Жанр: Электронное издание
tom4
...той математики,
где все совершается согласно порядку и где дается нам средство
объяснять эти предметы при помощи точного рассуждения, вводящего
нас, так сказать, в созерцание идей Бога. Можно предположить
последовательность или ряды чисел, по-видимому совершенно
неправильных, где числа самым различным образом то
возрастают, то уменьшаются без всякого видимого порядка; и
тем не менее тот, кто владеет ключом к этим числам и кто знает
происхождение и строение этой последовательности, тот может
указать на правило, которое, будучи верно понято, покажет, что
ряд совершенно правилен и обладает прекрасными свойствами.
Еще яснее это можно видеть в линиях. Линия может простираться
вперед и назад, в высоту и глубину, загибаться вовне и вовнутрь,
переламываться и подвергаться другим искривлениям такого
рода, что невозможно увидеть никакой правильности и ник
акого основания, в особенности если смотреть на часть линии; и
тем не менее в этом может обнаружиться равномерность и
стройность; и геометр может найти основание и соразмерность
во всех этих кажущихся неправильностях. Подобным образом
необходимо судить и об уродах-чудовищах и о других мнимых
недостатках в универсуме.
243. Именно в этом смысле можно привести прекрасные слов
а св. Бернарда (Ер. 276. ad Eugen. Ill): "Ordinatissirnum est, minus
interdum ordinate fieri aliquid"3 - в величайшем порядке иногда
проявляется незначительный беспорядок; и можно даже сказать,
что этот маленький беспорядок только кажется беспорядком при
созерцании общего; и даже не должен казаться беспорядком,
если сопоставить его со счастьем тех, которые следуют путем
порядка.
244. Говоря об уродах-чудовищах, я имею в виду в то же
время множество других кажущихся недостатков. Мы знаем
только поверхность нашей земли и проникаем в ее недра не
глубже нескольких сот туазов. То, что мы находим при этом в
земле, представляется нам действием каких-то огромных переворотов.
Кажется, что земной шар находился некогда в огне, а
скалы, которые лежат под пластами земли,- это шлаки, оставшиеся
после огромной плавки. В их составе находят продукты
металлов и минералов, очень похожие на те, которые выходят из
наших
плавильных печей; и все море представляется в некотором роде
oleum per deliquium4, как образуется адское масло (huyie de Tartre)
во влажном месте. Ибо когда поверхность земли после страшного
пожара охладилась, тогда испарившаяся от огня влага снова пала
на землю, омыла ее поверхность, растворила и впитала в себя
твердые части соли, которая оставалась в пепле, и таким образом
заполнила огромную пустоту на поверхности нашего земного
шара, образовав океан с его соленой водой.
245. Следует полагать также, что не только огонь, но и земля
и вода совершили не меньшие перевороты. Может быть, корка,
сохранившаяся после охлаждения, под которой были огромные
пещеры, обрушилась и мы живем только на ее развалинах, как
вместе с другими справедливо замечает г-н Томас Вернет, капелл
ан покойного короля Великобритании. Многие потопы и наводнения
оставили осадки, следы и остатки которых показывают,
что море было в тех местах, которые в настоящее время весьма
удалены от него. Но наконец перевороты прекратились, и земля
приняла видимую нами форму. Моисей упоминает об этих
великих переворотах в нескольких словах. Так, отделение света
от тьмы указывает у него на расплавление, произведенное огнем,
а отделение воды от суши указывает на действия наводнения. Но
кто не видит, что эти беспорядки привели вещи к нынешнему
состоянию, что мы обязаны им нашими богатствами и удобствами
и что только благодаря им эта земля стала пригодна для возделыв
ания нашими усилиями? Беспорядки превратились в порядок.
Беспорядки же, действительные или кажущиеся, обнаружив
аются и в пятнах на солнце, и в кометах; но мы не знаем, какую
пользу они приносят и чем они вызываются. Было время, когда
планеты считали блуждающими звездами, теперь же их движения
признают правильными; может быть, то же совершается и с
кометами, но это узнают наши потомки.
246. К беспорядкам нельзя причислять неравенство условий
жизни, и г-н Жакло с полным правом спрашивал людей, желающих,
чтобы все было совершенно одинаково: почему скалы не
увенчаны листьями и цветами и почему муравьи - не павлины?
Если бы равенству надлежало существовать повсюду, то бедняк
подавал бы жалобу на богача, а слуга на господина. Нет необходимости,
чтобы все музыкальные трубки органа были одинаковыми.
Г-н Бейль скажет, что существует различие между лишенностью
блага и беспорядком; и не одно и то же беспорядок в
неодушевленных вещах, т. е. чисто метафизический, и беспорядок
в разумных созданиях, состоящий в преступлениях и страданиях.
Г-н Бейль имеет основание различать все это, а мы имеем
основание все это соединять. Бог не оставляет без попечения и
того, что не наделено жизнью; такие вещи бесчувственны, но Бог
чувствует за них; он заботится и о животных; они совсем лишены
разума, но разум имеет за них Бог. Бог упрекал бы себя в
малейшем действительном недостатке, существующем в универсуме,
если бы даже никто его не замечал.
247. Кажется, г-н Бейль не приемлет только того, чтобы беспорядки,
возможные в неодушевленных вещах, были приравнены
к беспорядкам, нарушающим мир и счастье разумных созданий,
и чтобы допущение порока основывалось частично на жел
ании избежать нарушения законов движения. По его мнению,
отсюда следовало бы сделать вывод (см. его опубликованный
посмертно ответ Жакло, с. 183), будто Бог сотворил мир только
для доказательства своего бесконечного знания архитектуры и
механики, причем его свойства доброты и любви к добродетели
не принимали никакого участия в совершении этого великого
дела. Этот Бог гордился бы только знанием; он скорее согласился
бы допустить гибель всего человеческого рода, нежели
более быстрое или более замедленное движение некоторых
атомов, чем того требуют всеобщие законы. Г-н Бейль не сдел
ал бы этого возражения, если бы был знаком с предложенной
мною системой всеобщей гармонии, согласно которой действующие
причины и конечные причины параллельны друг другу.
Поэтому Бог есть не только наилучший монарх, но и величайший
архитектор; и материя распределена так, что законы движения
служат наилучшему управлению духами; а отсюда следует, что
Бог достигает возможно большего блага, принимая во внимание
метафизическое, физическое и моральное благо, вместе взятые.
248. Но, скажет г-н Бейль, Бог незначительным чудом мог бы
предотвратить множество бедствий; почему же он не сотворит
его? Он дарует столь много чрезвычайной помощи падшим людям,
между тем небольшая помощь подобного рода, дарованная
Еве, помешала бы ее падению и сделала бы искушение змея недейственным.
Мы отвергли возражения подобного рода тем общим
ответом, что Бог не должен был избрать другой универсум,
потому что
избрал наилучший, и совершает только те чудеса, которые в. нем
необходимы. Г-ну Бейлю же я отвечал, что чудеса нарушают естественный
порядок универсума. Он возразил, что это заблуждение,
что, например, чудо на свадьбе в Кане не произвело в воздухе
комнаты другой перемены, кроме той, что вместо частиц
воды воздух напитался частицами вина. Но необходимо же принять
во внимание, что наилучший замысел вещей, будучи один
раз избранным, не мог уже быть отменен.
249. Что касается чудес (о чем я сказал уже несколько выше),
то, может быть, они не все одного и того же рода; по-видимому,
существует много чудес, совершаемых Богом при помощи невидимых
субстанций, таких, как ангелы, как это принимает и д. о.
Мальбранш; и эти ангелы, или эти субстанции, действуют по
обычным законам своей природы, будучи наделены более тонкими
и сильными телами, нежели те, которые мы можем ощутить.
Подобные чудеса имеют только относительное значение, т.
е. в отношении к нам, как и наши действия могли бы представляться
чудесами животным, если бы они были способны размышлять
о них. Превращение воды в вино могло быть чудом
подобного рода. Но творение, воплощение и некоторые другие
действия Бога превышают силу созданий и суть действительные
чудеса, или, лучше, таинства. Однако если бы чудо превращения
воды в вино в Кане было чудом первого порядка, то Бог нарушил
бы тем самым все течение природы по причине общей связи тел,
или же он должен был бы чудесным образом нарушить эту связь
и заставить действовать тела, не имевшие отношения к чуду, как
если бы не было совершено никакого чуда; а по совершению
чуда он должен был бы привести все и в телах, имевших к нему
отношение, в то состояние, которое было достижимо для них и
без чуда; только после этого все возвратилось бы к своему
первоначальному течению. Таким образом, это чудо потребовало
бы больше, чем представляется.
250. В отношении физического зла созданий, т. е. их страданий,
г-н Бейль решительно восстает против тех, кто старается
оправдать действия Бога в этом отношении частными причинами.
Здесь я не касаюсь страданий животных; я вижу, что г-н
Бейль останавливается преимущественно на страданиях людей,
может быть полагая, что животные не обладают ощущениями.
Многие картезианцы именно на основании ложного довода относительно
страданий
животных старались доказать, будто они суть только машины,
quoniam sub Deo justo nemo innocens miser est5 поскольку невозможно,
чтобы невинный был несчастным у такого правителя,
как Бог. Этот принцип верен, но я не думаю, чтобы из него можно
было сделать вывод, что животные не обладают ощущениями:
я думаю, что, собственно говоря, восприятие само по себе
недостаточно, чтобы причинить страдание, коль скоро оно не
сопровождается размышлением. То же самое происходит и со
счастьем. Без размышлений нет счастья:
О fortunatos nimium, sua qui bona norint!6
Нельзя на разумных основаниях сомневаться в существов
ании страданий у животных, но, по-видимому, их удовольствия
и страдания не столь живы, как у человека; ибо, не
предаваясь размышлениям, они не бывают восприимчивыми ни к
печали, сопровождающей страдание, ни к радости, сопутствующей
удовольствию. И люди иногда бывают в состоянии,
приближающем их к состоянию животных, когда они действуют
почти инстинктивно и под влиянием одних только чувственных
впечатлений. А в этом состоянии их удовольствия и страдания
сильно уменьшаются.
251. Но оставим животных и возвратимся к разумным созданиям.
Только в отношении последних господин Бейль решает
вопрос: существует ли в мире больше физического зла, чем физического
блага? ("Ответ на вопросы провинциала", гл. 75, т. 2).
Чтобы правильно решить его, надо выяснить, в чем состоят это
благо и это зло. Мы согласны с тем, что физическое зло есть не
что иное, как неприятность, а под ней я понимаю страдание, печ
аль и всякое другое неудовольствие. Но состоит ли физическое
благо единственно в удовольствии? Кажется, господин Бейль
придерживается этого мнения; я же думаю, что оно состоит также
и в среднем состоянии, таком, как здоровье. Когда не испытыв
ают болезни, чувствуют себя достаточно хорошо, когда не
совершают глупостей, достигают уже некоторой степени мудрости.
Sapientia prima est,
Stultitia caruisse 7
Точно так же люди бывают достойны похвалы, когда по
справедливости не заслуживают порицания.
302
Si non culpabor, sat mihi laudis erit8.
С этой точки зрения все ощущения, не причиняющие нам неудовольствия,
всякое напряжение наших сил, которое нас не
беспокоит и прекращение которого нам неприятно, являются
физическим благом, хотя бы они не доставляли нам никакого
удовольствия; потому что лишение их уже есть физическое зло.
Поэтому мы замечаем благо здоровья и другие подобные блага
только тогда, когда лишаемся их. С этой же точки зрения я осмелив
аюсь утверждать, что даже в этой жизни благо превышает
зло, что наши удобства превышают неудобства и что господин
Декарт был прав, когда писал (т. 1, письмо 9), что естественный
разум учит нас, что в этой жизни мы находим больше благ, чем
зла.
252. Необходимо добавить, что очень частые и очень большие
удовольствия были бы весьма великим злом. Поэтому Гиппократ
сравнивал их с эпилепсией, а Сциоппий, без сомнения, только
делал вид, что завидует воробьям, чтобы в своем научном, но
более чем шутливом сочинении остроумно пошутить над ними.
Мясные блюда с сильными приправами вредны для здоровья и
притупляют развитое ощущение; и вообще телесные
удовольствия сопровождаются в некотором роде ослаблением
духа, хотя для одних людей они более безвредны, чем для других.
253. Тем не менее, чтобы доказать, что зло превосходит благо,
цитируют г-на де Ламот Левайе (письмо 134), который не хотел
бы снова появиться на свет, если бы он должен был играть ту
самую роль, какую ему предназначило провидение. Но я уже
заметил, что, по моему мнению, можно было бы принять предложение
того, кто мог бы вновь связать нить парки, если бы
только нам была дана новая роль, даже если бы эта роль не была
лучше первой. Таким образом, из сказанного г-ном де Ламот
Левайе вовсе не следует, что он не хотел бы роли, уже однажды
им сыгранной, если бы она была новой; а г-н Бейль, повидимому,
понимает его именно так.
254. Духовные удовольствия суть самые чистые и в наибольшей
степени способны продлить радость. Кардано, будучи
уже стариком, настолько был доволен своим состоянием, что
клятвенно доказывал свое нежелание переменить его на состояние
юноши, самого богатого, но невежественного. И г-н де Ламот
Левайе упоминает об этом,
но выражая несогласия. Знание, по-видимому, обладает прелестью,
непонятной тем, кто его не вкусил. Я имею в виду не простое
знание фактов, без знания оснований, а знание, подобное
знанию Кардано, который действительно был великим человеком
при всех своих недостатках; и если бы у него их не было, то он не
имел бы себе равных:
Felix, qui potuit rerum cognoscere causas.
Illc metus omnes ct inexorabile fatum Subjecit
pedibus9.
Дело немаловажное - быть благодарным Богу и довольным
вселенной, не страшиться того, что нам предопределено, и не
жаловаться на то, что случается с нами. Знание истинных основ
аний дает нам такое преимущество, которое является совершенно
иным, чем то, какое могла дать стоикам и эпикурейцам их
философия. Между моралью истинной и стоической существует
такое же различие, какое существует между радостью и терпением;
потому что стоическое спокойствие было основано только на
необходимости. Наше же должно быть основано на совершенстве,
на красоте вещей, на нашем собственном счастье.
255. Что же сказать о телесных страданиях? Не бывают ли
они настолько острыми, что нарушают это спокойствие мудреца?
Аристотель соглашается с этим; стоики же и даже эпикурейцы
были другого мнения. Господин Декарт возобновил спор этих
философов; он говорит в упомянутом выше письме, что "даже в
самых печальных обстоятельствах и при самой тяжкой скорби
можно всегда оставаться довольным, если только уметь пользов
аться разумом". Господин Бейль отвечает на это ("Ответ на вопросы
провинциала", т. 3, гл. 157, с. 991), что это значит ничего
не сказать, или значит указать на лекарство, приготовление
которого никому не известно. Я же не считаю это невозможным
и думаю, что люди могут достигнуть этого посредством размышления
и упражнения. Ибо, не говоря об истинных мучениках
и о людях, получавших чрезвычайную помощь свыше, существуют
ложные мученики, лишь подражавшие им; и тот испанский
раб, который убил правителя Карфагена из мести за своего господин
а и который даже среди величайших мучений радовался
этому, может пристыдить философов. Почему нельзя идти так
далеко, как зашел он? О преимуществах, равно как и о несовершенств
ах, можно сказать:
Cuivis potest accidere, quod cuiquam potest 10.
256. Даже и в настоящее время целые народы, такие, как гуроны,
ирокезы, галибы и другие американские племена, дают нам
в этом отношении хороший урок; нельзя без удивления читать, с
какой неустрашимостью и почти бесчувственностью они
относятся к своим врагам, которые поджаривают их на медленном
огне и едят по частям. Если бы эти люди к преимуществам
своего тела и духа могли присоединить наши познания, то они
превосходили бы нас во всех отношениях.
Extat ut in mediis turns aprica casis 11.
По сравнению с нами они были бы то же, что исполин в отношении
к карлику или гора в отношении к холму.
Quantus Eryx, et quantus Athos, gaudetque nivali Vertice se
attolens pater Apenninus ad auras 12.
257. Всю эту удивительную силу тела и духа, вызванную у
этих дикарей исключительным чувством чести, мы могли бы
приобрести благодаря воспитанию, достаточно смягченному
умерщвлению плоти, постоянной радости, основанной на разуме,
многократному упражнению в сохранении присутствия духа
среди рассеивающих и смущающих впечатлений. Нечто подобное
рассказывают о древних ассассинах, о подданных и учениках
старого или, лучше, властного Монтаня. Подобная школа (но
только для лучшей цели) была бы пригодна для наших миссионеров,
если бы они пожелали проникнуть в Японию. Древние индийские
гимнософисты13 может быть, приближались к этому; и
тот Калан, который явил Александру Великому зрелище самосожжения,
без сомнения, был воодушевлен великими примерами
своих учителей и упражнялся в перенесении тяжких страданий,
чтобы привыкнуть к боли. Жены тех же индийцев, которые и
теперь еще подвергают себя самосожжению вместе с телами своих
мужей, по-видимому, до сих пор сохраняют остатки мужества
этих древних философов своей страны. Однако нельзя ожидать,
чтобы вскоре могла быть основана религиозная община, задавш
аяся целью довести человека до этой высшей степени совершенств
а: подобного рода люди слишком возвышались бы над
другими и обладали бы слишком страшными силами. Так как
редко случается попадать в крайние положения, когда есть необходимость
в великой силе духа, то и не заботятся о ее приобретении ценой
наших обыкновенных удобств, хотя этим выиграли бы несравненно
больше, чем потеряли.
258. Но именно уже это служит доказательством, что благо
превосходит зло, так как нет необходимости в подобном сильном
лекарстве. И Еврипид сказал:
Mala nostra longe judico vinci a bonis 14.
Гомер и многие другие поэты придерживались иного мнения,
да и большинство людей согласно с ними. Это происходит
оттого, что зло больше привлекает наше внимание, чем добро, но
именно это обстоятельство показывает, что зло более редко.
Поэтому не должно верить жалобам Плиния, который смотрел на
природу как на мачеху и признавал людей самыми несчастными
и суетными из всех созданий. Оба этих эпитета не согласуются
между собой: нельзя считать очень несчастными тех, которые
вполне заняты собой. Верно, что люди слишком презирают
человеческую природу, по-видимому, потому, что не видят возле
себя никаких других созданий, способных вызвать в них чувство
соперничества; но, несмотря на это, они и преувеличивают свою
цену и часто бывают очень довольны собой. Поэтому я
соглашаюсь с Мериком Казобоном, который в своих заметках о
Ксенофане Диогена Лаэрция хвалит прекрасные мысли Еврипида
и говорит, что он высказал такие вещи, quae spirant pectus15.
Сенека (Lib. 4, с. 5 de Benefic.16) красноречиво говорит о благах,
которыми природа нас обогащает. Господин Бейль в своем
"Словаре" в статье "Ксенофан" противопоставляет ему многих
авторитетных авторов, и в их числе поэта Дифила в собрании
Стобея, греческий стих которого может быть переведен на латынь
следующим образом:
Fortuna cyathis bibere non datis jubens, Infundit uno terna
pro bono mala17.
259. Господин Бейль думает, что если бы речь здесь шла
только о зле виновности, или о моральном зле людей, то спор
легко мог бы быть решен в пользу Плиния, и Еврипид проиграл
бы дело. Относительно этого я не спорю с ним; без сомнения,
наши пороки превышают наши добродетели, и это есть следствие
первородного греха. Тем не менее верно то, что все же общее
мнение преувеличивает вещи, и даже некоторые теологи до такой
степени унижают
человека, что проявляют несправедливость по отношению к
провидению создателя человека. Вот почему я не согласен с теми,
кто для выражения большого почтения к нашей религии говорит,
будто добродетели язычников были только splendida peccata,
блестящими пороками. Это остроумное выражение св. Августин
а не имеет никакого основания в Священном писании и
оскорбительно для разума. Но здесь речь идет о благе и физическом
зле, и, в частности, надо сравнить счастливые и несчастливые
случаи этой жизни. Господин Бейль почти не хочет приним
ать во внимание здоровье; он сравнивает его с разреженными
телами, совершенно неощущаемыми, как, например, воздух; болезнь
же он сравнивает с очень тяжелыми телами, обладающими
большим весом при малом объеме. Но сама болезнь показывает
важность здоровья, когда мы бываем лишены его. Я уже отмечал,
что многочисленность телесных удовольствий была бы истинным
злом, и это не могло бы быть иначе; очень важно, чтобы
дух оставался свободным. Лактанций (Divin. Instit. lib. 3, cap.
1818) сказал, что люди до такой степени изнежены, что жалуются
при малейшем зле, как если бы оно уничтожало все блага, которыми
они наслаждались. Господин Бейль думает, что людям
достаточно подобного ощущения, чтобы признавать себя несчастными,
потому что это ощущение становится для них мерой
добра и зла. Я же ему отвечаю, что присущее нам ощущение менее
всего бывает действительной мерой добра или зла, прошедшего
или будущего. Я согласен с тем, что люди испытывают зло,
когда предаются печальным размышлениям; но это не мешает
тому, чтобы до этого они испытывали добро и чтобы добро превосходило
зло, если все сосчитать и взвесить.
260. Я не удивляюсь тому, что язычники, недовольные своими
богами, оплакивали Прометея и Эпиметея из-за того, что боги
создали столь слабое животное, каким является человек; и
сочувствовали мифу о старом Силене, воспитателе Вакха, который,
будучи пленен царем Мида-сом, получил освобождение,
якобы сказав ему следующее прекрасное изречение: "Первое и
величайшее благо состоит в том, чтобы не родиться, а второе -
чтобы как можно скорее уйти из этой жизни" (Cic. Tuscul. lib.
I19). Платон думал, что души прежде пребывали в более счастливом
состоянии, и многие древние, и в их числе Цицерон в своем
"Утешении" (по свидетельству Лактанция), думали, что души за
свои грехи заключены в тела,
как в темницы. Этим они отыскивали основание для наших бедствий
и подтверждали свои предрассудки в отношении человеческой
жизни, ибо нет прекрасных темниц. Но, не говоря уже о
том, что, по мнению даже этих язычников, несчастья этой жизни
пересиливаются и побеждаются благами прошедшей и будущей
жизни, я осмеливаюсь сказать, что, обсуждая вещи беспристрастно,
мы найдем, что радости и скорби уравновешивают друг
друга и человеческая жизнь является сносной, а если добавить к
этому религиозные мотивы, то мы будем довольны установленным
Богом порядком. Но чтобы лучше судить о наших благах и
наших злостраданиях, хорошо прочесть Кардано "De utilitate ex
adversis capienda" и Новарини "De occultis Dei beneficiis"20.
261. Господин Бейль распространяется о несчастьях могущественных
людей, обыкновенно признаваемых самыми счастливыми;
постоянно пользуясь преимуществами своего положения,
они становятся нечувствительными к добру, но весьма чувствительными
ко злу. Кто-нибудь скажет: тем хуже для них; если они
не умеют пользоваться преимуществами природы и судьбы, то
есть ли в этом вина природы или судьбы? Однако есть и более
благоразумные могущественные люди, которые умеют пользов
аться дарованными им милостями Бога, которые легко утешаются
в своих несчастьях и извлекают пользу из собственных
ошибок. Господин Бейль не обращает на это внимания; он
больше верит Плинию, который думает, что Август, государь,
наиболее одаренный судьбой, испытывал по крайней мере столько
же зла, сколько и добра. Я согласен, что в своем семействе он
имел повод для печали и, может быть, его мучила совесть за
уничтожение республики; но он был слишком благоразумен,
чтобы сокрушаться о первом, а Меценат, по-видимому, дал ему
понять, что Рим испытывал необходимость в таком государе.
Если бы Август не был убежден в этом, то Вергилий никогда бы
не сказал об одном осужденном:
Vendidit hie auro patriani Dominumque
potentem Imposuit, fixit leges pretio atque refixit.21
Август мог бы думать, что этот стих изображает его и Цезаря,
потому что говорит о владетеле, поставленном в свободном
государстве. Но, по-видимому, он не применял этот стих к своему
царствованию, на которое смотрел как на согласное со свободой
и как на необходимое
лекарство от общественного зла, подобно тому как и современные
государи не относят к себе того, что говорится о пориц
аемых государях в "Телемахе" господина де Камбрея. Каждый
из них ссылается на свои прямые права. Тацит, автор беспристр
астный, защищает Августа в двух словах в начале своих
"Анналов". Но Август лучше, чем кто-либо, мог судить о своем
счастье; по-видимому, он умер довольным - есть основание
думать, что он был доволен своей жизнью, ибо, умирая, он прочел
своим друзьям греческий стих, выражающий то же, что и
известное Plaudite22, которое обыкновенно провозглашали по
окончании хорошо сыгранной театральной пьесы. Об этом говорит
Светоний..
262. Если бы даже на долю человеческого рода выпадало
больше зла, чем добра, то и это надо было бы оправдать в отношении
к Богу, так как в универсуме существует несравненно
больше добра, чем зла. Раввин Маймонид (заслуги которого недост
аточно будут оценены, если мы скажем, что он был первым
из раввинов, прекратившим говорить глупости) тоже очень верно
рассуждал относительно того, что в мире добро превосходит зло.
Вот что он говорит в своем сочинении "Doctor perplexorum"24 (р.
3, cap. 12): В душах людей малообразованных часто возникают
мысли, заставляющие их признавать, что в мире существует
больше зла, чем добра; в поэтических произведениях и
песнопениях язычников мы часто можем встретить мысль,
будто можно почесть как бы чудом, когда случается что-либо
доброе вместо обычного и постоян
...Закладка в соц.сетях
