Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...трез - они, бенедиктин - они же. И живи я в те времена, непременно
пошел бы в монахи. Ваше здоровье, господа!
- Говорят, - добавил Кобзев, - монахи выдумали еще и порох...
Чиколини вскоре ушел, призванный долгом своей собачьей службы, и Мышецкий,
неожиданно заскучав, спросил:
- Иван Степанович, вы случайно не знаете некоего Виктора Штромберга?
- Нет, князь. Впервые слышу это имя.
- Странно. - Мышецкий качнул пустую бутылку и отбросил ее в кусты. - Я плохо
разбираюсь во всяческих партиях, которые растут в России, как поганки под дождем. Но... -
Он надвинул цилиндр и потянулся к трости. - Впрочем, это касается одного меня! Пока что...
Они поднялись и пошли на выход из ресторана. Кобзев не стал поддерживать этот
разговор. Запахнул старик свое пальтишко, мелкими шажками выступал рядом с высоким и
красивым человеком, с которым его связала случайная судьба.
Мышецкий был слегка пьян. Сел он в коляску, положил руку на плечо Ивана
Степановича.
- Плоты, - похвалился он, - это ведь я придумал... А?
Кобзев не пожелал отстаивать свое авторство.
- И хорошо придумали, - согласился.
- Бревен жалко, - поскупел Мышецкий. - Лес дорог. Трещит всё кругом...
- Что трещит? - спросил Кобзев, улыбаясь.
- Россия, конечно. - И Мышецкий захохотал, довольный. Стал накрапывать дождик.
Сергей Яковлевич закинул верх коляски. Посматривал вокруг - горделиво, явно довольный
собою и этим днем. Незнакомые лица с тротуаров спешили раскланяться перед ним, и он
отвечал им - четким и выразительным кивком крупной своей головы.
- Вот здесь я разобью сквер, - показал он тростью вдоль покатой улицы. - Обираловку
сотру с лица земли. Тоже будет сад! Пусть чувствуют... "Глаз да глаз!" - неожиданно
вспомнил он императора.
Какой-то крестьянин, еще молодой парень, перебежал перед лошадьми дорогу. На голове
его был зимний треух, а на плечах - пиджак фабричного мастерового.
- Карпухин! - вдруг окликнул его Кобзев.
Коляска остановилась. Крестьянин торопливо подбежал, стащил с головы треух, глянул на
Мышецкого ясными глазами.
- А я до лавки, - сказал он без боязни, обращаясь к Ивану Степановичу.
Кобзев вытянул руку.
- Сергей Яковлевич, желаю вам запомнить - на этого человека вы можете положиться.
Бестрепетно!
- Весьма польщен, - ответил Мышецкий и шутливо приподнял цилиндр над гладко
зачесанными волосами.
Когда они отъехали, Сергей Яковлевич рассмеялся:
- Простите, я так и не понял: кому же вы меня столь любезно сейчас представили?
- Карпухин, - пояснил Кобзев, не разделяя княжеского веселья. - Это староста
поселенцев, отобранных для вашей, как вы любите утверждать, губернии.
- А-а-а... - протянул Мышецкий и выкинул вперед руки, стиснув в пальцах костяной
набалдашник трости.
Позади губернаторской коляски прыгал под дождем мужик - босой, в пиджаке с чужого
плеча. "До лавки" прыгал.
Он и не знал, бедняга, что судьба его тоже, как и судьба Кобзева, отныне переплетется с
судьбой этого человека, который приподнял сегодня перед ним только краешек своего
цилиндра.
Мышецкий тоже ничего не знал - следил по сторонам глазами: что бы еще исправить,
переиначить по-своему, втравить в этот город свой вкус, свои замашки.
- Задворки, - сказал он, - мы живем на задворках империи!
Вечером его запросто навестил - проездом через Уренск - генерал Аннинский; он был
подавлен и печален.
- Вы еще не слышали, князь? - спросил он. - В здании финского сената убит
генерал-губернатор Бобриков... Вот вам плоды правления Вячеслава Константиныча!
Мышецкий невольно поежился: он, как чиновник, тоже ведь вылупился из яйца, которое
высидел Плеве в своей канцелярии, и потому круто перевел разговор:
- А как вы, генерал, расцениваете сражение под Цзинь-чжоу?
Аннинский вяло махнул рукой:
- Ляпнул один дурак поначалу где-то под аркой Главного штаба: мол, шапками
закидаем! Да вот шапок-то, видно, и не хватает. Смешно, князь, - наделяют солдат образками
с Серафимом Саровским... Прав умница Драгомиров: мы их - иконами бьем, а японцы нас -
шимозой да пулями! Глупо все!
Мышецкий вспомнил о том, что он все-таки камер-юнкер, придворный, и заступился за
царя, сам того не желая:
- Да, его величество очень верит в Серафима... Изображение его я даже видел в
кабинете царя. Но это скорее лишь спальное приложение к высочайшей постели, ибо
Саровский якобыдаст им наследника после четырех дочерей...
Распрощались они суховато - у каждого болело свое.
6
В чахлый садик, что навис над рекою, в воскресенье пришли с трубами гарнизонные
солдаты. Уселись рядком, посмотрели на капельмейстера в чине фельдфебеля и дружно раздули
щеки.
Закружились головы переспелых гимназисток, забыли они про экзамены, и стало веселее
на улицах от молодых лиц, еще не знающих огорчений. А солдаты листали перед собой нотные
листы, все косились на своего фельдфебеля и дули и дули в медноголосые трубы.
И они - эта серая скотинка - вдруг расцветили город под вальсы и польки: солдаты
щедро дарили обывателям светлую печаль прошлого, сладкую тоску по любви и доброму
слову...
Коснулась музыка и Мышецкого: провел он ладонью по лицу, будто смахнул надоедную
паутину, и спросил в пустоту - тихо-тихо:
- Лиза, Лизанька, почему вы меня разлюбили?..
Было уже за полдень, когда в доме вице-губернатора раздался резкий и короткий звонок с
улицы. Так мог позвонить только человек, который знает, что ему нужно в этом доме, и
которому непременно нужно быть в этом доме.
- Господин Иконников, - доложила горничная.
Мышецкий долго-долго протирал стеклышки пенсне.
- Нет, - ответил он, наконец, все продумав. - Не принимать и впредь... Хотя постойте!
Я сам спущусь, а то вы, подозреваю, не сможете передать смысл моего отказа...
Он накинул сюртук, спустился вниз. Замер:
- Вы... Иконников?
- Да, ваше сиятельство. Геннадий Лукич...
Перед ним стоял холеный рослый блондин в одежде ультрамодного покроя; еще молодой
человек, лет тридцати, почти ровесник Мышецкому, и смотрел - спокойно, открыто, чисто.
- Что привело вас ко мне, господин Иконников?
- Вы, очевидно, ожидали видеть моего папеньку?
Сергей Яковлевич не ответил.
- Нет, ваше сиятельство! - уверенно продолжил Иконников-младший. - Как это ни
прискорбно, но я уже вполне извещен о тех печальных недоразумениях, кои возникли между
вами... Отчего-то и почел своим непременным долгом, едва прибыв в Уренск, сразу же нанести
вам визит.
Мышецкий спустился еще на одну ступеньку ниже, снял руку с перил лестницы.
- Впрочем, ваше сиятельство, - закончил Иконников, - я могу и уйти, ибо мой
папенька сделал все, чтобы имя Иконниковых было для вас неприятным...
- Нет, отчего же? - ответил Мышецкий. - Вы столь искренни, сударь... Останьтесь!
Мановением руки Геннадий Лукич отказался от услуг горничной и самолично повесил
свое пальто. Он был строен, красив и наряден. Держался скромно и независимо.
- Куда мне будет дозволено пройти? - спросил Иконников с легким поклоном. -
Благодарю вас, князь. Я очень рад, что вы меня приняли...
Сергей Яковлевич провел его к себе:
- Как видите, я только еще устраиваюсь.
- Очень мило! Книги, которые я здесь вижу, лучшее украшение вашей комнаты. Как и
моей, князь, тоже!
Осмотревшись, молодой миллионер заговорил о главном:
- Мой папенька живет еще старыми понятиями. Он не может уяснить себе, что в наше
время обладание капиталом накладывает на человека и особые обязанности перед
общественностью. (Мышецкий кивнул, соглашаясь.) Поверьте, что когда дело перейдет в мои
руки, все станет на иные рельсы. Что же касается этих глупых рогаток поперек улицы...
Сергей Яковлевич быстро нахмурился, и Геннадий Лукич тут же его утешил:
- Нет, князь, вы можете не сомневаться: рогатки уже убраны мною. Относительно же
церкви, которую мой папенька столь неосмотрительно взялся строить, то это вопрос
губернского архитектора, и меня не касается. Я вообще против этой дурацкой традиции. Хватит
нашим толстосумам отливать колокола - лучше бы они открыли читальню!
Сергей Яковлевич выслушал Иконникова и оттаял душою:
- Что ж, Геннадий Лукич, я рад вашему появлению в губернии. Вы приехали сейчас из...
- Прямо из Лейпцига, - подсказал Иконников. - Я рассчитался с профессорами и
отныне свободен. На зиму думаю переехать в Москву, чтобы не зажиреть здесь, а пока...
- Вы окончили университет?
- Уже третий, - без похвальбы ответил Иконников. - Было лишь трудно в Женеве -
среди русских. Когда же я оторвался от дорогих соотечественников, то стало легче, и я быстро
сдавал экстерном.
- Русских сейчас много за границей?
- О да! Европа просто кишит русопятыми. Они бестолковы и поразительно доверчивы.
Особенно - наша знать...
Их позвали к обеду, и Геннадий Лукич не отказался. В просторной столовой были
открыты окна, через которые дом вице-губернатора наполняла далекая музыка, В зеленеющих
ветвях деревьев чернели скворечни, высоко в небе плыл бумажный змей. Висла над городом
белая мучнистая пыль.
- Моя жена, - представил Мышецкий гостю Алису. - Сделайте удовольствие -
поговорите с ней по-немецки...
Алиса в этот день была необычайно мила. Чистые тонкие руки ее двигались над
убранством стола - плавные и воздушные. Она кокетливо посматривала то на супруга, то на
интересного молодого гостя.
- Я слышал, - говорил Иконников, - что вы, ваше сиятельство, намерены начать
постройку в губернии элеватора.
- Хотелось бы, - помялся Сергей Яковлевич. - Зерно гниет в каких-то сараях...
Элеватор поможет разрешить в губернии проблему весенних голодовок. Хотя бы отчасти!
- Если позволите, - предложил Иконников, - я согласен участвовать в этом благом
деле. Деньгами, конечно.
- Буду только рад, - оживился Мышецкий. - Вся беда в том, что я не нахожу
поддержки общественности. И потому ощущаю настоятельную необходимость обратиться к
лучшей части российской интеллигенции...
Иконников быстро подхватил:
- Знаете, князь, у меня есть связи с Власием Дорошевичем... Для тех начинаний,
которые вы предприняли, нужны средства, и пусть литераторы помогут в этом! Да и
Столыпин...
- Петр Аркадьевич?
- Нет, князь, я имею в виду братца его - Александра Столыпина, он все крутится вокруг
"Нового времени"... Можно потрясти и Яшку Рубинштейна - большой проныра!
- Я мыслю несколько иначе, - сознательно отгородился от этих имен Мышецкий. -
Пусть писатели (именно писатели) издадут в фонд помощи голодающим
литературно-художественный сборник. У каждого литератора всегда найдется в ящике стола
вещица, которую он не удосужился пристроить. Пусть он ею и пожертвует!
- Пожалуй, - согласился Иконников. - Я уже ясно вижу этот сборник. На титуле
скромно оттиснуть: "В помощь голодающим Уренской губернии". А название - краткое,
объемное...
- Например - "Пустошь", - размечтался Сергей Яковлевич. - Это как раз отвечает
сейчас моим замыслам... Немного беллетристики, разжиженной стихами. Кое-что из новостей в
искусстве.
- Я могу написать о Баттистини, - сказал Иконников.
- А у меня, - обрадовался Мышецкий, - имеется статейка о винной монополии. Я
думаю, что доля статистики, набранной хотя бы в петите, не помешает?
Подали жаркое и запотелый графин с водою (вино в доме Мышецких к столу не
подавалось). Алиса переняла поднос от горничной.
- Однако, - заметил Иконников, - мы забыли о хозяйке...
Протягивая гостю тарелку, женщина задержала свой взгляд на нем и вдруг наивно
проговорилась:
- Какой приятный загар у господина Иконникова... Верно, Serge?
- Угу, - ответил Мышецкий, занятый едою.
- Таково уж итальянское солнце, мадам. Почти всю зиму я провел между Ниццей и
Миланом...
- О, тогда вы должны знать Ивонну Бурже? - напомнил Сергей Яковлевич. - С кем
она сейчас?
Он сказал это и заметил, что Алиса насторожилась.
- Конечно же! - отозвался Иконников. - Ивонна Бурже в Европе - все равно что
Конкордия Ивановна Монахтина в нашем Уренске... Кто же ее не знает? Сейчас она, кажется,
попала в лапы бакинскому Манташеву. Он уже купил ей два бесшумных электрических
автомобиля - иначе не пускают на Елисейские поля. Меня Ивонна заинтересовала как
бесподобная куртизанка. Но секретарь ее потребовал только за один разговор с нею пять тысяч
франков!
- И вы... согласились? - почти с ужасом спросила Алиса.
- Безусловно, мадам, - ответил Иконников. - Такое диво, как Ивонна Бурже, выпадает
один раз на все столетие. Чтобы продлить удовольствие, я даже купил для нее кольцо с
жемчужиной, но Ивонна сказала, что я не знаток жемчуга.
- А как поживает Рауль Гинцбург? - спросил Мышецкий.
- О, этот еврей по-прежнему яро пропагандирует русскую музыку. Сам пишет оперы -
наиглупейшие, но зато в них встречаются такие слова: "изба", "лакей", "квас", "барыня"...
Очень желает залучить к себе Федю Шаляпина! В царстве рулетки Гинцбурга иначе и не зовут,
как "русским бароном"...
- А вы не пробовали играть?
- Нет, князь. Я не признаю никаких азартных игр...
Мышецкий вспомнил, как обчистили, благодаря ему, великого князя Алексея
Александровича, и весело рассмеялся.
- О чем ты, Serge? - спросила Алиса.
- Просто я вспомнил креветок в ресторане "Резерв", - приврал он тут же. - А вы
помните, Геннадий Лукич?
- Ну как же! - охотно откликнулся Иконников. - Кстати, их высочества отныне там не
обедают. Знаете (в сторону Алисы), там эдакие малюсенькие не то лангусты, не то омары... Но
удивительно вкусные!
- Да-да, - поддакнул Сергей Яковлевич.
- Так вот, мадам (снова к Алисе). Наш августейший заинтересовался способом их
приготовления. Ему показали большой чан, в котором клокотало что-то невыразимо
противное...
- Что это есть такое? - спросила Алиса по-русски.
- Его высочество, мадам, великий князь Алексей Александрович, как и вы, тоже спросил
- что это такое? И ему ответили, что эту бурду заварил еще прадедушка нынешнего владельца,
с тех пор они только добавляют туда воду. И никто так и не знает - что же это именно такое?
Его высочеству стало... худо, мадам.
Так-то вот, в легкомысленной болтовне, Сергей Яковлевич немного отвлекся от
губернских неурядиц, и когда Иконников ушел, Алиса спросила:
- Serge, что ты скажешь об этом господине?
- Что? Не знаю, как тебе, но мне он... понравился.
Подумал - и заявил решительно:
- Во всяком случае, Иконников - человек нашего круга, и я буду рад, если он станет
бывать в нашем доме...
В цепочку событий будущего нежданно-негаданно включилось еще одно звено.
Сцепит оно или расцепит?..
Еще из-за двери он услышал разговор чиновников:
- А в Стамбуле-то, господа, конституция!
- Эка! А у нас, батенька, зато - проституция. И сколько угодно-с. На любой вкус...
Турки-то еще позавидовать могут!
Мышецкий толкнул двери присутствия, и орава чиновников, с грохотом двигая стульями,
покорно поднялась перед ним.
- День добрый. Садитесь, господа... Что слышно от его сиятельства султана Самсырбая?
От его сиятельства ничего не было слышно. Затих султан, даже подарки перестал слать.
"Ну что ж, - решил Мышецкий, - придется тряхнуть его еще разочек!" Под окнами
губернского правления проехал цыганский табор. Сергей Яковлевич сразу же распорядился
через Огурцова:
- Созвонитесь с полицией: цыган остановить и выдержать в карантине... Борисяк знает!
В полдень на вокзал железной дороги было доставлено из уезда мертвое тело землемера,
проводившего - по указанию Мышецкого - нарезку участков для поселенцев. Землемер
лежал на платформе, раскинув ноги в сапогах, заляпанных глиной; кто-то из путейцев обсыпал
его зацветающей черемухой.
Первой мыслью Мышецкого было - немцы. Но рассыльный солдат принес длинную
киргизскую стрелу, завернутую в синюю сахарную бумагу.
- От генерала Аннинского, - доложил солдат.
На бумаге, в которую была завернула стрела, шла броская надпись самого генерала: "Этой
стрелой был убит ваш землемер. Разберитесь сами".
- Лошадей! - гаркнул Мышецкий.
В полчаса он домчал до Кривой балки, выскочил из коляски. Ну, так и есть! На месте
стоянки султана только пересыпался под ветром пепел костров да белели в траве обглоданные
кости баранов.
А дальше тянулась голая, жирно взбухавшая под солнцем равнина степи. И - никого...
- Назад! - крикнул Мышецкий, вскакивая в коляску. Вихрем ворвался в свой кабинет,
грыз ногти от бешенства.
- Кобзева сюда... быстро!
Пришел Иван Степанович:
- У вас все готово к отправке людей?
- Да, князь. Вагоны проветрены и...
- Так начинайте! - распорядился Сергей Яковлевич. - Завтра я сам прибуду на
место... Сразу же пахать и сеять. Отстраиваться будут потом. Не до этого сейчас!
Явился из казенной палаты Такжин:
- Ваше сиятельство, позволю себе заметить, что для передвижения переселенцев
полагается на душу две десятых копейки. А вы исходите, как это усматривается из ведомости,
из четырех десятых на одну прогонную версту.
- Да о чем вы? - вскипел Мышецкий. - Дело идет о тысячах пудов хлеба, а вы суетесь
ко мне со своими погаными полушками! И слушать не буду, оставьте меня...
Потом, уже наедине, подумал: "Когда же решится выздороветь Симон Гераклович? Вот
хитрый старец: оставил меня в такой момент. Хоть бы поскорее забрали его в сенат!"
Совсем неожиданно появился Атрыганьев.
- О! - приветствовал его Мышецкий. - Как раз кстати... Я слышал, Борис Николаевич,
что вы недавно навещали его превосходительство?
- Да, я лишь сегодня вернулся из Заклинья.
- Ну, и как здоровье Симона Геракловича?
Атрыганьев хитренько сожмурился:
- Вы же и сами понимаете, князь, что выздоровление его превосходительства зависит
только от вас. Освободите Уренск от переселенцев, подождите, пока не передохнут холерные, и
Симон Гераклович снова приступит к делам.
- А как с его назначением в сенат? - намекнул Мышецкий.
- Ждет со дня на день. Пока не слышно...
Вспомнив о Додо, Сергей Яковлевич, все время думал - скажет о ней Атрыганьев или же
промолчит?
И предводитель дворянства Уренской губернии не вытерпел - сказал:
- Сергей Яковлевич, а какая у вас сестрица! Просто - чудо-женщина. Аспазия, да и
только!.. Я случайно узнал, что в номерах остановилась княжна Мышецкая, был удивлен и счел
своей обязанностью... Как предводитель дворянства! Но, боже мой, какая обаятельная
женщина!
"Дурак, - подумал Сергей Яковлевич. - Она давно уже Попова, записана в гильдии, и
ты не суйся в этот клубок, иначе все твои фарфоровые горшки и часики пойдут с молотка..."
Однако же он вежливо ответил:
- Я очень уважаю и ее мужа, господина коммерции советника Попова. Думаю, что он
тоже вскоре приедет в губернию.
Сизоватые от частого бритья щеки предводителя обмякли.
- Евдокия Яковлевна, - добавил Мышецкий извинительно, - иногда любит называться
по-девичьи княжною. Она утверждает, что смена имени всегда обновляет ей кровь...
Атрыганьев немного оправился от ошибки.
- Все равно, - твердолобо повторил он, - подобной дивы еще не видывали в нашем
Уренске... А вы бы послушали, князь, как отзывается об Евдокии Яковлевне преосвященный!
"Боже ты мой, - испугался Мышецкий, - уже и туда забралась?.. Ну, быть скандалу:
Конкордия Монахтина не уступит ей этого бесноватого святошу..."
- А что госпожа Монахтина? - заплетал кружева Сергей Яковлевич.
- Испошлилась, - вдруг брякнул предводитель.
- Да что вы! Быть не может...
- И знаете - с кем?
"С молодым Иконниковым!" - сразу решил Мышецкий, и Атрыганьев действительно
шепотом подсказал:
- С этим прощелыгой-купчишкой... сыном нашего уренского Креза! Ну и кутят... Не
дай-то бог, ежели дойдет до преосвященного. Будет ей на орехи!
"Какая мерзостная каша!" - думал Сергей Яковлевич, когда предводитель удалился,
прижимая к груди перчатки.
А после таких дурацких разговоров снова приходилось обращаться в мыслях к
мужикам-переселенцам. Теперь они представали перед Мышецким какими-то упрощенными
созданиями с примитивными требованиями - земля, крыша над головой и кусок хлеба.
С ними все было проще и понятнее...
Сергей Яковлевич велел принести из межевого комитета карты губернии, хотел немного
помудрить над своими планами. Но это скромное занятие было пресечено появлением
Дремлюги.
- Капитан, - недовольно заметил Мышецкий, - отчего это Аристид Карпович
последнее время не сам является ко мне?
Дремлюга ответил:
- Господин полковник занят с военным прокурором, как вам известно. Задержанный в
банке вроде бы признал себя Никитенко.
- Так. И дальше?
- Но он врет и пугает людей, заведомо непричастных к экспроприации.
- Например - кого? - насторожился Сергей Яковлевич.
- Да есть в городе, - ответил Дремлюга, - немало поднадзорных лиц, на которых
всегда можно свалить многое...
Мышецкий не был удовлетворен этим ответом:
- На кого же этот Никитенко больше всего валит?
Жандарм пояснил с ледяным спокойствием:
- Помните того убитого в перестрелке грузина? Некий Сабо Гумарашвили... Вот на него
и все шишки!
"Глупости, - сообразил Мышецкий, - заврались вы оба..."
И, не глядя на капитана, он спросил раздраженно:
- Когда будет подписано обвинительное заключение?
- Прокурор гонит следствие. Допросы ведутся даже по ночам, ваше сиятельство. Мы не
мешкаем...
- Это противозаконно, - заметил Мышецкий. - Допрашивать преступника в ночное
время - значит применять к нему насилие над его волей.
- Нам лучше знать, что законно, - деловито отозвался капитан Дремлюга.
Сергей Яковлевич невольно повысил голос:
- Не забывайтесь! Перед вами находится не только вице-губернатор, но и выпущенный с
золотой медалью кандидат императорского училища правоведения! Кому лучше знать?
Дремлюга проглотил и замолк. Осторожно согласился:
- Ваше высокое мнение, князь, я передам прокурору...
- Кстати, о прокуроре, - показал Мышецкий на окно. - Я видел его вчера едущим вот
здесь с какими-то двумя дамами, знакомством с которыми обычно не дорожат... Я не
вмешиваюсь. Каждый волен заводить себе привязанности по вкусу. Но, по моему глубокому
убеждению, человек, которому предстоит на днях затянуть петлю на шее другого человека,
должен бы вести себя гораздо скромнее!
Далее Дремлюга ничего дельного не сказал. Сергей Яковлевич понял, что вспугнул
жандармов. Что-то у них было приготовлено для него, однако он сам повел себя так, что
Дремлюга рассудил за верное промолчать.
"Ну и черт с ними..." - решил Мышецкий.
Он подумал как следует, разложил в своей голове все по полочкам и вечером позвал к
себе на чашку чая уренского полицмейстера.
В разговоре с Чиколини, между прочим, он сказал:
- Бруно Иванович, что у вас там получилось с этим Виктором Штромбергом?
- Социалист! - выпалил полицмейстер. - Такие речи... Ай-ай! Я послушал, сразу
свисток в рот и давай разгонять народец.
- А что же говорил этот... социалист?
- Да что он может сказать путного, ваше сиятельство? Ну, лаял капиталистов, громил
эксплуататоров...
- Так, еще что?
- Призывал рабочих сплотиться, - туго вспоминал Чиколини. - Еще вот, сукин сын,
предложил создать общество и кассы взаимопомощи. А фабрикантов крыл по матери...
Простите, ваше сиятельство!
- Что-о? - удивился Мышецкий. - Действительно, так и крыл заборными словами?
- Именно так, ваше сиятельство.
Сергей Яковлевич вспомнил солидный облик Штромберга, виденного тогда в
"Аквариуме", и не сразу поверил в это.
- Странно, - призадумался он. - Ну а ругал ли поименованный правительство, царя,
власть имущих... Или - меня, скажем?
Чиколини наморщил лобик, припоминая.
- Нет, - заявил решительно, - такого не было! Мышецкий протянул руку под столом и
дружески похлопал полицмейстера по дряблой ляжке.
- Бруно Иванович, - доверительно произнес он, - вы не упускайте этого Штромберга,
следите...
- Помилуйте! - удивился Чиколини. - Не по моей части. Это же из псарни Аристида
Карпыча...
- А вы, - твердо закончил Сергей Яковлевич, - все-таки проследите. Так, чтобы и
жандармы не заметили... Я ведь знаю, Бруно Иванович, грудь у вас слабая, неможется
частенько. Но вы не беспокойтесь. Из фондов губернской типографии я выделю вам
специально на лечение...
На следующий день спозаранку Мышецкий выехал в степи.
Дышал перепрелым запахом земли, оглядывал бескрайние поля. За хуторами немецких
колонистов, переплетенными проволокою, словно западни, он остановил губернаторскую
дрезину.
- Кажется, отсюда? - осмотрелся он и, перекинув через локоть пальто, одиноко
тронулся по едва намеченной дороге - в колыханье трав, в знойную теплынь, в переплески
жаворонков, виснувших над головою...
Шел он долго, уже начиная по-барски сердиться, что его никто не встретил. Выплыли
издалека, вкрапленные в желтизну степи, пятна переселенческих сборищ. Опять показались
знакомые по Свищеву полю развешанные на палках тряпки (замена шалашей), несколько телег
с задранными оглоблями.
Ему хотелось бы увидеть добродушных пейзан, чтобы парни сыграли на балалайках, а
дородные девки сплясали перед ним "Русского", помахивая узорчатыми платками. Но вместо
этого он снова встретил те же лохмотья, ту же убогую нищету и невеселые взгляды, хорошо
памятные еще по Свищеву полю...
Кобзев с Карпухиным уже шагали ему навстречу.
- Добрый день, господа, - сказал Мышецкий. - Ну, как у вас тут?
Ему объяснили: лошадей очень мало, зерно прибыло, люди копают для себя землянки,
солдаты железнодорожного батальона (спасибо генералу Аннинскому) бурят колодцы.
Вытянутые вдаль, виднелись вышки артезианских буров, где-то на горизонте сверкающим
стеклышком блестело озеро Байкуль.
- Священник прибыл? - спросил Мышецкий.
Да, и священник был уже здесь. Большая толпа мужиков и баб молилась над землей, еще
не тронутой плугом. Тихо и печально прошел молебен.
Сергей Яковлевич тоже молился вместе со всеми - тоже, не жалея штанов, вставал
коленями на дернину. Он не был святошей и обращался к имени всевышнего лишь в самых
затруднительных случаях в своей карьере...
Потом князь взял бинокль и долго вглядывался в синеву, куда убегали рассыпанные по
степи толпы людей - основателей новых деревень, новой русской жизни на этой равнине.
- На сколько же верст, Иван Степанович, вы их забросили?
- Верст на сорок, князь. Чтобы сели пошире, не тесня друг друга. Им теснота-то еще в
России надоела, от нее они
...Закладка в соц.сетях
