Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...кое-где. Пусть твоя физика примелькается в местном
пейзаже... И забудь, что ты был у меня. Ты вообще незнаком со мною...
Очень теплой была встреча близнецов после разлуки. Вечером они дружно отправились в
публичный дом на Петуховку и не могли опомниться от радости: "Ах, какое счастье, что они
все-таки приехали сюда. Россия - такая богатая страна, и здесь так легко добывать деньги..."
4
Влахопулов позвал к себе Мышецкого:
- Сергей Яковлевич, душа моя, прослышал я, что вы лесом будто бы там занимаетесь?
- Отчасти, Симон Гераклович.
Старый губернатор расправил жирное ухо.
- Там, в Мглинском уезде, - сказал неуверенно, - на несколько верст тянется лес,
принадлежащий Трепову... Знаете вы об этом?
Да, Сергей Яковлевич хорошо знал, что около девятисот десятин леса (опять-таки на
песчаных почвах) тянется вдоль северных границ губернии и числится во владении Д. Ф.
Трепова, близкого друга царя и всесильного диктатора при дворе.
- Дмитрию Федоровичу, - продолжал Влахопулов, - видно, понадобились деньги. В
нашей губернии он никогда даже не был и... Зачем ему этот лес, посудите сами! Вот он и
попросил меня, как друга, запродать его подороже...
Мышецкий похолодел: еще один песчаный резервуар в губернии, опять засвистят пески за
околицами деревень. Спросил как можно спокойнее:
- Во сколько же Дмитрий Федорович оценивает свой лес?
- Да ни во сколько! Он его и в глаза не видел.
- Хорошо. А в какую цену вы его пустите на продажу?
Симон Гераклович стыдливо признался:
- Я обещал... Уже обещал, что вышлю из губернии пятьдесят тысяч...
Мышецкий вздохнул: час от часу не легче. Решил старик сподхалимничать, а теперь
расхлебывай.
- Вы поступили очень неосмотрительно, дорогой Симон Гераклович, - решился
выговорить Мышецкий. - Мало того, что лес погибнет, но вы не сможете найти столь
крупного покупателя. Пятьдесят тысяч - не шутка!
Влахопулов развел руками.
- Мы люди маленькие, - сказал он. - Не тягаться же мне с самим Дмитрием
Федоровичем. Пятьдесят так пятьдесят. Обратно музыку не сыграешь. Своих добавлю.
Перезайму...
Сергей Яковлевич решил быстро расставить сети.
- Но казенная палата, - сообразил он, - исходя из геологических условий, может
запретить перепродажу. Выкуп можно позволить лишь в казенные руки, но казна тоже не даст
такой суммы.
Губернатор, едва не плача, захлюпал носом:
- Сергей Яковлевич, не дадите же вы пропасть мне? Ведь ей-ей сил моих не стало... Я
же и вещи уже в Петербург отправил! А Дмитрий-то Федорович, сами знаете, подпихнет меня в
сенат за милую душу. Вам же лучше: за хозяина останетесь!
Мышецкий откланялся.
- Желаю успеха, - сказал - и вышел.
Он повидался с жандармом, выложил перед ним начистоту все, что думает.
Сущев-Ракуса крепко потер ладошкой поблескивающий череп.
- Эх! - крякнул он. - Да, все это так, милый князь. Но в одном-то вы ошибаетесь...
- В чем же именно?
- Найдется покупатель в губернии. Найдется!
- Кто же? Атрыганьев?
- Почему же Атрыганьев?
- Но я не знаю землевладельца в губернии крупнее его.
- Да где ему! - ответил жандарм с ухмылкой. - Конкордия Ивановна - вот кто может
купить треповский лес.
- Разве эта дама столь богата?
- Милый князь, вы не первый губернатор на ее веку...
В подобном ответе прозвучал оскорбительный намек, однако Мышецкий решил
пропустить его мимо ушей.
- Но я, - заявил он, - не дам ей перепродать треповский лес тут же под топор
барышника.
- А вот это уже ваше дело! - открестился жандарм.
Мышецкий понял, что сейчас его прищемят в капкане, и решил до времени снова
скрыться в степи. Борисяк напомнил о себе:
- Сергей Яковлевич, все готово... Когда?
- Погодите. Я вам скажу. Человек этот с Обираловки?
- Вестимо, с Обираловки. Из бывших, видать.
- Ну и ладно. Только бы ветер подул от города... Он позвал к себе Чиколини:
- Бруно Иванович, предупредите брандмайора, чтобы пожарные команды были наготове.
- А что будет, ваше сиятельство? - глуповато спросил полицмейстер.
- Ничего и не будет, - ответил Мышецкий с равнодушием. - Просто я получил
дурацкий донос, якобы злонамеренные лица собираются учинить пожар на Петуховке...
- Верить ли? - усомнился Чиколини.
- А я не верю. Но на всякий случай.
На всякий случай пожарные колесницы загодя выехали на Петуховку и распустили
рукава. Там дневали, там ночевали. Салганы находились в другом конце города, но - один от
другого на отшибе - они не представляли угрозы. Гораздо страшнее была та зараза, которая
пропитала доски и полы этих дремучих страшных сараев.
Алиса ощутила, что Сергей Яковлевич готовится к отъезду. В последнее время она как-то
отвыкла от мужа, но все-таки спросила:
- Serge, ты опять меня покидаешь?
- Пожалуй, дорогая. Я скоро вернусь.
Смущаясь, она попросила у него денег. Он удивился:
- Но мы выехали из Петербурга, и у нас было...
- Да, да! Но у меня уже ничего не осталось.
- У меня тоже. Ладно, спрошу у Пети...
Попов деньги дал. А потом рассказал, что у него был фотограф. Союз истинно русских
людей на днях нанял этого фотографа, чтобы он запечатлел на память потомству собрание
уренских "патриотов". Что он и сделал, после чего предложил Пете выкупить негативы.
- И вы поймете почему, - сказал Петя. - Додо тоже попала на эти снимки... Вот,
полюбуйтесь!
Фотографий было всего три, но Додо занимала в них центральное место. Разодетая в
русский сарафан, с цветным кокошником на голове, убранном жемчугом, - Додо играла роль
матки в черносотенном улье. Как царица, восседала она рядом с Атрыганьевым, и взоры
мужчин, устремленные на нее, были похотливы и мерзки. А один из снимков был словно взят
из журнала "Только для мужчин".
- Сколько же вы дали, Петя, за эту мразь?
- По сотенной за каждый.
- Ну, с вас еще содрали по-божески... Негативы у вас?
- Да, я разбил их сразу же.
- Бедная Додо, - пожалел Мышецкий сестру.
- А я? - накуксился Петя. - Каково мне-то?
- Ну, вы святой человек, только вы и способны на такой подвиг!..
Борисяк был предупрежден об отъезде.
- Я вернусь дня через три, - сказал Мышецкий инспектору. - Надеюсь, что красный
петушок раскричится в мое отсутствие.
На самом пороге его задержал Огурцов:
- Ваше сиятельство, Симон Гераклович вас ищет. У него что-то там с треповским лесом
не ладится.
- Скажите его превосходительству, что я уехал...
И - укатил.
Кобзева в степи уже не было: черная кошка пробежала между ними. Полновластным
главою поселенной общины сделался Карпухин - мужик, как выяснилось, с фантазиями, что и
подкупало Сергея Яковлевича. Удивительно, что Карпухин отнесся к постройке общинных
домов приветливее Кобзева. "Вот и разберись, - недоумевал Мышецкий, - казалось бы, все
должно быть наоборот!.."
Князь катанул ногою бревно, лежавшее на земле, сказал Карпухину:
- Вот этот лес - церковный. Ты из него избу сложишь, а тебя в Сибирь сошлют за это...
Сказал без улыбки - очень серьезно, желая проверить, какое впечатление произведет это
на молодого парня. Карпухин посмотрел на бревно, потом на вице-губернатора.
- Ну, ин ладно, - ответил раздумчиво. - Ежели за обчество, так - куды ни шло, я
согласен.
Сергею Яковлевичу стало неудобно:
- Извини, брат. Ничего тебе не будет... А впрочем, лес этот правда церковный. Байкуль
- вон там видишь? Монастырский... Хутора - немецкие. Дорога - военная. Степь -
киргизская. А что здесь ваше - прости - не знаю!
- У мужика ничего нету, - согласился Карпухин.
Итак, лес он выслал: пусть строят, что хотят. Генерал Панафидин дал лошадей,
бракованных по кавалерийскому стандарту, - мужики взяли. В депо рабочие выковали
кое-какие орудия - тоже отправили в степь. А кое-что поселенцы воровали у своих соседей,
хуторян-колонистов, но Мышецкий закрывал на это глаза.
С хуторов пришли к нему с обидами батраки, работавшие на немцев. Мышецкий
выслушал, как они живут. Хорошо живут, харча вдоволь, но прибавки не бывает, хоть плачь. У
немца все по часам, каждому туалетную бумагу выдали, хорошо цигарки вертеть, только вот
беда.
- Ну, что у вас за беда? - спросил Мышецкий.
- Да вишь, сударь, планида-то какая... Они, немцы-то, посуду нам дают. Уж така посуда
- хороша больно! Ажио светится. И ручка сбоку. Да только вызнали мы, что днем-то нам из
евтой посуды жрать дают. А вот ночью-то, прямо скажем, нехорошо получается. Они ее,
хозяева-то наши, под себя ставят, чтоб в угрях вынести. Ну, помоют...
- Не будет вам от меня защиты... - гаркнул на ходоков Мышецкий, - пока вы на
немцев батрачите. Я вас не загонял к ним. Сами пришли. Вон в том конце степи, хотите, по
куску земли отрежу каждому? Тогда и разговаривать будем. А сейчас - прочь пошли.
С вечера Мышецкий, как бычок, надулся парным молоком, раскатал кошму под звездами.
От озера Байкуль наплывал вкусный дымок - то монашеские ватаги коптили рыбу. Почти с
ужасом думал, что скоро надо возвращаться в город.
Среди ночи его разбудил Карпухин.
- Вставайте, - сказал он, - Уренск горит...
Сергей Яковлевич привстал на кошме. Вдали, со стороны города, небеса оплывали
бордовым заревом. Что-то уж слишком сильно полыхали салганы. "Да и салганы ли только?"
- подумал он.
Скатал кошму, надвинул дворянскую фуражку. Его знобило. В потемках поискал вокруг
себя спички.
- Ладно, - сказал. - Я пойду... Спасибо за все!
На вокзале, когда он прибыл утром в город, встретился Чиколини: от шинели
полицмейстера пахнуло дымом.
- Что тут у вас? - спросил Мышецкий. - Пожар был?
- Хуже, ваше сиятельство.
- Салганы сгорели?
- Бог с ними, ваше сиятельство. Хуже!
- Так что же?
- Забастовка, ваше сиятельство...
Мышецкий так и застыл на месте.
- Удружили... А что думает Сущев-Ракуса?
- Да его не поймешь, ваше сиятельство.
От перрона - прямо в депо, и сразу же отлегло от сердца. То, чего он больше всего
боялся, не случилось. В раскаленных цехах все так же мерно жужжали станки, над ними
деловито склонялись рабочие.
- Значит, вы не бастуете?
- Нет, - ответили ему. - Мы намного умнее господ жандармов. Мы будем работать,
как работали...
На площади его нагнал Чиколини:
- Ваше сиятельство, постойте... Я не все рассказал!
- Ну, что еще?
- Салганы-то... сгорели вот!
- И черт с ними. Давно пора.
- Поджог был. Поймали...
- Кого поймали?
- Да поджигателя, ваше сиятельство.
Мелко-мелко затряслись поджилки. Вспомнились двадцать пять рублей и все прочее...
- Ну и что? - спросил поспокойнее.
- Бока намяли. Сумасшедший какой-то.
- Конечно, сумасшедший, - поддержал Мышецкий. - Нормальный не стал бы
поджигать... Изолируйте его, Бруно Иванович. Головой за него отвечаете!
Первым делом - повидать Борисяка; инспектор уже знал о поимке поджигателя.
- Савва Кириллович, - спросил Мышецкий, - задержанный знает вас или нет?
- Только в лицо, но кто я и что...
- Понятно! Только не волнуйтесь: я ваш.
- Согласитесь, - горько усмехнулся Борисяк, - можно пострадать за убеждения, но эти
вонючие сараи...
В дальнейшем разговоре выяснилось, что забастовка охватила лишь фабрички и
мастерские мелких предпринимателей.
Как раз тех, на которых выступления Штромберга пользовались значительным успехом.
Вопрос с депо, не примкнувшим к забастовке, начинал проясняться. Кожевники, мясники,
красильщики, свечники выставили чисто экономические требования. Никакой политики. Ни
одного политического лозунга. Красного знамени тоже не было - несли хоругви и портреты
царя. Возглавляло демонстрацию духовенство.
Сергей Яковлевич с трудом добрался до жандармского управления - толпы народа
проходили по улицам, во все горло распевая "Боже, царя храни...".
Мышецкий ворвался к Сущеву-Ракусе в кабинет:
- Полковник, что у вас тут происходит?
- Празднуем самосожжение салганов.
- Я не шучу...
- Как видите, князь, маленькая забастовочка! Виват, виват... Да здравствует великий
Штромберг!
Жандарм выглядел очень довольным, улыбался:
- Неплохо, князь... А?
- Не могу оценить вашей радости, - огрызнулся Мышецкий.
- Напрасно, князь. Впрочем, вы еще сумеете оценить ее сущность. Это я вам обещаю!
- Чего же требуют бастующие?
- Как всегда, - ответил полковник. - Увеличения заработка, сокращения рабочего
дня... И они - правы!
- Вы поддерживаете их? - удивился Мышецкий.
- А разве я враг русскому рабочему? - спросил жандарм.
- Но эти требования могут...
- Могут, - подхватил жандарм. - Могут быть удовлетворены. Требования-то
справедливы, князь.
- А что предприниматели?
- Артачатся, - ответил Сущев-Ракуса. - Как всегда.
- Но они могут и не пойти на уступки?
Аристид Карпович свел свои кулаки вместе.
- Вот так, - сказал он, нахмурясь. - Сотру в порошок... Пусть только посмеют не
уступить мне! Не уступят рабочим - зато уступят мне. С превеликим почтением!
Мышецкий, наконец-то, догадался сесть:
- Что-то я вас не понимаю, господин полковник.
- Вы не понимаете, - согласился жандарм, - но вот ваши друзья, вроде Кобзева или
Борисяка, они хорошо меня поняли. Борисяк - тот хитрый хохол, по стеночке ходит. Никак его
уловить не могу... Большевик-с!
- О чем вы говорите, полковник?
- Да о депо, конечно. Выжидают чего-то... Я им социализм на тарелке с розанами
подношу к самому рылу: вот вам и восьмичасовой рабочий день, вот вам и кассы
взаимопомощи... Нет, не желают. Морду воротят!
Аристид Карпович перестал язвить и добавил твердо:
- Если это правда, что вы не понимаете, то очень печально. И для вас - особенно...
"Странный у меня жандарм", - подумал Мышецкий и решил круто идти напролом -
заговорил о пожаре:
- Салганы-то сгорели, Аристид Карпович.
- Ну да, сгорели! В нашем Уренске само по себе ничего не горит... Да-с. Пока не
подожгут.
- Вы думаете? Но задержан какой-то сумасшедший...
- Это вам Чиколини сказал?
- Да.
- Он сам давно сумасшедший. Столько лет прослужить в полиции и не разобраться...
Подожгли, конечно. Не спорю. Тот, кому выгодно, тот и подпалил!
- А кому это может быть выгодно?
Аристид Карпович раскурил папиросу, поиграл портсигаром:
- Да будет вам, князь, - сказал он. - Будто вы сами не знаете, кому это выгодно...
- Ей-богу, не знаю. - Мышецкий действительно не знал: не затем же он поджигал эти
салганы, чтобы обогатить кого-то.
Жандарм раздраженно (как показалось Мышецкому) отбросил от себя портсигар, спросил
в упор:
- Как вы думаете, князь, зачем Конкордия Ивановна застраховала эти салганы на
крупную сумму?
- А разве... разве она владелица?
- Конечно. Через подставных дураков. Одного не пойму, - задумался жандарм, - как
она могла извернуться? Ведь о пожаре-то она действительно не могла знать...
Сущев-Ракуса протянул руку через стол и взял Мышецкого за мизинец:
- Вы ей ничего не говорили?..
Кое-как Сергей Яковлевич отбоярился от пытливых вопросов жандарма. Полковник не
поленился проводить вице-губернатора до крыльца.
- Милый князь, - сказал он, - не пора ли вам вкусить от нашего плода?.. Не откажите
вечерком подъехать к "Аквариуму". Мне хотелось бы познакомить вас с одним человеком.
- Что это за человек, полковник?
- Умный человек, - ответил жандарм.
Сергей Яковлевич застал Влахопулова в одиночестве.
- Самон Гераклович, вы слышите? - спросил он, показав на окна, за которыми качались
золоченые хоругви.
Губернатор потрогал пальцем качавшийся зуб.
- А ну их... Господи, первый раз, что ли? Три копейки больше, три копейки меньше...
Ну а если пять копеек? Пошумят и разойдутся. Не о том голова болит у меня, голубчик!
- А что же?
- Да Дмитрий-то Федорович - интересуется...
- Ну и как же?
Влахопулов жалостливо скособочил рот:
- Милый вы мой, так я же сгоряча телеграфировал ему, что лес-то уже продал. Дмитрий
Федорович денег ждет.
- Пятьдесят тысяч?
- Да. А где мне их взять-то?
- Не покупают?
- Берут. Только вот... У-у, жиды проклятые! - выругался губернатор. - Тридцать
тысяч дают, и только. А где мне еще двадцать достать?
Да, Влахопулов теперь сидел крепко. Запомнит, как торговать чужими дровишками!
Понятно, что ему теперь не до беспорядков в губернии. Лесок бы продать, а там - тьфу!
Симон Гераклович опять потрогал зуб.
- А мне в сенат надо, - сказал он печально.
Мышецкий встал, поклонился и пошел к выходу, но Симон Гераклович даже не заметил
его ухода. Чиколини пришел с недоброй вестью:
- Ваше сиятельство, задержанный поджигатель и впрямь спятил. Просит о свидании с
вами. Говорит, что вы его хорошо знаете...
- Ну и скотина! - сказал Мышецкий, настораживаясь.
Он расспросил о приметах. Личность задержанного внушала большие опасения. Особенно
- нехватка на руке двух пальцев.
- Будто лошадью откушены, - заметил Чиколини, а Сергей Яковлевич вспомнил:
"...или потерянных в рубке".
Надо было срочно опередить прокурора. Самому!
- Вот что, Бруно Иванович, - сказал он. - Приготовьте на завтра арестованного к
допросу. До меня его не тревожить.
- И не жалко вам времени, князь?
- Когда-то меня считали опытным юристом. Мне прочили быструю карьеру по
судебному ведомству... Итак, до завтра!
Вечером, как и было условлено, Сергей Яковлевич подкатил к "Аквариуму". Бабакай
Наврузович, очевидно, был предупрежден - поджидал князя внизу, сразу же повел его наверх:
- Сюда, ваш сиятельств, сюда... не оступитесь!
Он распахнул перед ним тяжелые ширмы, и полковник Сущев-Ракуса поднялся навстречу
с дивана:
- Садитесь, князь. Я уже распорядился об ужине... Мышецкий сел, и в кабинет
неслышно вошел Виктор Штромберг в ладно пошитом смокинге, с гвоздичкой в петлице:
- Честь имею, господа!
- Кто-нибудь видел, как вы проходили сюда? - спросил его Аристид Карпович.
- Кроме татарина - никто.
- Замечательно... Вы, князь, удивлены?
Сергей Яковлевич подтянул на коленях брюки, закинул ногу на ногу, постучал папиросой
по крышке портсигара.
- Аристид Карпович, - ответил он, - я ведь тоже умею предугадывать события.
Встреча с господином Штромбергом для меня не явилась неожиданной...
Он принюхался к запахам пищи и отложил папиросу:
- Давайте ужинать, господа. Я чертовски голоден...
Так они и сделали для начала - стали ужинать.
Разговор долгое время кружил около мелочей, но Штромберг в нем не участвовал.
Жандарм ел с отменным аппетитом. Мышецкий тоже - с не меньшим. Штромберг
поддерживал свой дух исключительно трезвой водой, хотя вина на столе было достаточно.
Сергей Яковлевич сам воткнул палку в муравейник.
- Ну-с, господин Штромберг, - начал он, - слышал я, что для вящей убедительности
социалистических идей вы используете в своих речах нецензурные выражения? Объясните,
пожалуйста: вас так лучше понимают, наверное?
- Что ж, иногда этот соус обостряет грубую пишу, - признался Штромберг. - К тому
же, как бывший офицер флота его величества, я не могу отказать себе в удовольствии посыпать
сказанное солью.
- Бывший офицер... Вот как? - призадумался Мышецкий.
- Да. Однако же с вами, князь, мы найдем другой язык, недоступный пониманию там...
на улицах.
Сущев-Ракуса поднял короткий тупой палец.
- Вот! - сказал он.
Штромберг, видимо, начинал волноваться. Где-то сейчас решалась его судьба, и, отставив
воду, он налил себе тягучей марсалы.
- Согласитесь, князь, - говорил он, - что Россия не походит на другие страны?
- Да, - согласился Мышецкий, - ее колорит особый. Порою тускло-серый, но иногда и
раздражающе резкий.
- Мы просты, как горох, - сказал Сущев-Ракуса.
- Вот именно, - горячо подхватил Штромберг. - Задумываясь над колоритом России, я
всегда невольно представляю себе низший организм животного мира. Моллюск или некое
ракообразное... Удивительная приспособляемость! И поразительная примитивность
воссоздания утраченного. Я разрезаю амебу пополам, но она продолжает жить...
В этот момент Штромберг показался Мышецкому смешным: зачем он пытается блеснуть?
Дело, господа, дело! Понял это и Сущев-Ракуса.
- Короче! - строго приказал он. - Нам сейчас не до философии. Плюньте на амебу и
начинайте прямо с яйца.
Штромберг заметно покраснел от этого окрика, но быстро овладел собою.
- Короче, - сказал он, растворив прохладную устрицу, - примитивность русского
народа требует и примитивных методов руководства им! Нас можно жарить, мариновать,
солить, крутить в проволоку - мы только обновляем при этом клеточки...
Устрица никак не давалась Штромбергу, и Сущев-Ракуса раздраженно прикрикнул:
- Да вытяните ее ложкой, и дело с концом! Короче.
- Сложные органы еще не пристали к нам, - продолжал Штромберг, - но старые уже
отсечены. Мы приспосабливаемся!..
Мышецкий перебил его болтовню - властно и резко:
- Скажите, вы зачем устроили забастовку?
- Я...
Рука вице-губернатора невольно вскинулась для оплеухи. Сущев-Ракуса перехватил его
руку - локоть Мышецкого погрузился в салаты.
- Князь, князь! Что вы, князь?
Недоеденная устрица Штромберга очутилась на полу и противно пискнула под каблуком.
- Мерзость! - выкрикнул Мышецкий. - Зачем вы меня сюда позвали? - Он
повернулся к жандарму: - Полковник, почему я должен сидеть за одним столом с
провокатором?
Штромберг сдернул с себя салфетку, швырнул ее на пол.
- Я все-таки офицер флота, - сказал он. - Лейтенант...
Он направился к выходу, но вслед ему полетела тарелка.
- Вот только посмей, - прошипел Сущев-Ракуса. - Я не посмотрю, что ты в Сингапуре
бывал... Мы не такие занозы из пятки вытаскивали! Вернись и сядь... ты, Витька!
Штромберг остановился.
- Мы не приспосабливаемся, - сказал ему Мышецкий. - Нет, мы активно и честно
участвуем в событиях!
Аристид Карпович вдруг стал целовать Мышецкого в плечико:
- Князь, душа вы моя... Сергей Яковлевич! Да господь с вами, голубчик! Он же сдуру...
Интеллигент ведь! Хлебом не корми - поговорить дай. Вот и ляпнул так, что трава не растет.
Ваша правда, князь: какие мы к бесу амебы? Надо будет, так хоть какого порося сожрем!..
Мышецкий высвободился из объятий жандарма, взял громадный бокал и наполнил его до
краев. Выглотал до дна - весь. Его передернуло:
- Бррр... Что это было, Аристид Карпович?
- Да вы же коньяк хватили, голуба моя.
- Ну и черт с ним. - Мышецкий хлопнул по дивану. - Лейтенант Штромберг,
садитесь! Ваше понимание русского народа меня никоим образом не устраивает. Но...
садитесь.
Штромберг - мрачный - сел. Отпихнул ногой под стол раздавленную устрицу. Бразды
управления разговором взял в свои руки уренский жандарм.
- Потом обнюхаемся и притремся, - грубовато сказал он. - Дело не ждет... Дадим
народцу погулять, а забастовку станем гасить на следующий вторник! Тебе (он повернулся к
притихшему Штромбергу) пропадать не дадим. Авторитет нужен... Сказал, что три копейки
лишние будут - и будут три копейки рабочему классу. Кровь из носу у Монтекки и Капулетти
выпущу, а на своем поставим...
Аристид Карпович долго водил над столом вилкою, не зная, на чем остановить выбор.
Отбросил вилку и рукою взял себе огурчик (любил он огурчики).
- Если мы, - продолжал полковник, затаенно рыгнув в сторонку, - если мы не
отвлечем рабочих от вопросов политики - грош цена нам, господа! Пусть рабочий уткнется в
свою кастрюлю да заводит граммофон, а дальше - ни гуту!
Сергей Яковлевич ощутил себя пьяноватым: коньяк ударил откуда-то снизу, растекся по
всему телу.
- А куда же? - спросил он. - Куда вы их отвлечете?
- Только в область чисто экономических задач. А такие задачи действительно
существуют... Вот этот лейтенант говорил тут о примитивности, да не с того конца начал. А
вы, князь, сразу же и в драку! Тоже нехорошо...
Мышецкий кивнул.
- Извините, - сказал он Штромбергу. - Без працы не бенды кололацы.
- Ничего, - простил тот князя. - Я бил и меня били. Без этого в политике, как и на
флоте, никак нельзя...
- Далее! - продолжал жандарм. - Три копейки - это уже доброе начало. Пусть
рабочие осознают свою силу как экономической организации и все ничтожество работодателей.
Местных саввушек да тит титычей я щадить не намерен. Что они мне - кумовья, сватья?
Плевать мне на них с высокой башни, пусть их трясут как грушу... Так им и надобно!
- Но это еще не все, - деловито заметил Штромберг. - Воспитание рабочих в духе
патриотизма тоже входит в нашу задачу. Православие и народность - вот та закваска, на
которой следует замешивать добрую квашню нашей пропаганды!
- С чего же начнете, господа? - спросил Мышецкий.
- Как ни странно, князь, с выдвижения требования о закрытии публичных домов.
- Не всех, конечно! - добавил Аристид Карпович.
- И части кабаков, - продолжал Штромберг.
Сергей Яковлевич недоверчиво хмыкнул:
- Занятно! Хотя... Да, в этом что-то прощупывается!
Сущев-Ракуса, просияв, подлил ему вина:
- Пейте, князь. Это еще не все... Штромберг, расскажите о читальнях для рабочих.
Штромберг охотно рассказал:
- Рабочих надо сомкнуть вокруг общества трезвости. Создать в городе чайные,
проводить лекции в нужном нам духе. Маркса мы подменим Струве, и от "Капитала" один
переплет останется... Мы откроем глаза народу, что если враг и существует, то это -
стяжатели-капиталисты, пьющие кровь из груди рабочего!
Палец жандарма снова гордо реял над закусками.
- Но, - сказал Сущев-Ракуса, - ни в коем случае не правительство. Князь, обратите на
это особое внимание. Как облеченный доверием власти, вы...
- Я понимаю, - кивнул Мышецкий согласно.
- Спокойствие Уренской губернии будет обеспечено изнутри, - внушительно заключил
полковник. - И ваше губернаторство воссияет! Воссияет, - повторил жандарм упоенно.
Сергей Яковлевич размашисто отодвинул от себя тарелки, лег локтями на стол.
- Вы, кажется, опьянели, князь?
- Нет, полковник.
- Ну, так скажите - что вы думаете?
- В основе я согласен. Кое-что мне просто нравится в этом. Читальни, чайные, закрытие
кабаков... Хорошо! Я всегда был врагом спаивания народа. Я писал об удешевлении чая...
Штромберг невольно подался вперед, ища одобрения:
- Я знал, мы знали, мы не сомневались, что вы поддержите нас, князь!
- Но... - Мышецкий пошевелил перед собой пальцами. - Пока вам удалось, господа,
вовлечь в свое экономическое движение только кожевников и мясников. Люди эти по своему
духу чем-то перекликаются с теми бугаями, которых возглавляет господин Атрыганьев... Так
ведь?
- Предводитель ни при чем. Н
...Закладка в соц.сетях
