Стиксом.
411. Антонио. Признаюсь, мне кажется, что Аполлон, оправдыв
аясь, обвиняет Юпитера даже более Секста. И Секст ему ответит:
итак, Юпитер осуждает во мне свой собственный проступок,
один только он виновен в этом. Он мог создать меня совершенно
иным; но так как он создал меня таким, каков я есть, я
должен поступать согласно с его волей. За что же он меня наказыв
ает? Могу ли я противиться его воле?
Лоренц о. Признаюсь, я тоже задумываюсь над этим, как и вы.
Я вывел на сцену богов, Аполлона и Юпитера, чтобы показать
вам различие божественного предведения и провидения; и я
показал, что Аполлон, или предведение,
не уничтожает свободы; но я не могу разрешить вашего недоумения
относительно определений воли Юпитера, т. е. относительно
определений провидения.
Антонио. Вы извлекли меня из одной бездны, чтобы погрузить
в другую, более глубокую.
Лоренц о. Припомните наш уговор: я угостил вас обедом, а вы
еще просите, чтобы я угостил вас и ужином.
412. Антонио. Теперь я понимаю вашу хитрость: вы меня
провели, этот уговор недобросовестен.
Лоренц о. Что же вам угодно от меня? Я предложил вам хорошего
вина и мяса по своему небольшому достатку. Что же кас
ается нектара и амброзии, то просите их у богов; этой божественной
пищи у людей нет. Вникнем в то, что говорит святой Павел,
этот избранный сосуд, который был восхищен до третьего
неба и слышал там неизреченные глаголы. Он разъяснит вам все
это через сравнение с горшечником, через непостижимость путей
Божиих, через удивление перед глубиной божественной мудрости.
Однако надо заметить, что речь идет не о том, почему Бог
предвидит события,- это само собой разумеется, потому что так
действительно и будет. Но речь идет о том, почему Бог повелевает
именно это, почему он ожесточает одного и милует другого?
Мы не знаем оснований его в отношении к этому; но надо думать,
что это совершается очень хорошо, очень разумно, и отсюда мы
делаем вывод, что эти основания очень хороши. А так как Бог и
правосуден, то отсюда следует, что его определение и его
действия не нарушают нашей свободы. Некоторые подыскали для
этого какую-то причину: говорят, что мы созданы из поврежденной,
нечистой массы, из грязи. Но Адам и ангелы были созд
аны из серебра, из золота и тем не менее согрешили. Ожесточаются
иногда даже после возрождения. Итак, надо искать другую
причину зла, и я сомневаюсь, чтобы сами ангелы знали ее. Но они
не перестают блаженствовать и прославлять Бога. Боэций был
более внимателен к ответу философии, чем к ответу святого
Павла; это и отклонило его от прямого пути. Будем верить Иисусу
Христу, который есть добродетель и божественная премудрость; а
он учит нас, что Бог хочет спасения всем и не хочет смерти
грешника. Доверимся милосердию Божию и не будем
недостойны его из-за нашей суетности и греховности.
413. Этот диалог Баллы прекрасен, хотя в некоторых местах
можно было бы кое-что и возразить; но главный недостаток его
состоит в том, что Балла рубит узел и обвиняет
провидение под именем Юпитера, которого представляет
почти что виновником греха. Продолжим же еще немного эту
басенку. Секст, оставив Аполлона и Дельфы, отправляется к
Юпитеру в Додону. Он совершает здесь жертвоприношение и
затем так излагает свою жалобу: зачем, о великий бог, ты осудил
меня быть злым и несчастным? Перемени мою участь и мое
сердце или признай свою неправоту. Юпитер отвечает ему: если
ты откажешься от Рима, то парки соткут тебе другой жребий, ты
станешь тогда мудрым и счастливым.
Секст. Почему я должен отказаться от надежды на царский
венец? Разве я не могу быть хорошим царем?
Юпитер. Нет, Секст; я лучше знаю, что тебе нужно. Если ты
отправишься в Рим, ты погубишь себя. Секст не мог решиться
на подобную великую жертву, оставил храм и передал себя своей
судьбе. Теодор, великий жрец, присутствовавший во время разговор
а бога с Секстом, обратился к Юпитеру со следующими
словами: твоя мудрость, о великий владыка богов, достойна восхищения.
Ты убедил этого человека в его неправоте; он должен
теперь приписывать свое несчастье своей злой воле, он ничего не
может возразить против этого. Но поклоняющиеся тебе удивлены;
они хотели бы столько же прославлять твою доброту, как и
твое величие; ведь от тебя зависело даровать ему другую волю.
Юпитер. Отправься к дочери моей, Палладе, она покажет тебе,
что я должен был сделать.
414. Теодор совершает путешествие в Афины; ему приказыв
ают уснуть в храме богини. И вот ему приснилось, что он был
перенесен в неизвестную страну. Там он увидел дворец, невообр
азимо блистательный и огромной величины. Богиня Паллада
появилась у входа в лучах ослепительного величия:
Qualisque videri Coelicolis et quanta solet112.
Она коснулась лица Теодора оливковой ветвью, которую
держала в руке. И вот он стал способным переносить божественный
блеск дочери Юпитера и всего того, что она показывала ему.
Юпитер, который тебя любит, сказала она ему, поручил мне
наставить тебя. Ты видишь здесь дворец судеб, который я охраняю.
В нем есть изображения не только того, что происходит, но
и всего того, что может происходить. Юпитер созерцал его перед
началом существующего
мира, сравнивая все возможные миры и избирая
наилучший из всех. Он и впоследствии неоднократно посещал
эти места, чтоб
...Закладка в соц.сетях
