Жанр: Электронное издание
Pikul-19
...е даже не знают, что на Руси есть такое Свищево поле.
Он вытер слезы. Огляделся. Что ему надо здесь? Зачем он приехал?
Острой болью резануло висок. Странная боль.
- Вот и воздалось мне! - сказал Мышецкий.
...Между холерным бараком и кладбищем еще долго блуждали детские тени с
измазанными землей губами.
3
Бал в Дворянском собрании открылся торжественным полонезом. С белокаменных хоров
обрушилась музыка, и Уренская губерния показала, на что она способна...
В первой паре выступал сам Влахопулов с генеральшей Аннинской, дородной и
величавой.
Во второй паре шли Мышецкий с ликующей Конкордией Ивановной Монахтиной.
Третью пару составляли Алиса с Иконниковым-младшим.
Атрыганьев бережно нес перед собой кончики пальцев обворожительной княжны Додо.
Нежно-звякающий Сущев-Ракуса предпочел избрать для себя солидную вдову Суплякову,
обомлевшую от внимания жандарма.
Прокурор - с госпожой полицмейстершей.
Полицмейстер - с госпожой прокуроршей.
А дальше - скакала и пыжилась мелкотравчатая сошка. Округлив брюшко, выступал
Пауль фон Гувениус в паре с жердиной по названию Бенигна Бернгардовна Людинскгаузен фон
Шульц, и замыкал эту уренскую фалангу Осип Иванович Паскаль, выбитый Мышецким из
службы по грозному "третьему пункту"...
После танцев, на импровизированной эстраде состоялся смотр губернских талантов.
Девица Розалия Альбомова с чувством и выражением прочла стихи г-жи Болотниковой
"Рассуждение моего дворецкого":
- Скоро свечка так сгорает? -
Ванька, слышу я, спросил. -
Видно, барыня читает
Все Глафиру да Камилл.
Да, убытку в этом много...
Генеральша Аннинская сразу же фыркнула:
- Где она выкопала этот хлам?
- Из "Капища моего сердца", - блеснул Мышецкий знанием литературы.
Потом три племянника вдовы Супляковой (многотелесые гимназисты, стриженные под
гребенку, с большими разухабистыми ушами) исполнили хором мелодекламацию:
Заинька у елочки попрыгивает,
лапочкой об лапочку поколачивает.
"Экие морозцы, прости, господи, стоят,
елочки от холоду под инеем трещат.
Лапочки от холоду совсем свело..."
- Ишь, косые! - сказал кто-то, восхищенный. Племянники запнулись и быстро
покраснели.
- Дальше! - раздался рык Влахопулова.
Из первого ряда грозно подсказала вдова Суплякова:
"Вот кабы мне, зайке..."
И племянники обрадованно подхватили:
"Вот кабы мне, зайке, мужичком побыть,
вот кабы мне, зайке, да в лаптях ходить.
Нынче мужички-то хорошо живут,
нынче мужичкам-то эту волюшку дают -
волюшку-свободу, волю вольную,
что на все иди четыре стороны:
на одной-то - хлебца не допросишься,
на другой сторонушке - наплачешься..."
Влахопулов стал и погрозил Чиколини пальцем:
- Чей стих?
- Господина Николая Берга, - ответил полицмейстер.
- Проверяли? - спросил Влахопулов в открытую, не стесняясь публики.
- Цензурой пропущено. Я-то при чем?
- Оставьте! - вступился Сущев-Ракуса за племянников, пожимая ручку вдовы
Супляковой. - Я знаю точно: стихи одобрены министерством народного просвещения.
- А напрасно... - И Влахопулов сел.
Сергей Яковлевич посмотрел сбоку на жену: Алиса восседала, сложив на коленях руки,
ладошками кверху. Внимательно прислушивалась ко всему происходящему, еще плохо
понимая по-русски.
Тогда он повернулся к генеральше Аннинской:
- Глафира Игнатьевна, не уйти ли нам с вами?
- Погодите, князь. Я до колик обожаю простонародные позорища...
Качучу с цветными шарфами, исполненную женами офицеров уренского гарнизона,
остались досматривать сами же офицеры. Остальная публика уже потянулась в буфет,
привлеченная грохотом бочки с виноградом, прибывшей в дар дворянству от щедрого Бабакая
Наврузовича, владельца "Аквариума".
Мышецкий провел через весь зал генеральшу Аннинскую:
- Как вам понравилось "Рассуждение моего дворецкого"?
- Поразительно глупо, князь... Кстати, - напомнила Глафира Игнатьевна, - вы знаете,
что на сто двадцатой версте насыпные работы почти приостановлены?
- Вот как?
- Но мой Семен Романович ведь писал вам об этом. Следует обратить внимание, князь!..
Для лучшей части уренского дворянства был накрыт отдельный стол на сорок персон.
Сажали по билетам. Электричество здесь потушили - горели, потрескивая, свечи. Фон
Гувениусы к "лучшей" части дворянства не принадлежали, но одного из них (а именно -
Павла Ивановича) протащила за своим шлейфом Бенигна Бернгардовна Людинскгаузен фон
Щульц.
Мышецкий, косо посматривая, спросил Сущева-Ракусу:
- Что делает эта мегера в нашем Уренске?
- Неудачные аборты нашим дамам, - пояснил жандарм. - Не мое это дело, а
Чиколишкино.
- Тоже неплохо. Если раньше губила больших детей, то теперь она убивает их в самом
зародыше...
Стены банкетного зала украшала галерея портретов былых уренских губернаторов,
властителей уренских душ и земель. В хронологическом порядке выстроились парики и
камзолы, постепенно сменяясь фрачными сюртуками и галстуками; последним замыкал
галерею сам Влахопулов с лентой Белого Орла через плечико, бывший генерал-майор, а ныне
статский советник.
Атрыганьев постучал вилкой по бокалу, призывая внимать ему.
- Дамы и господа! - сказал предводитель. - В лице нашего губернского начальства мы
имеем два возраста государственных мужей - старого и молодого... Нет слов, чтобы выразить
благодарность нашему дорогому Симону Геракловичу за его многолетние труды на благо и
процветание нашей губернии! Великий монарх, оценив его службу, вскоре с высоты престола
призовет его к новым высоким доблестям...
- В сенат, господа, в сенат! - уточнил Влахопулов, придвигая к себе бочонок с икоркой.
Атрыганьев широко размахнулся бокалом:
- Но мы не забудем нашего доброго Симона Геракловича! И пусть одна из улиц нашего
города отныне станет называться улицей сенатора Влахопулова... Уррр-а!
Восторженный гул прошел над розовыми балыками, на бочатами с разносолами. Из
богатых рам завистливо взирали на закуски усопшие властители Уренска, хорошо знавшие во
времена оные вкус в еде и питии.
Поднялся губернский архитектор Ползищев и развер1гул бумажку с заготовленной речью.
- "Посмотрите на эти лики, дамы и господа! - прочитал он (и все невольно посмотрели
один на другого). - Вот они, великие предшественники, неустанными трудами воздвигавшие в
поте лица своего благополучие уренского дворянства... Вот они, ближние нам по времени
начальники и благодетели! Среди таковых мы уже можем лицезреть изображение нашего
дорогого Симона Геракловича!"
Не довольствуясь портретом, все посмотрели и на живого губернатора, зачерпнувшего как
раз грибков на свою тарелку.
- Да будет вам, - заскромничал Влахопулов. - Неужто не надоел вам еще?..
- Приготовьтесь, - шепнула Аннинская Мышецкому, - сейчас и вас показывать
станут.
- Что поделаешь, без працы не бенды кололацы!
- "Не в укор Симону Геракловичу, - продолжал губернский архитектор, - все же надо
признать, что наш молодой вице-губернатор многое сделал за этот короткий срок. Вспомните,
господа, хотя бы устройство мостовых!"
В конце стола кто-то глухо простонал, как от боли.
- "Но почему мы не видим здесь его достойного изображения? - воскликнул уренский
Палладио и снова уткнулся в бумажку: - Да, почему? - вопросил он с пафосом. - Почему
великие мастера кисти, хотя бы Репин или Бодаревский, до сих пор не отобразили его на туго
натянутом холсте, этом благородном материале? И здесь, в присутствии лучшей части
уренского дворянства, мы заверяем вас, дамы и господа, что портрет князя Мышецкого вскоре
украсит стены благородного собрания!"
- Браво, князь, браво! - захлопали дамы. Мышецкий, стыдясь смотреть на Додо, кратко
ответил:
- Благодарю вас, уважаемые дамы и господа! Пью за ваше и особо за здоровье
почтеннейшего Симона Геракловича...
Влахопулов оставил свои грибки и широко размахнулся для отеческого поцелуя.
Чиколини дал знак на хоры - и музыка исполнила туш. Облобызав своего преемника,
Влахопулов строго заметил собранию:
- Вы его тут не обижайте... без меня! Я прослежу мне из сената далеко видать будет.
На это предупреждение дворяне бодро откликнулись звоном ножей и вилок. Захлопали,
выскакивая, пробки. Появились первые пьяненькие и глупенькие. Конкордия Ивановна еще
больше похорошела от вина. Додо пила наравне с Атрыганьевым, быстро мрачнея под хмелем,
и Мышецкий, уловив момент, шепнул ей:
- Остановись, Додушка...
Монахтина вскоре вышла из банкетной в зал, поискала кого-то глазами и смело
направилась к Иконникову. Крепко стукнула его по плечу собранным веером:
- Мой друг, ты кое-что нашел, а я кое-что потеряла.
- Объясни, милая.
- Что ж, пожалуй!.. Осмотрись вокруг - и запомни глаза женщины, которая смотрит на
тебя влюбленно.
Геннадий Лукич поднялся и оглядел зал. Алиса Готлибовна стояла за столом лотереи,
среди букетов и фарфоровых китайцев, и Геннадий Лукич перехватил ее избегающий взгляд.
- Случайность, - сказал он и снова сел. - Ты, Конкордия, всегда умеешь улавливать
случай.
- Так научись и ты, дружок.
- Перестань. Никогда этому не поверю. Чтобы княгиня, урожденная баронесса Гюне фон
Гойнинген и... я, пусть даже первой гильдии!
- Глупый, - сказала женщина с упреком. - Поверь мне: женщина всегда только
женщина, и - не больше!..
Монахтина с треском раскрыла веер и, поддерживая пышный бок платья, удалилась.
Сначала она заглянула в буфет. Не мешает проверить - что там?
Трезво-спокойный Ениколопов угостил ее виноградом прошлого урожая, пересыпанным
опилками.
Монахтина вытерла одну, ягодку, раскусила ее на белых и ровненьких зубах:
- У-у, дрянь-то какая!
- Зато даром. Мы, дворяне, ведь это любим.
Конкордия Ивановна подластилась лисичкой:
- Вадим Аркадьевич, слышала я, что вы дворянин очень древнего рода?
- Да, мой предок, вшивый татарин Ениколоп, выехал на Русь из Золотой Орды - как раз
из этих мест, где ныне благоденствует Уренская губерния.
- А почему вы не князь? - спросила женщина.
- Видите ли, дорогая, - серьезно пояснил эсер, - мой пращур имел неосторожность
выехать на Русь зимою. Кто выезжал летом - тому давали княжество, а кто выезжал зимою -
того одаривали шубой. С тех пор я нигде и никогда не мерзну. Однако что это вас так
заинтересовало?
- А ведь вы могли бы тоже стать губернатором! При вашем уме и родовитости...
- Зачем мне это? - возмутился Ениколопов. - Мне более нравится быть губернатором
подпольным.
- Что-то я не замечаю плодов вашего управления Уренской губернией, - хитренько
сощурилась Конкордия Ивановна. - А хотелось бы понаблюдать...
Рука хирурга больно и крепко стиснула запястье уренской куртизанки. Стрельнул он в нее
глазами, сказал шепотком - страстно:
- Еще увидишь...
Тем временем за картежными столами началась игра. Симон Гераклович, слегка осоловев,
с хрустом распечатал свежую колоду. Справа от него уселся Такжин, слева - архитектор, и не
успели они опомниться, как напротив губернатора уже сидел Осип Донатович Паскаль.
- Штоссик? - сказал он, потирая ручки. - По маленькой?
- Прыток ты, брат, - недовольно заметил Влахопулов. - Затем и бьют тебя. И еще бить
будут... Ну, сдаю, господа!
Раз, два, три, четыре, пять - Паскаль равнодушно загреб картишки, не спешил раскрыть
их. Когда Генрих фон Гувениус робко приблизился к игрокам, запрещенный штосс был в
разгаре.
Денежки - крест-накрест - передвигались по сукну.
- Еще, - сказал Влахопулов и подсунул под шандал еще одну бумажку в двадцать пять
рублей достоинством.
- И я прибавлю, - вздохнул поклонник Ренессанса...
На родственника вице-губернатора не обращали внимания. Видали, мол, таких - барахло
собачье! Ты, мил человек, сначала заяви себя, чем можешь. А заявишь - тогда мы с тобой и
разговаривать будем.
Трудно - ох, как трудно! - заявить о себе коллежскому регистратору. Оттого-то
пристроился фон Гувениус за спиной Паскаля, как мышка, и ни во что не мешался.
Помалкивал.
Заметил только про себя, что держит господин Паскаль в руке восьмерку.
Влахопулов сказал:
- Туз дан... А - валет? Так. Ага, восьмерка бита!
- Господа, у кого восьмерка? - спросил Такжин. Паскаль не вздрогнул, только
перевернул карту на ребро.
Задумчиво постукивал ею по сукну, и фон Гувениус начал покрываться липким потом: в
руках Осипа Донатовича была уже... шестерка.
- Штосс! - сказал архитектор. - Дама сдана... Шестерка бита, господа.
Но теперь в руке господина Паскаля была уже семерка. Щелчком он выкинул ее перед
игроками, приподнял шандал и самым преспокойным образом переложил себе в карман
выигрыш.
- Везет же! - заскорбел Такжин. - У меня вон, - раскинул он карту, - а тут... ну
хоть плачь!
- Может, еще разломим? - предложил Паскаль и потянулся над столом, чтобы
раскурить от свечей сигару...
Потрясенный этим чародейством, фон Гувениус вернулся в буфет, сказал братцу:
- Пауль, ты знаешь, что я сейчас видел?
И он на ушко рассказал братцу о тех чудесах, которые производит с картами титулярный
советник в отставке.
- Ой-ой-ой! - испугался тот...
Сущев-Ракуса в это время обволакивал вдову Суплякову признаниями о тяготах своей
лихой службы:
- Я видел столько людской подлости, мадам, столько корысти, что отныне мне трудно
верится в искренность. Даже женскую, мадам!
Но вот в зале возникло какое-то перемещение фигур, и оно не ускользнуло от ястребиного
жандармского ока. Аристид Карпович быстро вскочил, нежно звякнув шпорами:
- Одну минутку, мадам! Извините...
Он заметил, что Паскаль оторвался от картежного стола. Но тут титулярного жулика
перехватила Конкордия Ивановна, мимоходом шепнула:
- Не болтайся без дела... Немчики в буфете даровой виноград сосут. Видать, небогаты.
Приласкай их... Понял?
Осип Донатович двинулся в двери буфета, но дорогу ему загородила выпуклая грудь
полковника.
- Ты что же это, мерзавец? - прошипел Сущев-Ракуса, заталкивая титулярного в
угол. - Я с тобою по благородству, а ты... Забыл, кому обязан!
- Аристид Карпыч, я сказал - значит, принесу.
- Смотри, Еська, - погрозил жандарм, - я тебя на чистую воду-то выведу. В мутной
плаваешь, а в чистой потонешь. Всю губернию в мешке продай, но меня не проведешь...
- Аристид Карпыч, у меня для вас уже отложено. Мелочи вы не любите - так я
четвертными постарался!
Паскаль проскочил в буфет, взял бутылку шампанского.
- Молодые люди! - позвал он близнецов фон Гувениусов. - Что же вы не подходите?
Для вас хлопочу...
Он щедро наполнил три бокала. Настроение у Паскаля, невзирая на угрозы жандарма,
было преотличное. Только что он облапошил Влахопулова на целых двести рубликов. Старый
дурак выложил их без оглядки.
- Ну а за князем-то каково вам живется? Накладно ли, сытенько ли? - спросил Осип
Донатович.
Слова - русские, но смысл их с трудом доходил до кузенов вице-губернаторши.
- Э-э-э, - протянул Паскаль, догадываясь. - Да вы, я вижу, по-русски-то не ахти как!
Плохо еще говорите?
- Да, плохо, - приуныли фон Гувениусы.
- Ну, это и лучше! Меньше бить будут... Россия к немцам всегда - с превеликим
почтением! Ваше здоровье, канцлеры!
Осип Донатович посмотрел на их животики, выпирающие из-под клетчатых жилетов:
- А вы щекотки не боитесь? - И он похлопал каждого.
Близнецы взвизгнули. А добрый дяденька, маг и волшебник, открывал перед ними
заманчивые горизонты Российской империи.
- Вот вы, Павел Иванович, - говорил Паскаль, - слышал я, что вам предложили
службу в комитете по борьбе с саранчой. Так что же вы отказались?
- Сергей Яковлевич не любит нас. Он решил смеяться над нашим матрикул. А мы -
тоже дворяне. Из крестоносцев!
- Ну и плевать, что вы крестоносцы, - небрежничал Осип Донатович, завоевывая
сердца. - А саранчу надо приберечь. Дело-то - выгодное! Вон генерал Цеймерн (тоже из
крестоносцев) на саранче только и вылез в люди.
- Как же? Как же?
- Да очень просто... Помял в прошлом году саранчу под Астраханью, а сейчас уже
членом Государственного совета стал. В звездах ходит. В автомобиле ездит. Задавит таких, как
мы, словно котят, и даже не оглянется...
Сергей Яковлевич, между прочим, помог жене разобраться в билетиках лотереи, отошел
потом в затемненный угол, раскурил сигару. И взгляд его отвлеченно застыл на черном
квадрате окна, за которым едва угадывались машущие ветки деревьев.
Стало на миг печально. Но - что это?..
Прямо на него, прильнув к стеклу, смотрело из уличной темноты чье-то разбухшее лицо.
И в памяти сразу возник тот день, когда сколачивались плоты на реке, - тогда вынырнуло
перед ним чуть ли не это самое лицо с венком тины на голове.
- Убирайся! - крикнул Мышецкий и швырнул - через открытую фрамугу -
дымящейся сигарой в призрака.
Но это был живой человек. Тень его наклонилась к земле, и огонек сигары, описав яркую
дугу, вдруг отчетливо всхлипнул от обжадавелой затяжки.
"Что за ерунда!" - удивился Мышецкий.
Грянула музыка с хоров. Влахопулов танцевал с девицей Альбомовой - на радость
родителям этой девицы. Сергей Яковлевич подошел к Сущеву-Ракусе, взял жандарма за руку,
словно искал в нем поддержку во всех своих сомнениях.
- Смотрите, - сказал он, - как лихо отплясывает наш почтенный губернатор!
- Пусть пляшет, - со значением ответил Аристид Карпович. - Вот я ему приговор
поднесу на подпись, и веселье сменится печалью...
Есть вещи, которые непростительно забываются. Так случилось и с насыпными работами
на сто двадцатой версте. Когда хватились драться, то было уже поздно махать кулаками.
Случай с забастовкой степного "люмпена" примечателен тем, что именно с этого момента
началось как бы вторичное сближение князя Мышецкого с жандармом.
Срочно было созвано совещание, на которое пригласили и командующего Уренским
военным округом - генерал-лейтенанта Панафидина. Маленький, рано состарившийся,
желтый от хины, генерал-"сморчок" (как звали его в губернии) прокричал резким, стальным
голосом:
- Армия существует для защиты отечества! Никто не вменял ей в обязанность
карательные функции. Вопросы экономики не разрешить силой штыка!.. И мне здесь нечего
делать, господа. Не понимаю - зачем вы меня позвали?
Бренча длинной шашкой, Панафидин выбрался из-за стола и покинул совещание. Только
ветерок прошел по залу, когда захлопнулись двери за генералом-"сморчком".
"Так, этот человек для меня ясен", - подумал Мышецкий и, выждав тишины, заговорил:
- Насколько мне известно от Семена Романовича - я имею в виду генерала
Аннинского, - насыпные работы находятся на откупе у дорожных духанщиков. Масса рабочих
- неорганизованна и примитивна в своих требованиях. Это должно облегчить нашу задачу.
Труднее разговаривать с заводским пролетарием, - он вспомнил встречу с рабочими депо, -
но с этим сбродом разговор будет короткий!
Какой же это будет разговор - Мышецкому не дал досказать Влахопулов:
- Абсолютно согласен с вами, князь. Разговор короткий! Пошлем туда взвод казачат,
выпорем каждого пятого и сдадим дело в архив.
Чиколини был другого мнения:
- Выпороть всегда можно, ваше превосходительство, благо они уже не раз пороты. Но...
- Что - но?
- Духанщики...
- Что - духанщики?
- Духанщики-то, говорю, тоже не святые. Заодно бы и их, хотя бы через десятого - на
одиннадцатом... Их бы тоже подкрепить с заду надобно! Совсем уже заворовались. Оттого и
насыпи ползут под шпалами. На живую нитку гонят дорогу.
Несколько раз взоры присутствующих обращались в сторону Сущева-Ракусы, но
полковник терпеливо отмалчивался, очевидно, уже давно имея собственное мнение. А
говорилось тут много, даже очень много. Начальство-то рядом, и каждому хотелось показать,
что он тоже не дурак. И клеили варианты усмирения - один нелепее другого...
Наконец Сергею Яковлевичу надоело это.
- Господа, - сказал он, - так мы только будем муссировать вопрос, а время не ждет. Я
не склонен посылать на сто двадцатую версту голубя мира, но и церемониться с этим сбродом
тоже не будем!
И тогда Аристид Карпович спросил его с ухмылкой:
- Что же вы предлагаете конкретно, ваше сиятельство?
Но конкретно Мышецкий ничего не мог предложить: забастовка при тех условиях, в каких
она возникла, далеко в степи, где все на откупе у воронов-духанщиков, - этот вопрос был
неясен. Кроме общих, ничего не значащих фраз, Сергей Яковлевич - к стыду своему - ничего
не мог ответить жандарму.
- Таково мое мнение, - закончил он.
И с неудовольствием заметил, что жандарм похоронил где-то в своих усах ядовитую
усмешку.
- Сергей Яковлевич, - сказал Влахопулов, - вы лучше всех других поняли положение.
Вам, мой милый, и карты в руки... Поезжайте с казаками! На вашу ответственность...
"Вот те раз, - удивился Мышецкий. - Договорились!" Только тогда вступил в разговор
Сущев-Ракуса.
- Не нужно никаких казаков, - начал полковник уверенно. - Перепори, господа, завтра
хоть всю Россию - умнее Россия не станет. Дайте мне сюда эту ведомость. Сколько там на
насыпи землекопов?
Посмотрел и отбросил ведомость:
- Триста с чем-то... всего-то? Где бухгалтер?
Позвали бухгалтера.
- Каков средний заработок землекопа?
- В среднем? - склонился тот.
- Да, в среднем. За последнее время.
- Сие трудно определить, господин полковник.
- Умники! - вдруг сочно выговорил жандарм и встал. - Бунтуют рабочие, и правильно
делают, что бунтуют... Что же требовать внимания к ним от скорпионов-торгашей, ежели даже
главный бухгалтер управы не ведает в расчетах!
Кобзев осторожно подал голос:
- Если вас, полковник, интересует недельный заработок, то я смогу сказать... Только это
для земляных работ в средней полосе России.
- Черт с ним! Будем расплачиваться по средней...
Иван Степанович назвал сумму, и жандарм тут же ловко подсчитал на клочке, сколько
требуется денег. Повернулся к бухгалтеру:
- Через десять минут деньги должны лежать на этом столе. Да не вздумайте тащить в
ассигнациях. В степи - не разменять. Сыпьте мелочью...
Бухгалтер убежал. Сущев-Ракуса саркастически улыбнулся и крутанул ус. Неожиданно
отвесил легкий поклон в сторону Кобзева:
- Вам спасибо, господин статистик. Поддержали...
Влахопулов хрипло шепнул Мышецкому:
- Ради меня, поезжайте вместе с полковником. А то у нашего жандарма иногда бывают
опасные завихрения в масонство!
Аристид Карпович умно посмотрел на губернатора.
- Правильно, - сказал он. - Я и сам хотел попросить Сергея Яковлевича, чтобы он
сопутствовал мне. Все-таки, согласитесь, господа, я власть карающая, а здесь нужен
миротворец!..
В дорогу захватили три бочки вина и полный вагон чуреков. Неслись, пренебрегая
опасностью, со скоростью семьдесят верст в час.
Два вагона позади паровоза, вперед тендером, лихорадило от вибрации. Стонали под
колесами рельсы, звенели в окнах стекла.
Два человека на паровозе - два человека в вагоне.
Вино, чуреки, деньги...
А вокруг - степь, степь, степь.
Дымно, пыльно, жарко.
Сущев-Ракуса прикуривал одну папиросу от другой, его болтало от тряски, как тряпичную
куклу. Он спросил Мышецкого совсем о постороннем:
- Что вы там задумали с Иконниковым? Журнал издавать, что ли?
Сергей Яковлевич, пригнувшись к уху жандарма, в грохоте и вое летящего поезда,
втолковал ему свою мысль о сборнике в пользу голодающих.
- А что за писатели? - так же крикнул жандарм. Мышецкий назвал несколько имен:
Ясинский, Соколова, Каплунов-Уманский, Винницкая, Кауфман, Оглоблин, Дорошевич...
Состав, проскрежетав тормозами, остановился. В тишине, прерываемой шипением пара,
Сущев-Ракуса ответил:
- Писателей стало - как собак нерезаных. В навоз плюнь - попадешь в писателя. А
пишут - читать не успеваешь. И все какие-то новые...
Начальник дистанции, растерянный и жалкий, поднялся в вагон. Жандарм наорал на него
безо всяких предисловий:
- Милостивый государь! Что у вас тут творится? Так нельзя вести дела с рабочими. Всю
губернию мне взбаламутили... у вас хоть один духанщик есть сейчас под рукою?
- Один найдется.
- С головой его мне, - велел Сущев-Ракуса. - Выдайте... Без крови на этот раз не
обойдется. И срочно созывайте рабочих. Чтобы переводчик был... Быстро все!
Начальник дистанции кубарем выкатился из вагона, а Сергей Яковлевич спросил:
- Зачем вам этот духанщик?
- Выпорю, - кратко ответил жандарм. - Выпорю и отпущу с миром: иди, миляга...
Вокруг поезда с начальством собралась громадная толпа голытьбы. Пожалуй, тут не
триста с чем-то, а побольше...
Русских лиц Мышецкий почти не различал в этой толпе - характерные скулы, глаза
щелками, рваные халаты и тюбетейки. В руках - мотыги, похожие на оружие. Где-то в
отдалении бойко пересыпалась птичья речь китайцев. Аристид Карпович подсказал сбоку:
- Начинайте! Быка за рога - и дело с концом. А я покачу бочки...
Мышецкий поднялся на груду шпал:
- Произошло обидное недоразумение, - сказал он, резко сдернув пенсне, словно
опуская забрало. - Губернское управление, учитывая требования дороги, сочло своим
непременным долгом...
Сущев-Ракуса взбежал на шпалы, почти грубо оттолкнул вице-губернатора в сторону.
- Что вы, князь? - сказал он ему. - Разве же так надо разговаривать? Уступите уж
мне...
Полковник выгнулся над шпалами, словно его переломили пополам, и вдруг злобно
рявкнул в это скопище халатов, тюрбанов и тюбетеек:
- Сволочи! Вешать буду...
Мышецкий вздрогнул - что он, с ума сошел? Толпа глухо зароптала. Острые мотыги,
отточенные в земле до слепящего блеска, сверкнули над людьми клинками.
- А ты давай не галди! - продолжал полковник. - Я точно сказал: вешать буду всех
духанщиков, как собак. Пусть только попробуют обидеть вас - честных бедняков, которые в
поте лица своего... И вот, пока я не кончил говорить с вами, ребята, духанщика Мамукова буду
сечь за все плохое, что он сделал для вас...
Оказывается, у жандарма все было наготове. Взмахнул он рукою:
- Начи-най!
Блеснул под насыпью зад духанщика, свистнули два ремня, и дико вскрикнул человек под
первым ударом.
- Но мать в вашу... - погрозил Сущев-Ракуса толпе, - вы русского царя не обижайте!
Он уже скорбит сердцем, когда я рассказал ему по проволоке, что вы бросили насыпь... Царь,
он - добрый султан и желает добра всем - и русскому, и калмыку, и киргизу. И тебе,
ходя-ходя!
Истошно орал под насыпью духанщик, простеганный до самых печенок, и Аристид
Карпович
...Закладка в соц.сетях
