Жанр: Электронное издание
tom4
...кает из небытия, думает, что физическое зло,
т. е. всякого рода неудобства, происходит от
материи или, скорее, от ее движения, потому что
без движения материя была бы бесполезной. И надо
также, чтобы в движениях существовала противоположность;
иначе если бы все двигалось
совместно в одну сторону, то не было бы
разнообразия и рождения. Но движения, от которых
зависит рождение, производят также повреждения,
потому что от разнообразия движений возникает
столкновение тел, вследствие которого они часто
бывают разбиты и разрушены. Тем не менее, чтобы
сделать тела более твердыми, творец природы
распределил их в системы, из которых известные
нам системы состоят из светлых и темных шаров, и
устроил их так прекрасно и так приспособил их для
нашего понимания, дабы мы восхищались ими, так
что мы не можем представить себе ничего лучшего.
Но верхом творения было устройство животных,
дабы повсюду существовали создания, способные к
пониманию:
Ne regio foret ulla, suis animalibus orba 6.
Наш глубокомысленный автор думает, что воздух и даже
самый чистый эфир имеют своих обитателей, подобно
воде и земле. Если же существуют места, где нет животных,
то эти места необходимы для других населенных
мест. Так, например, горы, делающие поверхность нашего
шара неровной, а иногда пустынной и бесплодной, полезны
для образования рек и ветров; и у нас нет повода жалов
аться на пески и болота, потому что остается еще очень
много места для возделывания земли. Кроме того, не
должно воображать, будто все создано лишь для человека,
и автор убежден, что существуют не только чистые духи,
но и бессмертные живые существа, подобные этим духам,
т. е. существа, души которых соединены с эфирной и
неповрежденной материей. Но этого не бывает с
животными, у которых тела земные, составленные из
твердых и жидких частей, циркулирующих в них,
движение которых
прекращается с разрушением сосудов. Это заставляет автор
а думать, что обещанное Адаму бессмертие в случае,
если бы он повиновался, было действием не его природы,
а Божией благодати.
9. Для сохранения же животных, подверженных тлену,
необходимо было, чтобы они получали знаки, по которым
они могли бы узнавать о наступающей опасности и которые
возбуждали бы в них желание избегать этого. Вот почему
все, способное причинить величайший вред, должно
предварительно вызывать боль, которая заставляет животное
прилагать усилия к тому, чтобы устранить причину
этой неприятности, дабы этим устранить еще большее
зло. Страх смерти тоже служит устранению этого, ибо
если бы смерть не была столь отвратительной и разрушение
целостности не было столь болезненным, то животные
очень часто не заботились бы о том, чтобы избежать
гибели или повреждения частей своего тела, так что
самые крепкие из животных едва ли просуществовали бы
и один день.
Бог даровал животным также голод и жажду, чтобы заст
авить их питаться и сохраняться, восполняя этим то, что
ими израсходовано и незаметно растрачено. Эти желания
побуждают животных также к труду, чтобы приобрести
питание, соответствующее их строению и способное даров
ать им силу. Творцом вещей признано также необходимым,
чтобы животное часто служило пищей для другого,
что не делает его более несчастным, ибо смерть, причиняем
ая ему болезнями, обыкновенно бывает столько же
или даже более мучительной, как и насильственная
смерть. И эти животные, становящиеся добычей других,
не отличаясь предусмотрительностью и заботливостью о
будущем, наслаждаются не меньшим спокойствием, как
если бы жили вне опасности.
То же происходит с наводнениями, землетрясениями,
громовыми ударами и другими разрушительными
действиями, которых бессловесные животные не боятся,
да и люди обыкновенно не имеют повода страшиться,
потому что страдают от этого немногие.
10. Эти бедствия и другие, случающиеся реже, творец
природы вознаградил тысячей обычных непрерывных
удовольствий. Голод и жажда умножают удовольствие,
которое испытывают при вкушении пищи; умеренный
труд есть приятное упражнение сил животного, а сон есть
тоже приятное, совершенно противоположное состояние,
когда
силы восстанавливаются покоем. Но самое живое
удовольствие есть то, которое побуждает животных к
продолжению рода. Бог позаботился, чтобы роды не
исчезали, так как индивидуумы их не обладают
бессмертием на земле; для этого он вселил в животных
великую нежность к своим детенышам, пока они не в
состоянии бывают охранять самих себя.
От болезни и от удовольствий возникают страх, сильные
желания и другие страсти, обыкновенно полезные, хотя
случается, что они превращаются иногда и во зло. То
же надо сказать о ядах, эпидемических болезнях и о других
вредных вещах: они суть неизбежные последствия
хорошо продуманной системы. Что же касается неведения
и ошибок, то надо принять во внимание, что, без
сомнения, самые совершенные создания многого не знают
и знание обыкновенно соразмерно потребностям. Тем не
менее бывает, что необходимо стать жертвой
непредвиденных случайностей, и такие случаи
неизбежны. Часто бывает неизбежно ошибаться в своих
суждениях, потому что невозможно бывает подвергать их
строгому разбору. Эти неприятности неизбежны в
системе вещей. Часто бывает необходимо, чтобы вещи
были в определенном отношении похожи и чтобы их
можно было принимать одни за другие. Но неизбежные
ошибки не бывают ни самыми частыми, ни самыми
гибельными. Ошибки, причиняющие нам больше всего
зла, обыкновенно случаются по нашей же вине; поэтому
неблагоразумно считать их природным злом и из-за них
лишать себя жизни, так как ошибающиеся обыкновенно
увлекаются добровольным злом.
II. Из всего этого следует, что все бедствия, о которых
мы сказали, случайно следуют за благими причинами, и
на основании всего нам известного и неизвестного надо
полагать, что их нельзя было устранить без допущения
более крупных неприятностей. Для лучшего понимания
этого автор советует смотреть на мир как на огромный
дом. Надо, чтобы в этом доме были не только комнаты,
залы, галереи, сады, гроты, но и кухня, погреб, черный
двор, конюшня, помойная яма. Было бы некстати, чтобы
мир состоял из одних солнечных светил или чтобы земля
была создана из золота и алмазов и не была обитаема.
Если бы весь человек был глазом или ухом, то он не был
бы способен кормить себя. Если бы Бог создал человека
бесстрастным, то он создал бы его глупым; если бы Бог
захотел создать его не ошибающимся, то он должен был
бы лищить
его чувств или заставить его ощущать не органами, а иначе,
т. е. не создал бы его человеком. Наш ученый автор
упоминает при этом о повествовании, передаваемом Священной
историей и, по-видимому, даже языческой историей,
что дикие звери, ядовитые растения и другие вредные
для нас вещи вооружились против нас вследствие
греха. Но так как сам он рассуждает здесь на основании
начал разума, то не касается того, чему учит откровение.
Тем не менее он думает, что Адам был свободен от природного
зла только в силу божественной благодати и
союза с Богом (если бы оставался покорным) и что
Моисей точно обозначил не более семи следствий
первородного греха. Вот эти следствия.
1. Отнятие благодатного дара бессмертия.
2. Бесплодие земли, которая перестала быть плодородной
сама по себе и стала взращивать дурные или малополезные
травы.
3. Тяжкий труд, необходимый для пропитания.
4. Подчинение жены воле мужа.
5. Муки деторождения.
6. Вражда между человеком и змеем.
7. Изгнание человека из прекрасного места, где Бог поселил
его.
Тем не менее автор думает, что многие наши бедствия
возникают из необходимости материи, преимущественно
же вследствие отнятия благодати. Кроме того, ему кажется,
что бессмертие было бы нам после изгнания в тягость
и, может быть, скорее для нашего блага, чем для наказания,
древо жизни стало для нас недоступно. То в одном,
то в другом месте можно было бы кое-что заметить
против этого автора, но в сущности его рассуждения о
начале зла исполнены прекрасных и серьезных мыслей,
которыми можно воспользоваться.
Теперь надо перейти к предмету спора между ним и
мною, т. е. к объяснению сущности свободы.
12. Ученый автор сочинения о начале зла, предполагая
объяснить моральное зло в пятой главе, составляющей половину
всей книги, думает, что моральное зло совершенно
отлично от физического зла, которое состоит в
неизбежном несовершенстве творений. Ибо, как мы
сейчас увидим, ему кажется, что моральное зло
проистекает скорее из того, что он называет
совершенством, и из того, что, согласно его мнению,
творение имеет наравне с творцом, т. е. из возможности
выбирать без всякого мотива и без
всякой конечной или побудительной цели. В высшей степени
парадоксально его мнение, будто величайшее несовершенство,
т. е. грех, проистекает из самого совершенств
а; но не менее странно его признание меньшей разумности
в творениях мира за совершенство, что составляет их
привилегию по отношению к разуму. В сущности это
значит не показывать источники морального зла, а выр
ажать желание, чтобы не было никакого зла. Ибо если
бы воля определялась таким образом, что ни в
избирающем лице, ни в избираемом предмете не было бы
ничего, что могло бы привести к избранию, тогда не было
бы никакой причины для этого избрания; и так как
моральное зло состоит в дурном выборе, то это значит
признать, что моральное зло не имеет совершенно
никакого источника. Таким образом, по правилам
хорошей метафизики следовало бы, что в природе нет
морального зла; равным образом на том же основании не
было бы и морального добра, и вся моральность была бы
разрушена. Но надо послушать нашего искусного автора,
у которого утонченность созерцаний, принимаемых
знаменитыми схоластиками, и украшения, данные этим созерц
аниям его собственным умом и красноречием, скрадыв
ают большие несообразности, существующие в них. Устан
авливая сущность вопроса, он делит авторов на два лагеря:
одни, говорит он, довольствуются утверждением, что
свобода воли изъята из внешнего принуждения, а другие
доказывают, что она изъята и из внутренней необходимости.
Но это разъяснение недостаточно, по крайней мере
пока он не отличит абсолютную необходимость, противореч
ащую нравственности, от гипотетической, моральной
необходимости, как это я объяснял во многих местах.
13. В первом разделе этой главы делается попытка пок
азать природу избрания. Автор прежде всего излагает
мнение тех, кто думает, что воля следует за суждениями
разума или расположениями, предваряющими желание определиться
в принятую сторону. Но он смешивает этих авторов
с теми, кто утверждает, что воля склоняется к решению
по абсолютной необходимости, и думает, что волящ
ая личность не имеет никакой власти над своими желаниями,
т. е. он смешивает томистов со спинозистами. Он
пользуется признаниями и досадными заявлениями г-на
Гоббса и ему подобных, чтобы обвинить и их, бесконечно
далеких от таких воззрений и тщательно заботившихся о
том, чтобы опровергать их. Он порицает их за
то, что они думали, подобно г-ну Гоббсу и всем
философам (за исключением некоторых ученых,
запутавшихся в своих тонкостях), что воля движима лишь
представлением о добре и зле; по этому поводу он
обвиняет их в том, что они отвергают случайность и
связывают все абсолютной необходимостью. Все это
очень поспешные выводы; тем не менее он добавляет,
что, собственно говоря, злой воли не бывает, ибо все, что
о ней можно сказать, состоит лишь. в зле, к которому она
может подать повод; но это, говорит он, не согласно с
общим пониманием; люди пори-. цают злых не потому,
что они причиняют вред, а потому, что они вредят без
необходимости. Таким образом, он утверждает, что злые
суть лишь несчастные, а вовсе не виновные; что нет
различия между злом физическим и злом моральным, ибо
сам по себе человек не бывает подлинной причиной действия,
которого не может избежать; что злодеи должны быть
порицаемы и притесняемы не потому, что они
заслуживают этого, а потому, что это может отвратить
людей от зла, и что негодуют на вора, но не на больного
только потому, что упреки и угрозы могут исправить
первого и не могут исцелить второго; что наказания, по
его учению, имеют в виду только предотвратить будущее
зло, без чего простого размышления об уже совершенном
зле было бы достаточно, чтобы воздержаться от
наказания; и что даже признательность имеет
единственной целью получить новые благодеяния, без
чего простое размышление об уже совершенном
благодеянии не представляло бы достаточного основания
для нее. Наконец, автор думает, что если бы это учение,
выводящее решения воли из представлений о добре и зле,
было истинным, то надо было бы отчаяться в
человеческом счастье, потому что оно не было бы в нашей
власти и зависело бы от вещей, находящихся вне нас. Но
поскольку нельзя надеяться, чтобы внешние предметы
регулировались сообразно с нашими желаниями, то у нас
всегда недоставало бы чего-либо, а иного было бы
слишком много. Все следствия, по его мнению, остаются
в силе и против тех, кто думает, что воля определяется на
основании последнего суждения разума; это мнение он
признает лишающим волю ее прав и делающим душу
совершенно пассивной. С подобным же осуждением он
относится и ко многим другим почтенным и уважаемым
авторам, которых он помещает здесь в один ряд с г-ном
Гоббсом и Спинозой и с некоторыми другими
неодобряемыми авторами, учение
которых было признано отвратительным и несносным.
Что касается меня. то я и не обязываю волю всегда следов
ать за суждением разума, потому что я отличаю это суждение
от мотивов, проистекающих от незаметных восприятий
и склонностей. Но я утверждаю, что воля всегда
следует за наиболее сильным представлением о добре или
зле, ясным или смутным, вытекающим из оснований, страстей
и склонностей, хотя могут также существовать мотивы,
задерживающие его суждение. Но воля всегда действует
согласно с мотивами.
14. Мне надо ответить на эти возражения против моего
мнения, прежде чем я перейду к разъяснению учения автор
а. Первоначальный источник презрительного отношения
к противникам возникает из того, что смешивают
необходимое следствие по абсолютной необходимости,
противоположное которому содержало бы противоречие,
со следствием, основывающимся лишь на истинах
сообразности, но осуществляющихся, т. е. смешивают то,
что зависит от начала противоречия, делающего истины
необходимыми и неопровержимыми, с тем, что зависит от
начала достаточного основания, которое действительно и
в отношении случайных истин. Я уже указывал на это
положение, важнейшее в философии, говоря, что
существует два великих начала, а именно начало
тождества или противоречия, утверждающее, что из
двух противоположных предложений одно есть истинное,
а другое ложное, и начало достаточного основания,
утверждающее, что предложение не является истинным,
когда при имеющихся сведениях, необходимых для его
понимания, нельзя усмотреть его основания. И то и другое
начало действительны не только в отношении
необходимых истин, но и в отношении случайных, и даже
необходимо, чтобы не имеющее достаточного основания
не существовало; ибо можно в некотором смысле сказать,
что оба этих начала входят в определение истинного и
ложного. Но когда при анализе предложенной истины
увидят, что она зависит от необходимых истин, так что
противоположное ей мнение содержало бы противоречие,
тогда можно сказать, что она абсолютно необходима.
Когда же, подвергая ее возможному анализу, никак нельзя
прийти к подобным элементам в отношении данной
истины, то надо сказать, что она случайна и возникает из
преобладающего основания, которое склоняет нас, не
принуждая. Теперь, после того как
мною установлено это положение, ясно, почему я вместе
со многими знаменитыми философами и теологами мог
говорить, что мыслящая субстанция побуждается к своему
решению преобладающим представлением о добре и зле,
и побуждается достоверно и непогрешимо, но не
необходимо, т. е. посредством склоняющего основания без
принуждения. Вот почему будущие случайные события,
предвиденные и сами и по своим основаниям, остаются
случайными, и Бог своей мудростью и своей благостью
непогрешимо был побужден создать мир силой своего
могущества и даровать ему возможно наилучшую форму;
но Бог не был побужден необходимо, и все совершилось
без всякого умаления его свободы, совершенной и суверенной.
Без этого установленного мною положения я не
знаю, легко ли было бы распутать гордиев узел случайности
и свободы.
15. Это объяснение опровергает все возражения
нашего умного противника. Во-первых, очевидно, что
случайность сосуществует со свободой; во-вторых, дурные
желания плохи не только потому, что они вредят, но и
потому, что они бывают источником вредных вещей, или
физических зол; злой дух внутри сферы своей
деятельности то же, что злое начало манихеев в
универсуме. Автор также замечает (гл. 4, разд. 4, 8), что
божественная мудрость обыкновенно воспрещает
действия, причиняющие неприятности, т. е. физические
страдания. Я согласен, что тот, кто причиняет зло по
необходимости, не бывает виновен; но нет ни одного
законодателя и ни одного правоведа, который понимал бы
под этой необходимостью силу оснований добра и зла, истинного
или кажущегося, склоняющих человека к совершению
дурных поступков; иначе тот, кто похищал бы большую
сумму денег или убивал бы могущественного человек
а, чтобы достигнуть высшего поста, был бы менее наказуем,
чем тот, кто похищал бы несколько копеек на кружку
пива или убивал бы собаку соседа ради шутки, так как эти
последние подпадают меньшему искушению. Совершенно
иначе поступают во всех принятых в мире юридических
учреждениях, и, чем сильнее искушение ко греху, тем
больше оно нуждается в необходимости пресечения страхом
большего наказания. Кроме того, чем больше находят
сообразительности в планах злодея и чем больше видят обдум
анности в злодеянии, тем большим преступником и
тем более наказуемым его признают. Поэтому тонко
продуманная ложь отягчает преступление
и называется своекорыстным обманом (stellionat), и лжец
признается обманщиком, когда тонко рассчитанной
ложью превращает самые основы нашей безопасности в
клочки бумаги. Но бывают более снисходительными к
сильной страсти, потому что она приближается к
безумию. Вот почему римляне подвергли самому тяжкому
наказанию жрецов бога Аписа, которые невинную девицу,
принадлежавшую к знатному роду, отдали одному
всаднику, безумно влюбленному в нее, заманив ее к
своему богу; но ограничились только изгнанием
влюбленного. Но когда кто-либо совершает дурные
поступки без видимого основания и без видимой
страстности, то судья склонен признать его глупым, в
особенности если он часто совершает подобные
несообразности. То, что может уменьшать наказание,
меньше всего указывает на действительную основу злости
и виновности. Вот до какой степени мои противники отдаляются
от судебной практики и общественного мнения.
16. В-третьих, различие между злом физическим и
злом моральным будет существовать всегда, хотя между
ними есть то общее, что они оба имеют свои основания и
свои причины. Для чего надо измышлять новые затруднения
относительно возникновения морального зла, коль
скоро принцип, решающий затруднения в вопросе о возникновении
естественных страданий, может объяснять также
причины возникновения и добровольного зла? Иными
словами, достаточно было показать, что нельзя было лишить
человека возможности заблуждаться без изменения
устройства наилучшей из систем или без совершения
чудес по любому случаю. Верно, что грех составляет значительную
часть человеческих бедствий, и даже наибольшую;
но это нисколько не препятствует признавать людей
злыми и достойными наказания; иначе пришлось бы утвержд
ать, что произвольные грехи невозрожденных людей
простительны, так как возникают из начала наших бедствий,
т. е. первородного греха.
В-четвертых, утверждать, что душа остается пассивной и
человек не бывает действительной причиной греха, когда
он склоняется к произвольным действиям какими-либо
предметами, как автор утверждает во многих местах (и
преимущественно в гл. 5, разд. 1, подразд.З, 18),- это
значит подыскивать к словам новые понятия. Когда древние
говорили о том, что е,?, ????7 , или когда мы говорим
о том, что зависит от нас, от самопроизвольности, от внутреннего
начала наших действий, мы не исключаем
представления внешних вещей, ибо эти представления
тоже находятся в нашей душе; они составляют часть
видоизменений того деятельного начала, которое существует
в нас. Нет актера, способного действовать без
предрасположенности к тому, чего требует действие; а
основания и склонности, извлекаемые из добра или зла,
становятся расположениями, в силу которых душа может
определяться в одну из многих сторон. Думают, что
только воля деятельна и властна, и ее обыкновенно
представляют восседающей на троне царицей, у которой
разум бывают государственным министром, а страсти -
придворными или фрейлинами, чье влияние часто
оказывается сильнее советов министра. Думают, что
разум говорит только по приказанию этой царицы, что она
может то склоняться на сторону советов министра, то
быть под влиянием приближенных, или же отвергает и
министра, и приближенных, заставляя их молчать или
говорить, и дает или не дает им аудиенцию, как ей забл
агорассудится. Но это есть олицетворение или измышление,
плохо продуманное. Если бы воля должна была обсужд
ать или принимать во внимание основания и
склонности, представленные ей разумом или чувством, то
ей понадобился бы другой разум, в ней самой, для
обсуждения того, что ей представляют. Истина же состоит
в том, что душа, или мыслящая субстанция, понимает
основания и ощущает склонности и определяется
вследствие преобладающих представлений, которые видоизменяют
ее активную силу для частного действия. У
меня нет необходимости пользоваться здесь моей системой
предустановленной гармонии которая представляет
нашу независимость в полном блеске и которая
освобождает нас от физического влияния вещей.
Сказанного мною достаточно, чтобы ответить на возражения.
И наш автор, хотя он согласно со всеми допускает это
физическое влияние вещей на нас, тем не менее очень разумно
замечает, что тела, или предметы ощущений, не
дают нам ни идей, ни тем более активной силы души и
служат лишь к раскрытию того, что находится в нас,
почти так же, как г-н Декарт думал, что душа, не сообщая
телу силы, дает ему по крайней мере направление. Вот
средина между одной и другой стороной, между
физическим влиянием и предустановленной гармонией.
17. В-пятых, возражают, что из моего учения будто бы
следует, что грех должен быть порицаем и наказуем не потому,
что он этого заслуживает, но потому, что порицания
и наказания удерживают от него в другой раз, между
тем как люди требуют чего-то большего, т. е. удовлетворения
за преступления, хотя бы оно и не возмещало ущерба
и не служило примером. Это совершенно то же, как люди
справедливо требуют, чтобы благодарность вытекала из
действительной признательности за оказанное благодеяние,
а не из своекорыстных видов на новые благодеяния.
Это возражение содержит прекрасные и добропорядочные
рассуждения, но они совершенно не касаются меня. Мы
требуем, чтобы люди были добродетельными, признательными,
справедливыми не только ради интереса, ради надежды
или из-за страха, но и ради удовольствия, которое
должно находить в добрых поступках, иначе нельзя достигнуть
той степени добродетели, к достижению которой
надо стремиться. Именно это и подразумевают, когда
говорят, что надо любить справедливость и добродетель
ради них самих; это и я объяснил, когда показывал
основания для бескорыстной любви незадолго до
возникновения споров, наделавших столько шуму. Мы
признаем также, что злоба становится более сильной,
когда она переходит в удовольствие, как, например, когда
разбойник с большой дороги, убивая людей из-за их
сопротивления или из боязни мщения, наконец
ожесточается и предается удовольствию убивать и даже
подвергать их предварительному мучению. Эта степень
злобы признается дьявольской, хотя человек, достигший
ее, находит в этой гнусной страсти сильнейшее основание
для человекоубийства, чего он еще не имел, когда убивал
только в надежде на что-то или из страха. Я заметил
также, отвечая на возражения г-на Бейля, что согласно с
учением славного г-на Кон-ринга правосудие, прибегающее,
так сказать, к целебным наказаниям, т. е. к исправлению
преступника, или по крайней мере к назиданию
других посредством примера, может быть принято теми,
кто уничтожает свободу, изъятую из необходимости, но
что подлинное карающее правосудие, которое выступает
за целебные цели, предполагает уже нечто большее, т. е.
разумность и свободу предающегося греху; потому что
гармония вещей требует удовлетворения, зла страдания,
которое давало бы духу возможность почувствовать
заблуждение после зла добровольного поступка, на
который дух изъявил свое согласие. Так и г-н Гоббс, не
признававший свободы, отвергал карающее правосудие,
как это делают социниане, опровергаемые нашими
докторами, хотя последние обыкновенно
со своей стороны доводят до крайности понятие свободы.
18. Наконец, в-шестых, возражают, что люди не могли
бы надеяться на достижение блаженства, если бы воля побужд
алась только представлениями о добре и зле. Но это
возражение кажется мне ничтожнейшим из ничтожных, и
я думаю, что трудно определить, какой оттенок ему
придавали. И основания в подтверждение его приводятся
самые странные, а именно: будто наше счастье зависит от
внешних вещей, коль скоро оно на самом деле будет обусловлив
аться представлениями о добре и зле. Говорят, что
тогда оно не будет в нашей власти, ибо мы не имеем основ
аний надеяться, что внешние вещи будут согласовываться
с нашими удовольствиями. Но этот довод не выдержив
ает критики во всех отношениях. Он не обладает последов
ательностью, хотя с заключением его можно согл
ашаться: но этот довод может быть обращен против
автора. Начнем же с этого обращения, которое легко сдел
ать. Ибо были бы люди более счастли
...Закладка в соц.сетях
