Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...с хохотом показал на него с высоты штабеля:
- Эва, как его разбирает... Будет помнить, обормот окаянный! Это не я, сам мудрый
аллах наказывает его... А ну вот ты, - позвал Сущев-Ракуса русского деда с лопатой, - Чего
ты едало там свое разеваешь? Иди-ка сюда, кривая харя! Вышел дед с одним глазом (да и тот с
бельмом), тряхнул колтуном волос.
- Ну и кривой, - согласился дед. - Так и што ж с того, ежели крив? Выходит, и жрать
не надобно?
- Иди сюда!
Воткнул дед лопату в землю, шагнул на шпалы - бесстрашно встал рядом с жандармом.
- За слова - спасибочко тебе, служивый. А деньга? - спросил он. - С середы
самой-тко не жрамши сидим... Эва, гляди-ка!
Мужик задрал рубаху, обнажая впалый живот с подтянутым пупком, показал его
жандарму. Потом развернул живот на толпу.
- Рази же это закон такой есть? - спросил он зычно. - Чтобы человеку усохнуть
дали...
Сущев-Ракуса мигнул, и перед ним легли мешки с деньгами.
- Сколько тебе... Цицерон лыковый?
Дед затолкнул под штаны рубаху. Прикинул:
- Да с остатней недели, почитай, осьмнадцать копеек. Отдай и не греши!
Полковник протянул ему двугривенный, развернул мужика спиной и коленом треснул его
под зад. Только сверкнули босые пятки, и дед покатился под насыпь, взбивая пыль.
- Подходи, ребята! - выкрикнул жандарм весело. - Всех оделим, подходи только...
Толпа радостно загоготала. А прямо вниз, навстречу голодным оборванцам катились,
подпрыгивая, пузатые бочки с винищем. Из раскрытых дверей теплушки гребли под насыпь
круглые, как колеса, чуреки. Полковник был в ударе - почти вдохновенный, он пересыпал
свою речь скабрезными прибаутками, просаливал игривою матерщинкой.
Мышецкому тоже поднесли кружку с теплым вином.
- Пейте, - сказал жандарм. - Не обижайте их... Сергей Яковлевич глотнул вина; толпа
подхватила его на вытянутых руках, подбросила в небо:
- Уррра-а... Алла... Алла-а... У-ааа!..
Рядом с ним взлетел губернский жандарм. Болталась его длинная шашка. Мышецкий
падал на крепкие рабочие руки, снова взмывал в высоту и видел то блестящие носки своих
ботинок, то далекое марево степей, куда убегала жидкая насыпь.
Когда "усмирение" было закончено, Сущев-Ракуса смахнул со лба пот и дружески
улыбнулся:
- Вот так-то, мой милый князь! А то придумали: войска, ревизии, плетки... Выдрать
всегда можно, да надо знать - кого драть в первую очередь.
Они покатили обратно. Аристид Карпович снял пропотелый мундир, отцепил шашку.
- Надоела, проклятая, - сказал он..
Мышецкий тоже скинул сюртук, почесал волосатую грудь. Отдыхали после нервного
напряжения. Полковник ногою выдвинул из-под полки ящик с пивом, выбил пробку. Достал
откуда-то один чурек, сдунул с него пыль:
- А я вот... разжился по бедности.
Разломил чурек на колене, протянул половину Мышецкому:
- Не побрезгуйте... Ехать-то еще далеко!
И совсем неожиданно прозвучало признание жандарма:
- Смолоду я скверно жил. Годам к тридцати только отъелся. Батюшка-то мой при
Муравьеве-вешателе за восстание был сослан. Я и родился в Сибири... Жуть, как вспомню!
- Как же вы попали в корпус жандармов? - спросил Сергей Яковлевич, удивленный.
И с предельной ясностью ответил полковник:
- Как?.. Да купили, батенька вы мой...
Мышецкий был поражен откровенностью признаний.
Но жандарм не понял этого или просто не хотел понимать. Спокойно высосал пиво из
бутылки, а пустую посудину выкинул в окно.
Глянул на вице-губернатора посветлевшими глазами.
- А вы, - сказал он, - совсем не умеете разговаривать с людьми, ниже вас стоящими.
Мышецкий пожевал чурек, скривил губы.
- Может быть, - согласился. - У кого же мне было учиться?
Сущев-Ракуса сфамильярничал, подмигнув ему.
- Виктор Штромберг - вот кто умеет говорить с темнотой разума нашего! О-о, князь,
вы бы хоть раз послушали, как поет этот соловей, выпущенный из клетки Зубатова!
5
Выездной прокурор быстренько смотался из губернии обратно в Москву, и теперь
Влахопулов должен был подмахнуть свою подпись, чтобы человека вешать не как-нибудь, под
горячую руку, а по всей законности. Время военное, скорые дела отлагательства не терпят, а
пост высокий, почти генерал-губернатор, - так что подпиши и не греши. Формальность, и
только!
Но случилось невероятное: Симон Гераклович отказался утвердить исполнение
приговора.
- Я, полковник, - заявил он жандарму, - еще никогда не душегубничал. Поймали вы с
Чиколишкой этого масона - ну и вешайте себе на здоровье. А меня в это дело не впутывайте.
Никогда еще не видел Мышецкий полковника таким растерянным, даже погоны на его
плечах повисли наклонно; жандарм худел и таял на глазах.
- Ваше превосходительство, - пытался убедить он губернатора, - это же глупая
формальность. Но без вашей подписи приговор не имеет той силы, которая необходима для...
- Бросьте! - остановил его Влахопулов. - Я, полковник, и не настаивал на этом
приговоре. Сами вы его вынесли - сами и обтяпывайте...
Захоронив свирепость в глубине души, Сущев-Ракуса собрал бумаги и ушел. Мышецкий
тоже собирался уходить из присутствия, заранее откланялся губернатору.
- Поймали мальчишку и вешать! - бурчал Влахопулов. Сергей Яковлевич прошел к
себе, накинул свой легонький пальмерстон. Случайно сунул руку в карман пальто, нащупал в
ней какую-то бумагу.
Вынул, развернул - и пальцы его затряслись.
На бланке под эпиграфом "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" был отпечатан на
гектографе текст:
"Уренский Боевой Комитет Социалистов-Революционеров доводит до сведения всех
приспешников монархии, что ему известно о смертном приговоре, вынесенном нашему
товарищу. Комитет считает своим кровным долгом предостеречь исполнителей приговора: они
в полной мере испытают на себе весь гнев Социал-Революционной Партии".
В дверь без стука вошел Влахопулов:
- Можно к вам, Сергей Яковлевич?
- Да, пожалуйста.
Симон Гераклович прошел за стол своего помощника и сел, сложив перед собой красные
клешни рук.
- Вот что, батенька мой, - сказал он, - вы получали какие-нибудь угрозы?
"А-а, вот почему ты не подписываешь приговора!" - подумал Мышецкий и честно
сознался:
- Вот только что получил... Подкинули!
- Я так и знал. Мне подкинули прямо на дом. Еще вчера.
Лицо Влахопулова вдруг передернуло тиком, один глаз его почти не открывался, только
желтый зрачок глядел на Мышецкого - прищуренно и недоверчиво.
- Сергей Яковлевич, - спросил он, - не обижайте старика, скажите... Вы, наверное,
думаете, что я с испугу боюсь подписывать? А?
Мышецкий быстро ворошил свои мысли, чтобы ответить поделикатнее.
- Так нет же! - опередил его Влахопулов. - Не потому, голубчик, что боюсь, а
просто... не могу! Не хочу уходить из губернии, наследив тут кровью. Был солдатом - убивал,
сие верно, но палачом быть не желаю.
"Вот ведь как бывает!" - невольно поразился Мышецкий.
Казалось - роковая дубина, заматеревшая в раздавании ударов направо и налево, а вот -
на ж тебе: не может послать человека на смерть. В хамской душе его, черствой и грубой, как
солдатский сухарь, еще теплится где-то огонек жалости и справедливости...
- Вы мне верите, что это так? - спросил Влахопулов.
- Верю, Симон Гераклович!
- Ну и спасибо вам, уважили старика...
В этот момент Мышецкий даже зауважал Влахопулова. Он вернулся домой, и Алиса
встретила его в дверях - жалкая и потерянная от страха.
- Serge, Serge! - взывала она к мужу. - Ты посмотри, что мы получили по почте...
Сергей Яковлевич только глянул на череп и кости, скрещенные внизу бумаги, и отстранил
ее от себя.
- Не надо, Алиса, - сказал он, - я уже знаю... Только приговор подписывает
Влахопулов, а я пока что лишь "вице"!
Самое смешное, что подобную же угрозу получила и Додо. Она появилась в доме брата,
аккуратно расправила перед ним смятый листок бумаги.
- А ты - в кусты? - спросила она. - Ну как же, я понимаю. Ты и не можешь иначе: у
тебя жена, сын, казенные дрова... Дай мне! - вдруг выкрикнула Додо. - Дай мне этого
негодяя, и я задушу его вот этими руками! Вы все - ничтожества, жалкие людишки, позор
России... Боже, куда делся век рыцарства? Век Орловых, Потемкиных и Аракчеевых?
Сергей Яковлевич спокойно досмотрел ее истерику до конца и так же спокойно заметил:
- Додо, а ведь ты пьянствуешь! Бедная, бедная... Сначала конфеты с ромом в Смольном
институте, потом ром с конфетами во фрейлинской, а теперь - ром без конфет!
- Молчи, брат... Я совсем одна!
- В одиночку или же с Атрыганьевым, но ты - пьешь...
- Ну что ж, - согласилась Додо. - Но мы не только пьянствуем. Борис Николаевич -
единственный человек, который понимает, что нужно сейчас для России, и я стала понимать
тоже...
Мышецкий спросил ее с иронией:
- Что же ты поняла, Додо?
Евдокия Яковлевна потрясла подкинутой ей бумажкой:
- О-о, я не стала бы раздумывать над этим... Угроза - на угрозу, террор - на террор.
Они - бомбу, мы - десять бомб!
- Это разврат крови, - сказал Мышецкий.
- Россия покачнулась бы от взрывов, но она бы - выстояла. Это великая страна, самая
великая из всех, и она сумеет подняться даже из праха!
Сергей Яковлевич ничего не ответил на это, но испытал чувство опасности, которая
надвигается откуда-то из темноты, тихая и липкая, - так выходят на блуд, так выходят на
преступление.
- Оставим это, Додо, - примирительно сказал Мышецкий. - Я не хочу с тобою
ссориться...
Так он только сказал, но поступил иначе: на следующий же день вызвал к себе Чиколини:
- Установите негласное наблюдение за господином Атрыганьевым, - наказал князь
полицмейстеру.
Бруно Иванович всплеснул руками:
- Как можно? Предводитель дворянства всей губернии... Такие связи! Камергер двора
его императорского величества...
- Чиколини, - тихо досказал Мышецкий, - я вам плачу за это деньги. Влахопулов не
сегодня, так завтра уберется отсюда. А кто-то будет его заменять... Вот и подумайте об этом на
досуге!
Чиколини покорился. Расчет был таков: в сферу наблюдения за Атрыганьевым,
несомненно, попадет и сама Додо, вся мерзостная банда "истинно русских людей", а сейчас -
это самое главное!..
Первые дни наблюдения ничего не дали. В доме предводителя шло тихое патриотичное
пьянство, в котором принимали участие местные крезы и крезики (владельцы кожемячньгх и
красильных мастерских).
- Сестрица моя тоже пирует?
- Да, ваше сиятельство, и ей - внимают!
Совсем неожиданно в этот список попал и Ениколопов.
- А ему-то что нужно в этой своре? - удивился Мышецкий.
- У предводителя хороший погреб, - ответил Чиколини...
- Это уж совсем глупо!
В один из дней Чиколини собрался с духом и выложил:
- Не имейте на меня сердца, князь! Вчера ваша сестрица, ея сиятельство Евдокия
Яковлевна, изволила провести ночь в доме Вадима Аркадьевича...
Мышецкий треснул кулаком по столу, было стыдно поднять глаза на полицмейстера.
- Вот что, - решил он, - снимите пока наблюдение с этой компании, Бруно Иванович.
В этот момент он просто испугался, что похотливое неистовство Додо станет известно в
городе. "Черт с ними, - подумал Мышецкий, - пусть варятся в грязи, как им угодно..."
Приехал и Петя, которого Сергей Яковлевич встретил на вокзале. Петя осунулся,
постарел, поплакался, как всегда в жилетку.
- Петя, - сказал Сергей Яковлевич, - слезами горю не поможешь. Додо рвет и мечет:
ей надобен от вас развод.
- Развода... не дам, - ожесточился шурин.
- Но, поймите меня правильно, дорогой Петя, вы будете смешны в своем упорстве.
Может, и лучше освободить себя и Додо от сплетен?
- Какие вы жестокие люди, - укоризненно ответил Попов. - Человеку дается в жизни
всего одна любовь, одна женщина... Как же я отпихну от себя эту любовь? Нет, лучше я прощу
ей все, и... Нет, только не развод!
Разговоры на вокзалах - несерьезные разговоры. Сергей Яковлевич усадил Петю в
коляску, отвез в Петушиную слободку, где заранее была снята для него квартира. Туда же
подвезли на еврейской балагуле и Петины сокровища - коллекции офортов (эту последнюю
связь Пети с прошлым).
- Вы задорого продали мельницу? - спросил Мышецкий.
- Может, и продешевил. Да только не нужно мне никаких мельниц. Вижу для себя
утешение в восторгах искусства. Я смешной и жалкий человечек, но я не одинок, пока великие
мужи прошлого укрепляют мой дух. Как-нибудь проживу...
Сергей Яковлевич решил сразу же отгородиться от этих разводных дрязг. "У меня свои
дела, - рассуждал он. - Не разорваться же. Пусть разбираются сами".
Нарочно, чтобы его не трогали, Мышецкий на целых два дня укатил в степи, зарылся в
душные ковыли. Не желая выделять себя, оделся попроще. Борисяк одолжил ему свои
высоченные сапоги; в мятой дворянской фуражке и сюртучишке он больше походил на
уездного землемера.
Кобзев из каких-то соображений отстранился от Мышецкого, выдвинув вместо себя на
передний план старосту поселенцев - Федора Карпухина.
- Ты сам-то из каких краев? - спросил его Сергей Яковлевич однажды.
- Мы воронежские.
- Хлебороб, значит. Так, так... - Говорить как-то было не о чем. - А я, брат, в этом не
разбираюсь. Однако вот видишь, взялся!
Он понял, что самопохвала здесь не уместна, и тут же поправился:
- Землю я отвоевал для вас - живите. А чего мне это стоило - один бог знает. Никогда
не болел, а теперь вот здесь, - Мышецкий потер висок, - вот здесь ломит, брат...
Поселенцы жили тяжело, бедно и скучно, но была в их трудах какая-то здоровая сущность
и любовь к земле. Копали они себе землянки, возводили мазанки из прутьев, обмазанных
глиной. Но просторы степи уже начинали утомлять глаза своим однообразием. Хотелось видеть
зелень, услышать пророческий лепет листвы. А скоро выпрямились у плетней первые
тонконогие подсолнухи, на задворках - меж полями - пошел стрелять перьями гаолян,
вывезенный кем-то из Маньчжурии.
В разговоре с Карпухиным Мышецкий поинтересовался:
- Как у вас тут, Федор, отношения с немцами на хуторах?
- Да неладно, ваше сиятельство.
- А что так?
- Изгиляются. Отойди девка от деревни - враз кобелить начинают. Дорог не признают
наших. Шастают где хотят...
- Бей по зубам! - разрешил Мышецкий. - В дреколье бери! Я вас в обиду не дам... Но
пуще глаза береги людей: чтобы ни один из них не удрал в батраки к немцам. Смотри мне!
Перед отъездом он все-таки повидал Кобзева:
- Иван Степанович, хотя вы избегаете меня, но я решил посоветоваться с вами по старой
дружбе...
- С удовольствием выслушаю вас, князь.
- Плохо с жильем. А лесу на всех не хватит. Деньги свои из "фонда императора
Александра III" я все-таки выколочу...
- Вы их продолжаете считать своими?
Сергей Яковлевич помялся в неуверенности:
- Не будем муссировать... Что, если попробовать возвести на участках двухэтажные
бараки? Каждой семье - по одной связи. Ну, подогнать воду, отеплить их... Что вы скажете?
- Это несерьезно, князь. Фантазии и маниловщина!
Между этими людьми уже образовалась узкая трещинка, и Мышецкий вдруг сознательно
ее расширил.
- Знаете, - сказал, - то, что простительно Влахопулову, то совсем...
- Понимаю! - отозвался Кобзев. - Но следует исходить из практических условий.
Обычно опыт с фаланстерами на Руси кончался трагически. Вспомните хотя бы
Буташевича-Петрашевского! Мужик-то - спалил его фаланстер...
Мышецкий быстро заговорил, возражая. Он упомянул о кооперативном поселке в
Дончейстере и первой кооперативной табачной фабрике в Варшаве, о миланской гостинице и
товариществе чернокожих в Африке, рассказал о лиге покупательниц в Нью-Йорке.
Но эти примеры Кобзева не убедили.
- Русский мужик, - ответил он, - приучен жить отдельным хозяйством. Со своим
горшком, со своей печкой. Подобные эксперименты, князь, удобнее производить на
просвещенном Западе! И русские народники давно это поняли: они создавали коммуны в
Америке... Реформаторский зуд неуместен!
- Ну а если попробовать? - не унимался Мышецкий, где-то сильно уязвленный. -
Поверьте: я далек от увлечений реформаторства, мне кажется просто удобным построить одну
большую избу вместо сотни маленьких. Тем более что леса у меня нету!
- А пробовать вы решили... с насилием? - спросил Кобзев,
- Что значит - с насилием?
- Но мужик никогда не сумеет оценить благ коммунального общежития. Он еще не
созрел для этого ни нравственно, ни социально.
Сергей Яковлевич раздраженно ответил:
- А мне плевать - созрел он или не созрел. Я сделаю им общественный сарай, и совесть
моя будет спокойна. Вот он зимой околеет от холода с детишками - сам постучится в двери
этого фаланстера, как вы его называете... Где я возьму для них леса? Мы бедны, как церковные
крысы!
- Ладно, - согласился Кобзев. - Но удивляюсь я вам, Сергей Яковлевич...
- Чего же?
- Жить бы вам пораньше, когда можно было мудрить над крепостными что угодно,
или...
- Или? - напомнил Мышецкий.
- Или жить позже, когда человечество само придет к мысли о преимуществах
коммунального хозяйничания.
- К сожалению, я живу сейчас...
Сергей Яковлевич вернулся в Уренск, и его еще на вокзале поразил смрад, тяжелым
облаком нависший над городом. Он вызвал Борисяка и спросил его - что это значит?
- Скот стали бить на салганах. Кишки сушат.
- Тьфу, ты, погань!
Он рассказал инспектору о своих замыслах постройки общественных бараков, и Борисяк
бестрепетно одобрил. Мышецкий рассмеялся с облегчением.
- Между вами, Савва Кирилыч, - сказал он, - и господином Кобзевым есть какая-то
разница. Хотя, как мне кажется, и навряд ли я ошибаюсь, вы одного поля ягода...
Борисяк долго молчал, потом спросил:
- С вами можно быть откровенным?
- Безусловно. Тем более - нас сейчас двое.
- Разница есть. И эта разница все обостряется...
- Вот как?
- Да. С тех пор, как Иван Степанович стал прислушиваться к меньшевикам, а я - к
большевикам... Есть такой человек - Ульянов-Ленин!
- Читал, - сказал Мышецкий. - Это прекрасный статистик!
- Ну это вам кажется, князь, что Ленин только статистик...
На этом разговор и закончился. После чего Сергей Яковлевич поспешил встретиться с
губернским жандармом:
- Здравствуйте, Аристид Карпович. Ну, как? Влахопулов закрепил приговор или нет?
- Уперся, - поникнул Сущев-Ракуса. - Простите, но уперся, как старый баран в новые
ворота. И - ни с места! Что делать, не знаю.
- Это нелогично, - задумался вице-губернатор.
- И глупо! Сейчас не такое положение в губернии, чтобы откладывать решение
приговора. Коли попалась тебе глотка в пальцы - так не ослабляй, дави!
Мышецкий вспомнил истерику Додо.
- Давайте, - решился он сгоряча, - давайте я подпишу за него. И черт с ним, возьму
грех на душу. Симон Гераклович только задерживает исполнение казни, но он ее не отменит.
- Нет, - сухо ответил полковник, - пусть вас это не касается. Не следует быть
легкомысленным.
- Разве же это... опасно?
Сущев-Ракуса ушел от прямого ответа:
- С вас, милый князь, мы возьмем натурой...
- То есть?
- А так! Вы обязаны проследить законность исполнения казни и прочее...
Сергей Яковлевич посерел лицом.
- Послушайте, - возразил он, - может, и без меня задавите как-нибудь?
- Порядок-с, - ответил жандарм.
Курс русских денег падал - долги государства катастрофически росли. Кайзеровская
Германия, посредством введения жестоких тарифов, заваливала себя русской пшеницей.
Россию лихорадило от забастовок; под колесами воинских эшелонов, спешащих в
Маньчжурию, стиралась и крошилась рельсовая сталь. Посевы картофеля вытесняли с
мужицких полей другие культуры...
Мышецкий, как статистик, хорошо понимал грозную для страны совокупность всех этих
факторов. Если еще принять во внимание переполнение российских тюрем... "Но, - додумал
он, - кажется, императрица опять беременна. И, наверное, будет амнистия. Политических она
вряд ли коснется, но зато хоть на время разгрузит пересыльные этапы..."
- Одеваться! - сказал он. - Сюртук постарее, поеду за город!..
Начался забой скота на салганах. Завоняло прокисшей требухой, мокли в реке шкуры,
висела на шестах требуха и кишки. В безветренные дни тянуло на город перепрелым
зловонием. По вечерам усталые от убийства скотобои - в окровавленных дерюжинках -
спешили заполнить монопольки и трактиры.
Уренск переживал "бум", зашевелились денежки, но от этого "бума" нечем было дышать
в городе, и Мышецкий с неудовольствием выговаривал Борисяку:
- Савва Кириллыч, это уж ваша забота. Необходимо что-то предпринять. Мне еще
говорят - откуда берется холера? Так вот она и копится в подобных салганах.
Борисяк оправдывался:
- Ну а что я могу поделать, князь? Сам знаю... Не поджигать же мне эти салганы!
- А кому принадлежат они?
- Разве узнаешь! Тут, в нашем Уренске, все так переплелось, что отец родного сына не
узнает...
- Но есть же санитарные меры?
- Только огнем можно уничтожить эту заразу...
Мышецкого навестил владелец "Аквариума" - Бабакай-бек Наврузович.
Вице-губернатор в удивлении выгнул плечи:
- Что привело вас ко мне, сударь?
Ресторатор выложил перед ним пачку неоплаченных счетов: шампанское, разбитое
зеркало, облеванная лестница, две арфистки за одну ночь, цыганские песни...
Мышецкий отбросил от себя шпаргалку:
- Что-то я не понимаю вас, Бабакай Наврузович. Я зеркал не бил и вульгарными
арфистками не интересуюсь!
- Да нет, ваш сиятельств. Это господин Чесноков набрал в долг. А счет, говорит, пиши
на губернатора. Кричал, что он человек казенный, государственный...
Так-то вот Сергей Яковлевич узнал, что в городе появился палач - Шурка Чесноков.
- Хорошо, Бабакай Наврузович, я передам жандармам...
Он пригляделся к сытенькому татарину и заметил на лацкане его пиджака значок.
Довольно-таки примечательный: червленая куница, словно сбежавшая с уренского герба,
терзала когтями какое-то заморское чудо-юдо.
- Вас можно поздравить - ухмыльнулся Мышецкий. - Вы тоже записались в уренские
патриоты?
- Благодарим, ваш сиятельств, - поклонился Бабакай Наврузович. - Теперь и я
уступил в истинно русские люди...
Сергей Яковлевич показал на значок:
- Кого же это вы попираете с помощью куницы?
- Гидру революции.
- Ну-ну! И то дело...
Он выслал ресторатора за двери. "Что ж, Кобзев оказался прав: если Атрыганьев принял в
свой союз истинно русских людей этого татарина, то почему бы не принять ему и немцев, как
сделал это граф Коновницын в Одессе?"
Мышецкий стал звонить в жандармское управление, вызвал на разговор полковника
Сущева-Ракусу:
- Аристид Карпович, усмирите своего душегуба. У меня здесь был со счетами Бабакай
Наврузович. Оказывается, ваш Шурка успел уже нажрать, напить и набить на сто восемнадцать
рублей с копейками.
- Ах Шурка? Так он же дитя природы. Что возьмешь с подлого? Пришлите счета - мы
оплатим.
Сергей Яковлевич спросил о приговоре:
- Симон Гераклович подписал?
И с другого конца города вздохнул Сущев-Ракуса:
- Нет...
Шурку Чеснокова заточили в одну из камер при жандармском управлении. Там он и
высиживал теперь - в ожидании, когда Влахопулов утвердит приговор.
Чиколини предупреждал Мышецкого:
- Ваше сиятельство, я полюбил вас и потому прошу: не вздумайте подмахнуть за его
превосходительство. Ни за какие коржики, князь!
- А что?
Бруно Иванович ответил уклончиво:
- А вот, ваше сиятельство, бомба - не пуля. Разорвет так, что одни только ордена и
останутся.
- Хм... Выходит, - подхватил Мышецкий, - вам, Чиколини, предстоит собирать
ордена после Симона Геракловича?
- Что вы, князь, что вы! - закрестился полицмейстер. - Разве же я что сказал такое? И
не подумаю... Я зла никому не желаю. Только его превосходительство-то скоро - ту-ту, уедет.
А вы останетесь...
В один из дней Мышецкий явился в кабинет к Влахопулову.
- Симон Гераклович, - сказал он, - может быть, действительно, лучше не откладывать
приговора? На поверхности губернии все спокойно, но в преисподней, кажется, стало
накаляться...
Губернатор посмотрел на него почти с презрением.
- А вам-то, молодой человек, - ответил он, - должно быть особенно стыдно!
Мышецкий выскочил как ошпаренный.
Но, с другой стороны, он понимал и жандарма: вино-то Аристид Карпович разлил, но
выпить ему не давали, - очень неприятное положение. Угрозы через листовки продолжали
сыпаться. Прокламации сделались притчею во языцех, их клеили уже на заборах, и однажды
Сергей Яковлевич слышал, как на Петуховке распевали:
А я шла, шла, шла -
прокламацию нашла:
не пилося мне, не елось -
прочитать хотелось...
- О чем он думает, эта старая скважина? - ругался Сущев-Ракуса. - Весь город
хохочет. Люди ведь понимают так, что Влахопулов просто боится... Вы не думайте, Сергей
Яковлевич, в губернии все знают. Больше нас знают: и про неудачную экспроприацию, и о
прочих шашнях тоже...
"На что он намекает?" - подумал Мышецкий, но смолчал.
Относительно любовных шашней сестры в городе, конечно, уже догадывались. Но вскоре
Сергей Яковлевич и сам допустил одну ошибку. Случилось это не на службе, а дома. Однажды,
когда на улице шел проливной дождь, к нему постучалась Сана, разряженная в пух и перья.
- Ты куда это собралась, Сана?
Кормилица рассказала, что ее пригласили крестить младенца у брандмайора, и попросила:
- Сергей Яковлевич, дайте мне вашу коляску?
Сана вообще никогда не смущалась в общении со своими господами, и эта просьба
прозвучала в ее устах вполне законно. Действительно, на улице - дождь...
- Конечно же, Сана, - разрешил Мышецкий. - Возьми! Он с удовольствием
пронаблюдал, как выкатилась из ворот коляска, как отдал честь городовой, как скинул кто-то
шапку.
Впрочем, и городовой и прохожий сразу поймали себя на ошибке, но Сергею Яковлевичу
стало смешно. Он прошел к Алисе и сказал:
- Ты бы только видела, дорогая, какой великолепный выезд имела сейчас наша Сана. А
как величаво держится!
- Разве она поехала в нашей коляске? - забеспокоилась жена. - Но как ты мог
позволить?
- А почему бы и нет? Не шлепать же ей под дождем.
- Не забывай, однако, - напомнила Алиса Готлибовна, - в этой коляске выезжаю и я,
жена вице-губернатора. И ты подумай, Serge, что скажут в губернии?..
И губерния сказала: по Уренску, как-то исподволь, пошли нехорошие слухи. Сана была
причислена к фавориткам. Местное жулье, вроде Паскаля, уже пыталось воспользоваться ее
мнимым поло
...Закладка в соц.сетях
